Заблудший в полях Элизии

      — Пламя не утихнет, Кирена. Нам ни за что не отстроиться заново. Прошу, мы должны принять их предложение, — горько взмолился Фаенон, сжав сестру в объятиях, едва сдерживая слёзы.              Юная дева в его руках безутешно всхлипывала; её глаза не могли оторваться от зарева полыхающих золотых полей. Чёрное течение уже поглотило и уничтожило их дома. Элизия Эйдес — крохотная деревушка, укромно спрятанная от всего мира, — всё же была настигнута этими тварями. Их тихое поселение — небольшое мирное племя кентавров, — почти не привлекало внимания крупных полисов, а местные жители считались редкими или вовсе несуществующими созданиями — сказками и легендами для детей, не более.              По обе стороны от небольшой группки выживших гордо стояли чужаки, воины из поселения; их острые копья были готовы пронзать врагов, а тяжелые щиты — выдержать удары отпрысков титанов.              Кремносцы.       Бой уже кончился. Могучие воители одолели чудовищ. Порождения Чёрного течения устлали некогда плодородную почву: под грудой расчленённой искажённой проклятьем плоти, которую должен был уничтожить подбирающийся ближе огонь, натекла большая лужа осквернённой крови.              — Я... Можно ли им доверять? — прошептала Кирена ему на ухо. Она осталась на поле боя, желая дать отпор врагам, хоть и неимоверно страшилась.              — Конечно. Они нам помогли. И… их принц дал слово. Мы… некоторые из нас уже согласились. Я… я тоже соглашусь. — Фаенон переплёл их пальцы в замок и ободряюще сжал её ладонь.              Принц Кремноса безмолвно наблюдал за ними издалека. Его пронзительный взгляд был прикован к двум кентаврам, изучая их могучие тела. Полузвери. Их не готовили к войне, и все же они были рождены для битвы: мощные лошадиные ноги, способные идти днями напролет, и крепкие человеческие руки, способные унести любой груз. В его глазах они были идеальным оружием. Каструм Кремнос не мог похвастаться обилием лошадей — их содержание обходилось слишком дорого.              Элизия Эйдес была странным местом. Воинам не было суждено отыскать это селение и его народ. И всё же они здесь. Наверняка, им подсобили Титаны, не иначе.                            Мидеймос коротко улыбнулся, когда элизийцы пришли к нему на поклон. Уговор был предельно ясен: сильнейших кентавров заберут в качестве боевых коней для грядущего похода в обмен на кров для племени. Ничего сложного и ничего такого, о чем стоило бы волноваться. Их научат сражаться, и они станут добротными воинами. В мощи их звериных тел не было сомнений.              Минули дни после того пожара.       Принц своё слово сдержал. Племя проводили в полис, охраняемый самим Никадором. Наконец-то у них появилось безопасное пристанище, где смогут расти их дети и семьи снова познают радость жизни.              И неудивительно, что царь Эврипон пожелал встретиться с Фаеноном лично.              Фаенон был одним из немногих жителей Элизии, поднявших оружие против тварей Чёрного течения. Сильнейший среди своего стада, молодой кентавр в самом расцвете сил. Его ослепительно белая шерсть была символом царской власти у местного народа; его развитые мускулы, легко просматриваемые под светлой шкурой, перекатывались и напрягались с каждым шагом. Человеческая половина была не менее мощной: он мог бы с легкостью нести взрослого мужчину на руках. Меч или копье казались пушинкой для столь могучего существа.              Мидеймос не заставил себя ждать; они встретились в чертогах царских садов под палящим солнцем и ясным небом, благословленным богами. Фаенон не привык к столь прекрасным местам, но, по правде говоря, живописные виды вовсе не трогали его душу. Он уже тосковал по дому: по золотым полям и небольшому озеру, где когда-то его семья купалась и встречала самые теплые рассветы, вдали от всего мира.              Принц в успокаивающей ласке огладил его круп, точно Фаенон был обычным конём. Как у наследника, у него уже был жеребец, что было редкой честью в Кремносе. Фаенон не стал возражать на его касания и лишь согласно фыркнул: он полагал, что людям потребуются месяцы, а то и годы, прежде чем они начнут считать кентавров разумными существами, а не животными.              — Ты не обязан быть моим скакуном, — заговорил принц, — Можешь выбрать любого воина вместо меня, Спаситель. Отец не станет тебя принуждать.              «Спаситель» — милое, а может, и насмешливое прозвище для кентавра, отчаянного настолько, чтобы быть готовым отдать жизнь в битве с отпрысками титанов. И всё же из уст принца это слово обретало почти нежный, успокаивающий смысл.              — Вашим скакуном? Ха! — он усмехнулся, поймав на себе любопытный взгляд принца. С кроткой улыбкой, не затронувшей глаз, он покорно склонил голову, пересилив внутреннюю тревогу. Всё правильно, ему было суждено встать под седло. Стать боевым конём для самого наследника Каструма. Таков был его новый долг — так оберегать свой народ.              — Я буду верно сопровождать Вас, принц Мидеймос. Прошу, научите меня сражаться так, как сражаются воины Кремноса.              Они не медлили ни часа.              Тренировки длились днями, неделями, пока Фаенон, несмотря на свое грузное тело, не научился парировать каждый удар; пока он не сбил принца копытами и не пронзил его грудь самым длинным копьем, какое только нашлось в оружейной, хотя обычно он и предпочитал меч, вращая им вокруг себя с такой легкостью, будто действительно был рожден для войны.              Так он узнал о бессмертии Мидеймоса. Помазанник Никадора — муж, обреченный на вечную жизнь, пока сама Танатос не явится за ним.       Никакое оружие не могло по-настоящему убить его, даже если принц часами истекал кровью, лёжа на сырой земле. В такие моменты Фаенон накрывал его своим массивным корпусом и, силясь развеять тревогу, тихо мычал под нос песню, которую когда-то давно ему напевала мать. Мидей всегда просыпался тихо и незаметно, инстинктивно ласкал бока кентавра, его мощные ноги, а иногда гладил по спине. Фаенон успокаивался, в какой бы ситуации они ни оказывались.       С началом войны тренировки закончились.              Долгие, нескончаемые сражения. «Упоительно» — лишь это слово бы пришло на ум элизийцу, если бы он попытался описать войну. Ощущение собственной надобности, радость от того, что он угождал своему всаднику, когда Мидеймос подбадривал и направлял его в кровавой жатве.              Словно в танце, они сливались в одно целое на поле брани. Прекрасны в своём единстве, они бились как одно неделимое, даже когда Мидей спешивался, дабы самому стать нерушимым щитом для своего боевого коня.              Минуло много месяцев, прежде чем они наконец вернулись в Каструм Кремнос. Празднества в их честь длились днями; всякий воин завидовал хозяину статного жеребца; в народе его прозвали мощнейшим конём Кремноса, великолепным творением самих титанов.              Никто не задавал вопросов Мидеймосу, когда тот ночами скрывался со своим скакуном, надолго уводя кентавра на прогулку в горы.              Это было время, когда с него сбрасывали седло: Мидеймосу нравилось скакать на нем без всякого снаряжения. Таков был древний обычай, помогающий по-настоящему сблизиться с животным, пусть даже Фаенон и не был простой лошадью. В глубине души он оставался всего лишь человеком — и об этом, казалось, забывал даже принц.              Каждый шаг в гору придавал ему сил, несмотря на усталость. О, как Фаенон скучал по простым прогулкам в лесу, по холодному ветру и глубокой темноте, когда путь освещал лишь тусклый лунный свет.              Мидеймос завозился, удобнее устраиваясь на скакуне. Что-то в этом казалось необычным. Что-то было… не так. Прямо там, где спина соприкасалась с телом всадника, возникло доселе неведомое кентавру ощущение.              О.              Это… Это была… Мидей был облачён в алый хитон и, судя по всему, только в него, ни во что более. То, в чём он распознал промежность принца, бесстыже прижалось к его неприкрытой седлом шкуре. И ведь тому неведомо было, какой переполох он устроил в душе бедного кентавра.              Не задумываясь, Фаенон инстинктивно напряг всё тело: непреднамеренно его мышцы обрели каменную твёрдость и из горла Мидея вырвалось низкое мычание, а его бёдра, вторя движениям скакуна, подались вперёд, плотнее вжавшись в чужое тело. Его обнажённые половые губы раскрылись на мощном подвижном корпусе, и принц даже не попытался скрыть довольного вздоха.              Нет. Непреднамеренно ли? Фаенон не мог сказать наверняка — всем его вниманием завладела слабо освещённая дорога. В кои-то веки он был благодарен Мидею за его нелюбовь к разговорам; он знал, что тот не прервёт тишины, покуда кентавр сам не подаст голоса.              Титаны… он чувствовал, как твердеет его плоть. Прежде он никогда не терял самообладания, Мидей стал первым и единственным исключением. Кренящийся к земле под своим весом светлый пенис явственно отяжелел, налившись кровью, и Фаенон взмолился, чтобы всадник не заметил его затруднительного положения. Стыд опалил его лицо, растёкся на плотно утянутую в белое полотно грудь. Он ещё мог спастись от позора.              Взбежав по каменистому склону к скрытому в недрах леса горному озеру, Фаенон немедля бросился в воду, утянув за собой и восседавшего на нём принца. Из рта Мидея полился поток отборной кремносской брани, стоило им оказаться в тускло освещённом холодящем тела потоке.       По крайней мере, ледяная вода поумерила его пыл. И по крайней мере, даже в воде Мидей выглядел невероятно притягательно: тяжёлые локоны длинных волос намокли, как намок и его хитон; едва ли не прозрачная ткань облепила ладное тело принца, позволяя детально рассмотреть вспышки алых узоров на коже. Фаенон любовался принцем. Фаенон боготворил принца.       С тех пор они часто гуляли в молчании, и Мидей неизменно облачался в один и тот же наряд. И часто, оставаясь один в покоях, достаточно просторных, чтобы вместить его исполинское тело, кентавр давал себе волю: поудобнее устраивался на боку и трогал себя. Человеческих рук не хватало, чтобы обхватить широкую плоть целиком — та была слишком велика, и Фаенон мог ласкать лишь самый кончик упругого естества. Гладкая головка и тонкая крайняя плоть чувственно отзывались даже на самые смазанные поддразнивания и неумелые прикосновения, особенно когда он представлял тёплые ладони Мидея на месте своих.       Вскоре, кентавр стал надолго пропадать в лесу, оставаясь наедине с собой: он оттирался о каждую встреченную им твердую поверхность, пытаясь унять неуёмный жар в паху и сердце. Ему не дано было обладать Мидеем. Принц был человеком, а он всего лишь… элизиец. Жеребец. Обычный боевой конь, сколь бы велика ни была его человеческая сила.       Ему никогда не стать равным принцу Кремноса.              Недели слились в единое марево. И вот, после изнурительной прогулки, когда кожа их взмокла от пота, Мидей в одиночестве нежился в студёной воде горного озера. С натянутой на измученном лице улыбкой Фаенон наблюдал за ним, крепко вцепившись в мышцы передних ног.              Поскольку сегодня Мидеймос предстал перед ним полностью нагим.              — Не составишь компанию? — насмешливо спросил принц.              Фаенон не шевельнулся. Его вполне устраивало сидеть на берегу — лишь эта поза позволяла ему хоть как-то утаить свое возбуждение.              — Не хочу, — коротко ответил он, совсем не убедив Мидея, отчего тот наморщил гладкий лоб. Титаны, он не хотел разочаровывать принца. Мидей вновь воззвал к нему, представ во всём своём нагом очаровании его ладного, атлетичного тела. Гулко капая о водную гладь, кристальные капли воды стекали с его мокрых волос и кожи, возвеличивая облик наследника Кремноса в лунном сиянии. Невозможно было отвести взгляда.              Фаенон мог бы убить за возможность быть единственным свидетелем этой красоты, быть его во веки веков — и не под седлом, но сердцем к сердцу.              Он двинулся вперед почти невольно, заворожённый своим всадником, словно моряк, околдованный песнью сирены. Он… жаждал коснуться его. Жаждал заключить его в объятия своих человеческих рук и ощутить живое тепло. Быть может, этой ночью ему будет дозволено вкусить этот чувственный рот? Быть может, он был в праве на вольности. Быть может, он, вопреки всему, стал его достоин...              — Ты… — прошептал Мидей, опуская взгляд на внушительно вздыбленную плоть промеж ног кентавра. Его глаза распахнулись от, как показалось Фаенону, страха.              Нет.              «Не смотри,» — хотел было произнести он, но его губы предательски замерли, скованные стыдом. Он всё испортил. Его изгонят из Каструма, прогонят прочь от принца и его стада.              Как ни странно, Мидей остался. И даже не отверг его, когда глаза Фаенона намокли от невыплаканных слёз — слабость для воинственного народа Кремноса, — от страха потерять человека, ставшего его близким другом.              — Прости, — встревоженно прошелестел Фаенон. С каждым мгновением его хвост всё беспокойнее взметался из стороны в сторону, покуда Мидей не приблизился к кентавру. Вода едва ли омывала его голени, скрывая лишь ступни и часть икр принца.              — Хайкас, — оборвал его Мидей. Хоть слова мужчины были грубы, его лицо сохраняло мягкое расслабленное выражение. Он привычно ласково огладил бок кентавра, но вместо того, чтобы зарыться рукой в короткую белую шерсть, он… повёл её ниже по крепкому корпусу, пока ему не пришлось пригнуться.              Фаенон замер, едва дыша. Неужели принц собрался..? Нет, очевидно, кентавр бредил. Может, он погиб в бою, и это — предсмертный морок?              Широкая тёплая ладонь обхватила его налившийся член, и Фаенон шумно застонал. Он не видел, что человеческий принц делает там, внизу, под его крупом, однако с предельной ясностью улавливал даже малейшее шевеление — лишённый зрения, плотью он чувствовал всё во сто крат острее. Кентавр упивался осторожными ласками увесистой длины; пальцы Мидея проследили вздутые вены, прежде чем подушечками вжались в обильно текущую уретру. С любопытством он приложил усилие, вдавив кончик пальца в узкую щель, и член заметно запульсировал, щедро выталкивая крупные капли смазки в нежную, напористую ладонь.       Бёдра Фаенона непроизвольно поддались вперёд, вслед за вспышкой наслаждения. Теперь принц обрабатывал его обеими руками: размера его ладоней не хватало, чтобы полностью обхватить толстый пенис, и потому он сложил их в приоткрытую дырку, которую заполошно вдолбился элизиец.       — Я видел тебя, — несмотря на положение, звучно усмехнулся Мидей. Едва вслушиваясь, Фаенон заныл и толкнулся в щель между ладоней принца, закатив глаза от удовольствия. Прежде ему не доводилось чувствовать такой истомы, никто до принца не трогал его так – ни человек, ни элизиец. — Видел, как ты прятался, трусишка… А мог бы попросить помочь, Спаситель.       Рот Фаенона дрогнул от затопившего пах удовольствия, когда нечто мокрое и горячее лизнуло устье плоской головки. Титаны… Его язык. Язык Мидея, вылизывающий его член. Он попытался сбавить резвость своих толчков, на что Мидеймос разочарованно рыкнул, и потому… он вновь замолотил мощными бёдрами. Полные губы жадно засасывали в жаркое нутро столько, сколько мог вместить человеческий рот; обилие мутной смазки щедро вымазало лицо принца.       Язык Мидея усердно гонял тонкую кожицу на широком стволе, подлезал под чувствительную крайнюю плоть, оттягивая ту и слизывая с гладкой головки вязкую жидкость с удовлетворенным стоном. Невозможно — как принцу могло это нравиться? Неужели он настолько развратен? Фаенон не мог в это поверить, хоть сам был тому свидетелем. Что ещё он скрывал все эти месяцы?       Он вылизывал, выцеловал и обсасывал всё, до чего мог достать, старался ублажить Фаенона и его внушительное естество; мокрое от собственной смазки и рта принца, то естественно легко скользило в тугой хватке Мидея. Фаенон чувствовал, что долго не продержится — он вот-вот спустит. И всё же он не хотел, чтобы прекрасное сновидение так скоро заканчивалось; не хотел навредить принцу, резким толчком перекрыв всякий воздух.       — Давай, — строгим голосом скомандовал Мидей. Приказ его наездника, его принца, — Мне в рот.       Как бы он хотел увидеть едва различимую в голосе Мидея улыбку.       Член Фаенона болезненно напрягся, непривычный к таким ласкам. Словно повинуясь приказу принца, полные яйца поджались, взмокшая головка запульсировала, и из раздроченной уретры густым потоком полилась теплая сперма, быстро заполнив рот Мидея; тот жадно глотал вязкое семя и давился тем, что проглотить не успевал.              Принц, как и всегда, не сдавался. Он прикрыл глаза; монструозный пенис продолжал извергать горячую жидкость, покрывая его лицо и волосы; семя забивало его рот и нос, не давая вздохнуть, стекало на широкую грудь; его желудок под завязку наполнился семенем элизийца.              — Мидей, Мидей, Мидей, — повторял Фаенон, словно мантру; кентавр едва сдерживался от соблазна поглубже всадить в тугой жаркий рот, взять его так, словно тот — дырка для ебли, в которую можно спустить, а не сливать впустую семя, грязно измазывая своего наездника, разглядеть которого он пока что не мог.              Его прошила дрожь; грузное тело едва держалось на ногах после мощного оргазма. Элизиец осел в воду; сознание затуманилось, а сам он шумно, загнанно дышал, словно во время гона. Никогда прежде он не ощущал такого жара, такого удовлетворённого исступления.              С натужным усилием он снова открыл глаза, не желая упустить прекрасное зрелище, кое из себя представлял его всадник.       Из безвольно широко разинутого рта принца хлынул обильный поток семени, стекая с натруженных губ вниз по взмокшему телу и растворяясь в озере; Мидей судорожно смывал мутную жидкость, отчаянно стараясь вычистить волосы от густой спермы. Та казалось бесконечной: принц протолкнул два пальца глубоко в глотку, и излишки вязкого смени, которым он захлёбывался, поднялись из полного желудка по раздражённому горлу и оказались сплюнуты в прохладную воду.       — Хайкас, — прокашлял принц, словно Фаенон был виновен в случившемся. Он отстранился, скрывшись в ледяной глубине озера, но через пару минут выбрался на берег как ни в чем не бывало.       Фаенон вздрагивал, застыв в безмолвии. Или в беспокойстве, истоме или чём-то ином, чему он пока не мог подобрать названия. Он развел руки в стороны в безмолвном зове, которому Мидей внемлил, приблизившись и прижавшись к Фаенону. Его партнёру. Его равному.                            Не пришлось долго ждать, чтобы Мидей вновь предался своему порочному разврату.       Одним утром элизиец ещё спал на боку, когда кто-то подполз к нему вплотную и тесно обхватил его лошадиную часть. Массивное тело прошило дрожью, стоило чужим рукам приласкать его мех и по-свойски пройтись по незащищённому животу — невероятно чувствительному месту.       Несмотря на трогательную уязвимость туловища, Фаенон не просыпался до тех пор, пока по-человечески небольшие ладони не скользнули ниже, огладив его меж крепких ног, и не начали мять его приподнявшуюся плоть.       — Фаенон, — нежно позвал его чей-то голос, пока сильные пальцы крепко и грубовато сжимали плоскую головку. Ещё не проснувшись, он дёрнулся, инстинктивно вскинув бёдра, и нахмурился, не понимая, что происходит. Нечто невыносимо мягкое и влажное внезапно прижалось к его члену.       Мидей. Мидей согревал ртом его промежность, сидя на полу и наблюдая за тем, как Фаенон содрогался всем телом, шепча какую-то нелепицу и моля о чем-то, чего и сам не понимал. Одеревеневшие мышцы кентавра свело болезненной судорогой, и сквозь пелену дремоты он мог лишь безучастно наблюдать, как принц с едва заметной торжествующей усмешкой обхаживал его плоть. Значит... та ночь у озера — не сон: с того дня они ни разу не заикнулись о случившемся. Фаенон почти убедил себя, что то их свидание было лишь плодом его воображения; потеряв голову от удовольствия, он перепутал фантазии с явью.         Казалось, Мидей намеренно выжидал его первого шага. Искусная провокация, которой Фаенон не понял.       — На спину, — приказал принц с естественностью человека, привыкшего командовать. Времени на пустые разговоры больше не оставалось: их ждал целый день в окружении новобранцев. — Я объезжу тебя, Спаситель.       Объездит? Но как?.. Это было невозможно… О.       Карминовый хитон, подпоясывавший принца, стёк на землю в скромную лужицу ткани. Мидей по-кошачьи плавно взобрался на элизийца, должно быть, пытаясь поудобнее устроиться, как предположил Фаенон, на его нежном, теплом животе.       Однако, принц оседлал его член, сел, тесно зажав плоть между полных половых губ и брюхом кентавра. Сладостное исступление лишило того воли, заставив сознание мутиться под тяжестью человеческого тела. Так пенис Фаенона казался еще больше — длиной с торс Мидея. Зрелище было непристойным, неправильным. Они не должны были этого делать. Они не должны были хотеть этого. У них и не получилось бы: хоть принца нельзя было назвать миниатюрным, Фаенон был выше любого другого элизийца, и так немалых по размеру кентавров. И член у него был толще — он наверняка бы порвал Мидея.       Мысль отозвалась мучительной пульсацией в паху. Как же ему хотелось ощутить жар нутра принца! Мокрые складочки скользили по члену, размазывая по светлой коже их смешанные жидкости: увесистый пенис обильно тёк от развратного зрелища, коего Фаенон и не мечтал узреть.       — М-Мидей, ты мне... Ты мне нравишься, — сбивчиво залепетал он, пряча лицо в ладонях и стыдясь, что признаваться в своих чувствах ему пришлось в самый неподходящий момент. — Но... Я не могу позволить тебе этого сделать, ты... — попытался он остановить наездника.       Изнемогающий от плотской жажды принц в ответ лишь насмешливо изогнул брови. Несмотря на предостережения Фаенона, он повёл бедрами, размазывая смазку и втираясь клитором в член элизийца, напрягающийся на каждое его движение. Чудесно, прекрасно, по крайней мере так он не мог навреди...       Вновь без предупреждения Мидей приподнял бёдра и поблёскивающим влагалищем насадился на массивную текучую головку. Довольный возглас округлил прежде смешливый рот, стоило толстой длине угрожающе натянуть его до предела. Одной, двух, трех секунд хватило Мидею, чтобы бурно кончить. Прозрачная жидкость брызнула на член и живот Фаенона; сумбурный мокрый оргазм, стоило венчику плоской головки раскрыть тугую дырку принца, спазмами сжал чувствительную плоть, в агонии удовольствия заставляя Фаенона спустить внутрь.       Тёплое семя в мгновение наполнило Мидея, потоком достаточно обильным, чтобы волнами напирать на узкую, плотно закрытую шейку матки, просачиваясь в лоно и заправляя его до отказа. Полный спермы низ его живота непристойно и явственно натянулся, являя собой порочную картину, от вида которой Фаенон едва не потерял всякое самообладание. Нет, нельзя — иначе он покалечит принца, а при малейшей неосторожности может и вовсе убить.              С каждым вдохом Мидею становилось всё труднее; он тяжело пыхтел, почти теряя сознание от напряжения. Несмотря на неприятные ощущения, его влагалище всё ещё трогательно поджималось, моля о продолжении, чтобы в него кончили снова и снова, вопреки всем опасностям случки с кентавром. Он густо покраснел, словно готов был потерять сознание под напором монструозного и отнюдь не обходительного члена; тело было напряжено до предела, зубы плотно сжаты, но из горла всё равно вырывался низкий, утробный стон.       Наконец отдышавшись, Мидей с натужным усилием приподнял бёдра, с оттяжкой снявшись с крупной головки, и поток семени бурно побежал по ляжкам, замарав брюхо и бока кентавра. Фаенону было всё равно: он лишь отозвался тихим, сдавленным стоном. Опустошив отяжелевшие яйца, его член обмяк, даже в таком состоянии не теряя своих внушительных размеров.       Мидей вскарабкался на торс Фаенона и, дотянувшись до его человеческой половины, наконец соединился с ним губами в соленом, пьянящем поцелуе, мокрой лаской вылизывая язык элизийца и играясь с ним. Ниточка тягучей слюны натянулась меж их ртов, стоило им отстраниться друг от друга, чтобы глотнуть воздуха. Фаенон с обожанием осмотрел принца. Тот словно обезумел от страсти, взбудоражив кровь кентавра: теперь он хотел увидеть ещё больше этой порочной, развратной стороны Мидея.       — Отныне ты принадлежишь мне. Навеки, — прошептал Мидеймос ему на ухо. Несвойственные слова для принца, который никогда прежде ни о чём не просил. Но в его словах и не было просьбы — исключительно властное притязание.              — Я… Я уже твой, Мидей… Но мы не можем… Ты же знаешь… — снова и снова Фаенон осекался: каждый раз, стоило ему заговорить, принц иступлено прижимался к его губам, пылко вылизывая рот кентавра, пока они оба не начали задыхаться. Мысли спутались, и он окончательно потерял нить собственных рассуждений, став бездумной податливой плотью во власти кремносца.       — Заткнись, — рыкнул Мидей, обвив кентавра сильными руками в нежном объятии, которое никак не вязалось с их недавней примитивной животной случкой, — Я всегда буду тебе доверять, Спаситель. Ты не раз доказывал, чего стоишь.       На языке Фаенона крутилось множество вопросов. В лучшем случае он, возможно, получил бы хоть какие-то ответы. Однако, он больше не проронил ни слова, словно в последний раз наслаждаясь объятиями Мидея. Если бы кто-то узнал, что он сотворил с их наследником… Он понимал, что их уговору пришёл бы конец. Жителей Элизии вновь ждала бы трагедия, виноват в которой был бы только он. Но ведь он — их Спаситель, не так ли?       Шли дни, недели, месяцы.       По утрам принц седлал его промежность, но более не пытался втиснуть крепкое естество его животной части в тугое лоно, потираясь о твердый член мокрой щелью. Фаенон не сводил глаз с влажной плоти Мидея, скользко проезжавшейся по его собственной: аккуратный член жадно поддёргивался, требуя более близкого, плотного трения. Ему было мало — Фаенон слышал это в откровенно недовольных пыхтениях и стонах принца: его растянутая открытая дырка одиноко поджималась, так ничего не приняв в себя. Великодушно Мидей сдаивал вязкое семя кентавра себе на лицо и старался проглотить как можно больше, наполняя густой жидкостью пустой желудок; элизиец не сводил глаз с этого постыдно развратного зрелища. В его взгляде читалось нескрываемое обожание.       Он любил принца так же сильно, как тот любил каждый дигит тела кентавра, без исключения.       Войне не было конца, вскоре понял Фаенон; мгновение мира было слишком коротко. Торжественный гул Кремноса быстро стих, вслед за ним и элизийцев захлестнул траур: как и воины Каструма, многие кентавры и так и не вернулись с поля боя.       И даже на полях сражений, под сенью шатра принца, Фаенон неизменно покорно оказывался на спине отдаваясь во власть Мидея. Его лицо кривилось от мучительного, почти болезненного удовольствия, а сам он не чувствовал ни стыда, ни брезгливости из-за своего вида — взмокшего от солёного пота и горячей крови. Чем больше алой жидкости проливалось в бою, тем острее становилась потребность Мидея. Словно они оба отчаянно хотели забыть всё, что видели и пережили, и пытались с головой утонуть в сладком вожделении.              Благословлённые самим Раздором, кремносцы не знали поражений. И всё же потери были неизбежны.              Траур Мидеймоса по матери длился месяц. Горго пала в бою с отпрысками титанов во время их набега на прилегающие к Каструму земли.       С того момента принц не покидал покоев Фаенона. Из груды простыней он устроил мягкое ложе на подобии гнезда, куда более просторное и глубокое, чем его обычная постель, чтобы кентавр мог разделить это ложе с ним.       Фаенон окружал принца своим крупным, горячим телом. С тихим, печальным напевом он натягивал на человека побольше тёплых покрывал, и на губах его замирала утешительная улыбка, полная грусти. Ещё никогда ему не доводилось видеть Мидеймоса таким разбитым.       Несмотря на всеобщую скорбь, стойкость кремносского народа нельзя было сломить. Следуя обычаям, тела павших воинов укладывали в погребальные лодки и отправляли в последний путь в морские воды, где предавали огню, дабы их души воссоединились с Танатос в загробном мире и в конце концов обрели долгожданное перерождение.       Мидеймос, его дорогой Мидей… Он делил своё горе только с Фаеноном — с элизийцем, с чужаком. Фаенон давно знал горечь утраты: его родители погибли много лет назад из-за несчастного случая, о котором он не желал вспоминать. Теперь кентавр тихо и незаметно скорбел о Горго; за свою жизнь он пролил слишком много слёз над тем, чего не мог изменить.       — Я буду вечно мстить Чёрному течению, — прошептал Фаенон так тихо, что принц едва мог его услышать. Мидей тихо вздохнул, прикрыв глаза и нахмурив брови. Он не желал говорить: вместо этого он уткнулся в тёплый живот кентавра, прижавшись щекой к светлому меху, и принялся осыпать кожу Фаенона невесомо мягкими щекотливыми поцелуями, в безмолвной благодарности.       Союзный договор между двумя народами не обязывал элизийцев быть в вечном услужении Кремносу: как кончится война, они будут вольны делать, что пожелают, пока скверна не вернётся на земли Каструма. А до тех пор кентавры возведут новое поселение неподалеку от их покровителей, навеки защищённых от Чёрного Течения самим Никадором.       Так они и спали, тесно свернувшись в гнезде из одеял. Фаенон великодушно притворялся, что не слышит приглушенных всхлипов, которые принц так отчаянно пытался скрыть.                     Спустя несколько дней после окончания траура Фаенон возвращался в свой шатёр с кремносским детским словарём в руках. Раз уж он собирался остаться в Каструме, стоило выучить основы языка, хотя бы пару предложений. Ему было любопытно, как отреагирует на его кремносский Мидей; кентавр с нетерпением ждал возможности похвастаться перед принцем тем, чему научился.       Подойдя ко входу в жилище, элизиец заметил, что дверь была слегка приоткрыта, что показалось ему странным, однако эта мысль не задержалась в его голове надолго. Войдя внутрь, он беглым взглядом окинул ворох одеял, желая лишь поскорее провалиться в сон. На завтра у них с Мидеем были планы: они должны были вернуться на берег, где когда-то они часами смотрели на охвативший ладью погребальный огонь, пока та не исчезла в бескрайнем океане. В этот раз они собирались принести цветы и гранаты, чтобы почтить память усопших.              Вдруг безмятежность тишины шатра прервал негромкий шёпот: едва различимый, знакомый голос нежно произнёс его имя.       Полностью обнажённый Мидей пышной грудью приник к стоявшей неподалёку клинии, разложенный и открытый, словно он нарочно красовался перед кентавром своим здоровым румяным телом. Элизиец невольно засмотрелся, взгляд прочертил путь от крепкой спины к широко разведённым ляжкам, меж которых принц вжимал свои ладони. Глаза Фаенона распахнулись, стоило ему понять, чем именно Мидей был занят: широкий и впечатляющий в своей длине стеклянный фаллос распирал дрожащий и обычно не такой растянутый анус, проталкиваясь всё глубже и глубже в гостеприимное нутро. Казалось, принц справлялся без особого труда, невзирая на внушительный обхват игрушки.       Смущенно застонав, Фаенон подобрался ближе и тяжело задышал, вторя громкому пыхтению принца, сам ещё ни единожды не коснувшись чувственной плоти. Элизиец обомлел при виде мокрого влагалища Мидея, трогательного поджимающегося и голодного, такого пустого внутри и изнывающего от нужды, пока соседняя разогретая дырка была натянута до предела.       — Ты слишком долго возился, — с удушливым хрипом усмехнулся Мидей. Из его груди вырвался сладостный стон, вызванный новым толчком игрушки: фаллос проскользнул внутрь под иным углом, ещё шире растягивая тугой анус.       Фаенон едва не вспыхнул на месте.       — Как… Он же такой… — благоговейно прошептал кентавр, завороженный развратным зрелищем. С каких это пор Мидей может так..?       — Большой? Я растягивал себя, пока ты... торчал в библиотеке, каждый херов день, — отозвался Мидей. Он обернулся и игриво посмотрел на Фаенона с подначивающе дерзкой ухмылкой на потемневших от крови губах. — Ты можешь вставить мне сюда, Спаситель. Не... не заставляй меня ждать.       С пошлым чавканьем он вытянул стеклянный фаллос, и смазка щедро полилась по его мускулистым бёдрам. Фаенон проследил за каждой капелькой, глядя из-под полуопущенных век с нескрываемым вожделением. Приоткрытая дырка уже не смыкалась: её натруженные грубым сношением стеночки явственно пульсировали и поджимались; нежные внутренности, некогда розовые и узкие, на вид болезненно раскраснелись, и их можно было рассмотреть, не растягивая пальцами податливое кольцо мышц; блестящий мокрый член едва заметно жалобно вздрагивал. Принц был готов к большему — готов принять в себя член элизийца, что Фаенон до этого момента считал решительно невозможным.       Фаенон не осознавал, насколько мгновенной была реакция его собственного тела. Но винить его было трудно: Мидей всегда был прекрасен, а сейчас, когда он был таким взмокшим и по-животному жадным, его красота стала сокрушительной.       Мидей издал протяжный смешок, видя, как живо его скакун отзывается на каждое движение; его взгляд скользнул вниз, изучая то, что скрывалось под массивным телом кентавра. Принц неторопливо облизнул губы и поудобнее устроился на ложе, словно приглашая к действию.       Блять. У него никогда не стояло так болезненно сильно, даже во время их первого баловства на озере. Он чувствовал, как уже тёк его член, крупная уретра выталкивала сгустки тягучей смазки; ему так нестерпимо хотелось покрыть его очаровательную пару, спустить поглубже в Мидея, чтобы его семя прижилось в жаждущей матке. Он действительно его не заслуживал.       Теряя голову от вожделения, Фаенон отчаянно пытался убедить самого себя. Мидей ведь справится, верно? Он клялся себе быть настолько нежным и внимательным, насколько это возможно. Каждое его движение будет лишь ради того, чтобы угодить своему принцу.       Он знал, что им не стоило этого делать. Но Мидея, казалось, ничего совершенно не волновало, даже когда кентавр подошел вплотную и взобрался передними ногами на клинию, заключив принца в ловушку лошадиного тела, слегка придавив своим весом. В таком положении он полностью покрыл Мидея; человек казался совсем крошечным в сравнении с его мощным крупом. Лишь тихое, сбивчивое дыхание принца выдавало его присутствие там, зажатым между ног Фаенона.       Титаны. Что же он делал? Или, скорее... Что он собирался сделать? Столько месяцев он отказывал принцу — и теперь, несмотря на его опасения, ему хватило одного взгляда на растянутую дырку, чтобы согласиться. Мягкий вход был таким раскрытым... Да, он мог вместить... Должен был вместить... Иначе... Фаенон и впрямь мог лишиться рассудка, искушаемый тем, чего ему никогда не суждено было получить.       — Помоги... Направь меня, — взмолился Фаенон; из его горла вырвалось низкий утробный рык, когда увесистый член длиной с туловище принца, в обхват толще его мускулистой руки, скользко проехался по взмокшей спине Мидея. — Я не хочу навредить тебе…       — Ты что, уже меня недооцениваешь? — раздраженно проворчал Мидей. Вопреки напускному недовольству, он завёл руку назад и крепко сжал толстую длину, прижав обнаженный от крайней плоти широкий венчик к опухшему и натужно приоткрытому анусу. Бедра Фаенона инстинктивно дёрнулись, выпирающее устье потемневшей головки дразняще хлюпнуло, с мокрым чмоком вжавшись в дырку и залив её смазкой.       — Я не боюсь, — продолжил Мидей, подаваясь бедрами назад в надежде наконец насадиться на головку члена; и всё же габариты были слишком велики — без помощи Фаенона принцу было не обойтись. — Возьми меня, сейчас же. Один я не справлюсь, Спаситель.       Фаенон издал долгий, протяжный выдох; он слабо держал себя в руках с того момента, как уткнулся в мягкий дрожащий вход. Слушаясь, элизиец толкнулся усерднее; его член соскользнул на спину принцу, испачкав мутной жидкостью крепкую поясницу, прежде чем наконец-то толкнуться в анус.              От первого дигита Мидея затрясло: из его груди вырвался рваный вздох, стоило монструозному пенису медленно и мелко вдолбиться внутрь, широко натягивая некогда узкие стеночки; те в судорожном сопротивлении безуспешно поджались, доводя до мучительной истомы. Распахнув глаза, принц тяжело задышал, пуская слюну на клинию. Фаенон напирал, заправляя член все глубже, и шумно стонал от каждого сдаивающего подёргивания раскрытого нутра. У них получилось... О, титаны! Он вот-вот расплавится от жара тугого зада Мидея.       — Не могу поверить… А-ах, Мидей, ты так хорошо принимаешь меня… — более он не мог вымолвить ни слова. Томно прикрыв глаза, он полностью отдался захлестнувшим его ощущениям. Опьянённый узостью чужого тела, кентавр поддал бёдрами вперёд, пока головка его члена не уперлась в плотное кольцо мышц, в которое он не мог втиснуться, не порвав нежную кишку; казалось, он доставал до самого желудка. Тяжёлый жилистый член дрогнул, выпустив порцию предэякулята.              Принц всхлипнул.       — Ф-Фаенон, — проныл Мидей и насадился на толстый член еще глубже, сдавив массивной плотью внутренности до невозможности дышать, до закатанных в экстазе глаз, до наполнености конским хером едва ли не до горла. Ощущение было сродни боевому азарту в разгаре битвы. То сокровенное, что принц мог разделить только с ним. Его единственный способ наконец позабыть привычную сдержанность, его заботы и переживания, которые так любезно и ритмично, словно поршень, вытрахивал из него лошадиный хер.       Будущее царствование. Нескончаемая война. Смерть матери.       Все эти сомнения, этот неизменный, подспудный страх перед тем, что судьбой предначертано Каструму... Теперь, когда его так глубоко натягивали на член кентавра, всё это не имело значения, особенно когда Фаенон подвытащил увесистую длину, оставив внутри лишь самый кончик головки, чтобы не оставить раскрытый анус пустым, и с силой толкнулся в пышущее жаром нутро, шлепая отяжелевшими яйцами по воспаленному влагалищу.       Вскрикнув, Мидей до боли стиснул Фаенона. Тело забилось в конвульсиях агонии оргазма, а голова полностью опустела от всяких мыслей. Мускулистый член продолжал месить его внутренности, беспрестанно долбя нежную кишку, словно принц — всего лишь дырка, в которую кентавр мог слить.       Фаенон зычно порыкивал и стонал, чувствуя, как его «наездник» тесно поджал жаркое нутро, затрудняя любые движения. Он ненадолго замер, а после толкнулся чуть глубже, и когда его член втиснулся в то самое тугое отверстие... Они точно были на грани безумства.       Издав надрывный крик, он крупно затрясся всем телом. Семя вливалось в принца в нечеловеческих объемах, обильная жидкость щедро залила его внутренности, живот раздулся словно у глубоко беременной кобылы. Тугой напор был непрерывен: когда сливать сперму стало некуда, член толкнулся глубже, преодолевая плотное сопротивление, и та давила всё глубже и глубже, пробираясь вверх по кишке, пока принц не забился в судороге, издав жалобный звук, прежде никогда не слетавшего с его губ.              Мидей инстинктивно приоткрыл рот, и вдруг сперма тонкой струёй хлынула из горла и потекла у него изо рта, пока его не вырвало. Жидкость была слишком вязкой, густой, и обильной, она полностью обволокла его пищевод...       Всё его тело наполнилось нестерпимым жаром, стоило Фаенону завозиться, почти полностью вытащив член.       — Стой… Фаенон… — запоздало предупредил принц.       С его губ сорвался болезненный возглас экстаза, когда увесистая длина подалась наружу, несмотря на то, что бугристые стенки вмиг сжались, отчаянно тщетно пытаясь удержать плоть. Раздолбанная дырка больше не могла сомкнуться; сперма засочилась из переполненного желудка вниз по кишечнику сквозь мышцы растянутого ануса, покрывая член кентавра мутной жидкостью.       На этом Мидею стоило бы остановиться. Ему нужно было проспаться после такой грубой животной случки, на несколько часов отключиться от всего, уносясь далеко-далеко от этого места, впасть в глубокий, восстанавливающий сон. Кентавр оттрахал его до полного исступления. Но вопреки всему… Мидей почувствовал неладное, стоило Фаенону натужно выдохнуть, заёрзав и подогнув ноги, чтобы снова прижать налитую кровью головку к анусу принца.       — Не надо... я не выдержу, — неконтролируемая мольба сорвалась с его губ, но сил оттолкнуть Фаенона у него уже не осталось.              Фаенон лишь глухо рыкнул в ответ. О... Мидей уже видел такое на поле боя. В кентаврах, при всей их человечности, жило нечто животное, вылезавшее наружу лишь в моменты предельного накала эмоций.       К тому же… Мидей сам просил, чтобы кентавр его покрыл. Он сам захотел сыграть роль безвольной дырки для члена, стать племенной кобылой в охоте для сильнейшего элизийца, а перед этим несколько месяцев упорно готовился, чтобы суметь принять его член внутрь. Фаенон просто исполнял его план. Винить его было не в чем.       О, Никадор, как низко он пал?       Лишившись способности соображать, Мидей снова пустил слюну на клинию; под его щекой, прижатой к тканной обивке, расплылось небольшое мокрое пятно.       Член кентавра толкнулся в уже натянутый от семени живот и стал вдалбливаться все глубже и выше, пока густая жидкость не заполнила рот, смешавшись со слюной, и не забрызгала из рта и носа. Его нутро больше не могло этого выносить — с телом явно происходило что-то странное, оно натужно рвалось и тут же исцелялось вновь; Фаенон так грубо долбил бёдрами, будто действительно подстраивал его внутренности под свой размер. Выворачивал в прекрасную дырку для ебли, рвал его, чтобы тот правильно срастался.       До Мидея смутно дошло, что он, должно быть, обмочился — его мочевой пузырь был переполнен, а Фаенону остро не хватало места, чтобы втиснуть чудовищных размеров пенис, не сжав другие органы.       Невыносимая мука слилась в одно целое с запредельным восторгом, стоило Фаенону вновь слить в самую глубину его воспалённого нутра. Мидей был забит до отказа; его тело, сильное и благословленное Титанами, всё же больше не могло в себе удерживать столько семени.              Он сокрушенно распластался под тяжестью кентавра; слезы катились по его раскрасневшимся щекам, он кончал снова и снова, тужась и разбрызгивая оставшееся внутри семя, пока из него не вышло всё до последней капли. Мидей чувствовал, насколько переполнен и раздут его живот, как толстую кожу натянул налитый член элизийца, видимо проступая через тонкую жировую прослойку над дрожащими мышцами — откровенно непристойное и противоестественное зрелище. То, как кентавр надругался над его телом, прикончило бы любого, даже бессмертного принца.              Фаенон не останавливался. Шли минуты, а может, и часы; наконец, после месяцев сомнений и страха причинить боль, он наконец-то смог опустошить отяжелевшие яйца.       …       Порой Мидеймос не торопился с возрождением. Ему нравилось бродить вдоль реки душ, леденящая тишина почти что успокаивала принца. Он приучил себя не обращать внимания на тени заблудших душ, но ему нравилось любоваться призрачным свечением воды и крохотными рыбками, пристально следящими за ним, словно посланники Танатос, пытающиеся направить его к миру живых. А может, они тоже были потерянными душами, плывущими по течению в поисках упокоения.       На этот раз он очнулся не на поле боя и не на тренировочной площадке.       Фаенон оплакивал его. Он сотрясался от рыданий, с ласковой нежностью касаясь неподвижного тела принца. Кентавр уже обмыл его влажной тканью и более не пытался сдвинуться с места, ожидая, когда душа Мидея наконец вернётся.       Его внутренности, мышцы, кожа — всё подверглось исцелительным изменениям. Сквозь пелену слёз Фаенон внимательно наблюдал, как проклятие восстанавливало тело.              — Я скучал по тебе, — всхлипнул Фаенон и бережно устроил человека на расстеленных покрывалах. — Обещай мне… обещай, что твоё проклятие и впрямь вечно, если ты хочешь, чтобы мы остались вместе.       Несмотря на мимолётную смерть и слёзы возлюбленного, его тело помнило всё: то запретное наслаждение, которое так щедро дарил ему элизиец… Пленительная истома, затмившая все наслаждения, что он чувствовал прежде. Он ощущал себя живым. Частью единого целого. Целого с Фаеноном.       Прошёл не один день, прежде чем Фаенон снова сдался.       Не то что бы Мидей горел желанием снова встретить свою смерть, каждое перерождение всё же давалось ему с трудом. И всё же, повинуясь своей похотливой хищной жадности, он охотно вновь раздвинул ноги перед кентавром, чтобы тот без особых неудобств вылизал промежность принца: нечеловечески длинный мясистый язык упруго толкался в тугую шейку матки, щекотливо лаская плотное отверстие, словно то было ещё одной дыркой, куда мужчина мог всунуть.       Фаенон подчинился, но на этот раз не утратил рассудка, даже когда толстая длина медленно заскользила во влажном жаре влагалища, даже когда Мидеймос заныл в просьбе раскрыть его поглубже, глубже, чем раньше.       Человеческое лоно неизменно сопротивлялось толкающемуся внутрь увесистому члену, тщетно выталкивая его и натужно поджимаясь; Фаенон не мог втиснуться на всю свою нескромную длину. Так было попросту безопаснее, но отнюдь не легче. Даже после множества ночей, проведённых вместе. Нежная промежность стала податлива, некогда тугие отверстия теперь лишь неплотно смыкались; иной раз семя тонкой струйкой продолжало сочиться даже часы спустя их возлежаний, оставляя следы там, где принц имел неосторожность бездумно пройтись.       Фаенон заклеймил его навечно: чудовищный член элизийца бесчисленное множество раз натягивал его нутро, меняя тугое тело под свою ширину, брал его вновь и вновь, пока Мидей не начинал молить, чтобы его заполнили до отказа, чтобы он был настолько полон, что вязкая сперма вытекала бы из всех его размякших отверстий.              Мидеймос растворился в порочном удовольствии, стоило войне наконец подойти к концу.       Празднества не утихали с пять дней: закатывались пышные пиры, а в домах знати бушевали оргии — зрелище, которого Каструм Кремнос не видывал за всю свою историю.              Многие его подданные предались чистейшему порочному разврату.       И Мидеймос не был исключением.       Понял он сам, взбираясь на кентавра, чтобы жадно вылизать его трогательно поджавшуюся щель; вжимаясь лицом в текучую головку и втягивая носом густой тяжёлый запах гона кентавра. Невыносимо солёный, порочно притягательный.       Фаенон не стал отказываться от его помощи, даже когда они были на тренировочном поле возле леса. Налившийся толстый член щедро подтекал мутноватой смазкой, в полной готовности для спаривания — для оплодотворения, пусть и вопреки всем законам природы.       Новое одеяние, сшитое для сильнейшего элизийца — роскошный белоснежный плащ, раскинувшийся по спине и спадавший на круп, — едва ли скрывало их распущенно греховную связь. Припав к земле, Мидей опустился на колени, подставляясь кентавру, предлагая обнажившуюся припухшую промежность в безмолвной мольбе о спаривании, задабривая и завлекая к животной случке. Идеальная пара. Фаенон не был уверен, заслуживал ли его.       Но он был так послушен, невероятно послушен. Титаны, как же он хотел, нуждался в нём всем своим естеством.       Он не обратил внимания на шорох чьих-то осторожных шагов в лесной чаще, вслушиваясь лишь в разносившееся мокрым хлюпаньем по тренировочной площадке громкое чавканье скользкой и уже сочащейся из раскрытой дырки принца смазки, когда та жадно заглатывала тупую головку.       Всегда растянутый, всегда готовый и мокрый. Теперь Мидей носил только хитоны на голое тело, не заботясь о приличиях даже в присутствии посторонних. Он слегка задирал подол, обнажая бедра и всё, что пряталось между, и с влажным чпоком вытаскивал изящную стеклянную пробку, предотвращающую его неловкие протекания горячим семенем; Фаенон брал его без промедления, совершенно очарованный откровенно распутным зрелищем.       Совсем близко раздалось негромкое пение: какой-то мужчина мычал местную мелодию, и в этот раз звук был достаточно громок, чтобы привлечь внимание элизийца.       — Мидей, мнгх… нас могут увидеть, — Фаенон прильнул к его уху, наконец осознав, в насколько опасном положении они оказались. Вопреки своим словам, элизиец заправил поглубже; узкая пизда плотно натянулась вокруг толстой длины, скромный человеческий член чувствительным основанием оттёрся о выступающие вены таранящего нутро члена.       С первого же толчка тело принца непокорно сжалось, мешая всякому движению; изнуренная шейка матки ещё сопротивлялась напору массивного пениса, крепко сдавившего полный мочевой пузырь. Титаны… Пить столько гранатового сока на пиру было плохой, очень плохой затеей. Фаенон едва двинул бедрами и тут же засмеялся едва ли не во весь голос, когда теплая жидкость журчаще потекла на влажную почву. Мидей был таким очаровательным: стоило кентавру только вставить член поглубже — и принц неизменно мочился, то ли на радость Фаенону, то ли из-за собственной нужды; такая милая реакция была веским поводом спариваться с принцем как можно чаще.       — Вытащи! Меня... не должны видеть так, — взмолился Мидей на удивление высоким, срывающимся голосом. И даже в любовной горячке он по-прежнему был принцем: что бы сказали люди, увидев, как его, словно на всё готовую отчаянную бордельную девку, в каком-то лесу на голой земле трахает элизиец? Как кентавр натягивает, сношает Его Безвольное Величество на виду у всех, кто привык перед ним преклоняться?       Его ноги подогнулись, всё тело пробрала крупная дрожь, и он судорожно всхлипнул, когда Фаенон подвытащил толстый член лишь для того, чтобы толкнуться сильнее в нетронутую глубину бессмертного тела. Что-то внутри него словно надломилось; на этот раз плотная шейка не оказала ни малейшего сопротивления, впуская его до самого конца. Головка члена протолкнулась в девственную матку, пылко втрахиваясь в узкое лоно. Что-то совершенно новое. Приятно. Нет, не просто приятно. Божественно.       Старательно и грубо выебанный, он утопал в безграничном удовольствии, чувствуя, что отныне он не был властен над своим телом, не был способен ни на слово, ни на движение.       — Не волнуйся, — улыбнувшись, хрипло заговорил кентавр; его голос сипло надламывался на каждую судорогу нежного влагалища, почти что до боли растянутого вокруг монструозного члена, пока принудительно раскрытая матка сдаивала текучую головку. — Я тебя прикрою. Пожалуйста, позаботься обо мне, Мидей.       Что он имел в виду? Мысли путались. Мидею было трудно даже думать; он стал лишь жалким подобием самого себя, податливой и послушной глиной в руках своего любимого.       Внезапно всё его тело с силой стиснули, душная тяжесть сковала со всех сторон, и воздуха стало не хватать. Фаенон прижал его к себе — нет, он буквально вжал его в землю, навалившись своим массивным, грузным телом. Он его... прятал? Мидей уже едва ли понимал.       Единственное, о чём он мог думать — это как в нынешнем положении член элизийца проскользнул ещё глубже. Крупная головка беспрестанно надавливала на натёртое нутро где-то в животе, вжимая матку во внутренности, почти в самые лёгкие... Он не мог и рыпнуться. Не мог шевельнуться. Фаенон был невыносимо тяжёлым: под его мощными ногами не было видно, как Мидей слабо пытался пошевелить руками, а белая ткань плаща надёжно укрыла то немногое, что не могло спрятать лошадиное тело.       Единственное, что он мог — это издать глухой стон, тут же ставший сладострастно томным всхлипом, стоило Фаенону поудобнее переставить ноги и придавить его ещё сильнее.              Лёгкие принца горели огнем, по мере того как волна экстаза накрывала его с головой. Фаенону даже не нужно было двигать бёдрами, чтобы трахать принца: едва заметного ёрзанья хватало, чтобы Мидей чувствовал головку члена едва ли в глотке, безвольно насаженный и бесстыдно раскрытый. Его влагалище отчаянно слабо подзажалось, полностью растянутое на толстой длине кентавра.       Мидей едва не обезумел: кто-то действительно подошёл к Фаенону поговорить. До него долетали глухие обрывки слов. Что-то о принце. О нём самом. Что? О чём они..? Он был занят. Очень занят, заботливо согревая член своего скакуна-элизийца.       Фаенон рассмеялся в ответ на слова неизвестного, и с этим оттянул и напористее вдавил член. Сознание покинуло Мидея. В голове туманилось от удушья, пока Фаенон играл с его бессмертным телом, всё глубже нанизывая натруженную матку на увесистый член. Осталось лишь чистый, похотливый восторг. Упоительно сладкая истома затопила его промежность, когда Фаенон опустил бедра, чтобы с жадностью втереться во влажное нутро, мелко надрачивая дрожащими стенками взбухший ствол, и тяжелые яйца, полные семени, забились о зад принца. О, он так нуждался в этом семени. Оно бы залило, наполнило его, вытеснило бы весь необходимый воздух.       И наконец-то его желание было услышано.       Неизвестный поданный отошёл достаточно далеко, чтобы Фаенон мог размашисто оттрахать его, не меняя позы, дразняще широко растянуть тугую матку, и остаться незамеченным. От недостатка воздуха каждый дигит ощущался ещё острее: все мысли смазывались глубоко таранящим чрево членом.       Он больше не желал делать ни единого вдоха. Никогда.       Фаенон навалился на человека всем своим весом и наполнил его необычайно густым и горячим семенем — идеальным, чтобы то закрепилось, оплодотворив ненасытное нутро. Натруженная шейка матки поддалась и расслабилась; не находя иного выхода, обильное вязкое семя стекало по промежности и ляжкам, расплываясь белой лужей по земле.       Все его тело горело. Опухшая пизда болезненно пульсировала; его выебали так, как не смог бы выдержать ни один человек, за исключением Мидеймоса, полностью натренированного принимать внушительные обхваты элизийца.       На несколько секунд Фаенон приподнялся на передних ногах, давая Мидею возможность сделать судорожный вдох. Легкие горели, но даже в этой жаркой истоме его измученная промежность ныла о продолжении. Его тело использовали, словно он был не более чем просто мокрой дыркой и в нём не зародилось ни капельки возмущения. Он жаждал этого.       — Ещё, — жарко взмолился Фаенон и получил в ответ едва слышимый короткий стон.       Он вновь устроился на нём, вжав в землю, пряча Мидея от всего мира и сливая в его дрожащую утробу содержимое тугих яиц.       Не осталось ни дигита его нутра, который не был бы заполнен. Мидеймос бездумно двигался навстречу Фаенону, мучительно оттираясь о толстый член влажным нутром, натёртыми складочками и собственным уставшим скромным членом, пока кентавр не привстал, спуская внутрь в последний раз. А тьма окончательно поглотила принца.                     …       Он заныл, ощущая холодную пустоту внутри. Пустой. Он был таким, таким пустым.       Первый раз, второй, третий... Фаенон усердно наполнял жадное нутро, а затем вогнал его любимую пробку, запечатывая жар плодородного семени в каждой ненасытной дырке. Мидей был настолько одурманен этой звериной случкой, затянувшейся на неделю, что напрочь забыл даже о своих снадобьях.       Элизиец вылизывал упругие соски принца, обеими руками массируя и наминая пышную мускулистую грудь. Тело Мидея будто бы стало мягче, налилось какой-то новой полнотой — это особенно чувствовалось в изгибе бедер, ладной талии и подтянутой окружности живота, которых Фаенон ласкал с собственнической нежностью.       — Ты так идеально мне подходишь, — благоговейно прошептал Фаенон; его взгляд потемнел от желания. Мидей беспокойно заёрзал на нём, прижавшись к светлому брюху, лишенный воли и мыслей. В это мгновение всё его естество без остатка было посвящено Фаенону. — Ну что, ты доволен собой? Месяцами искушал меня, — коротко усмехнулся кентавр, хотя его взгляд оставался серьезным и властным, — Твоё тело… прекрасно, как и всегда… Но теперь ты мой. Весь, до капли. Мой Мидей.       Да. Его пара. Его возлюбленный. Мидей стал зависим не только от ласковой доброты Фаенона, но, более всего, от его члена, доставлявшего ему откровенно бесконечное и бездумное удовольствие, избавлявшее его прелестную голову от всяких ненужных мук, преследовавших его ранее.       — Пожалуйста. — Мидей не понимал, о чём просил. Он потянулся за глубоким поцелуем; их языки заскользили, влажно сплетаясь в развратно искусном танце, и горло принца задрожало от влажных восхищённых стонов.       — Мы будем жить вместе, — прошептал Фаенон. Его руки ласково огладили спину принца, проминая его мышцы и проводя пальцами по уязвимому позвоночнику, и Мидей в инстинктивном послушании раздвинул ноги, предлагая себя. Его лицо разрумянилось от стыдливого унижения, поймав лукавую улыбку элизийца; тот лишь расслаблено откинулся назад, ожидая увидеть, что принц будет делать дальше. Если Мидею было нужно, он мог бы обхватить его член ладонями и опуститься сам, впустить всю длину конской плоти и поудобнее устроиться, чтобы греть свою пару теплом похотливого нутра.       — Ты будешь главным украшением в нашем доме, — благоговейно добавил Фаенон, накрыв ладонью живот принца. — И Кирене я тоже построю дом, чтобы она была рядом и помогала нам. Звучит чудесно.       Мидей больше не пытался понять. Ему было все равно. Только это ослепляющая развратная истома имела значение — и её было достаточно.       Фаенону хотелось вновь увидеть родные золотые поля, на этот раз вместе со своим любимым, вместе возиться и играть с их детьми на лесистой опушке. Будут ли они похожи на Мидея? Его размышления были скоро и грубо прерваны: Мидеймос приподнялся, нависая над его животом; их ладони встретились, пальцы переплелись, и Фаенон помог ему насадиться на всю свою увесистую длину.              Фаенон хрипло усмехнулся и строптиво подкинул бёдра, поглубже заправляя в тугой чавкающий жар. Мидей с приятной истомой осел на пах кентавра; монструозный член элизийца бесследно скрылся в хлюпающем влагалище, не встретив и тени сопротивления.       — Я защищу нашу семью. Я защищу Кремнос. Я свергну обезумевших богов.       Клятву закрепил едва заметный кивок: Мидей бездумно кивнул в ответ, слишком глубоко погрузившись в томительную пучину наслаждения, чтобы задумываться над смыслом слов. Он часами грел чужой член, едва вслушиваясь в приглушенные медовые речи Фаенона.       В ту ночь, как и во многие другие, они остались вдвоем, но на этот раз Фаенону было не до сна. Он понимал: теперь, когда ему нужно защищать новую семью — в дополнение к своему народу и сестре, — меч и служба принцу навсегда станут его долгом, его обетом. С трепетом он мягко огладил пока ещё плоский живот Мидея и шёпотом повторил своё обещание их крохе.