Звёздные Войны: Эпизод VII — Пробуждение Тьмы

      Её не увели сразу.       Сначала был коридор под ареной — всё тот же, низкий, жаркий, пропахший кровью и плохим металлом, только теперь в нём чувствовалось ещё кое-что, чего не было до боя: возбуждённая, хищная спешка. Так бегают не тогда, когда кого-то жалко, и не тогда, когда боятся за чужую жизнь. Так бегают вокруг вещи, которая внезапно оказалась дороже, чем думали.       Рей сидела на грубом металлическом столе у стены, ссутулившись не от покорности, а потому что грудь всё ещё не хотела дышать как следует. Кашель рвал её короткими, сухими толчками, и каждый из них проходил через рёбра, словно кто-то изнутри проводил по кости тупым ножом. На щеке засохла кровь. На губах снова выступила свежая. Кто-то плеснул ей водой в лицо, и вода тут же смешалась с пылью, делая кожу липкой. Чужие руки дёргали ремни, грубо затягивали повязку на боку, стирали кровь с шеи и ключиц так, будто не лечили её, а готовили к осмотру.       Она позволяла делать это только потому, что пока не было сил ударить.       Над ней спорили.       Не тихо. Не стесняясь. Как спорят о цене, о ставках, о транспортировке редкого груза, не думая, что груз, возможно, слышит каждое слово.       — …не сейчас. Хозяин сказал — дождаться.       — Да мне плевать, что он сказал, западная ложа уже ждёт.       — Она ещё кашляет кровью.       — Тем лучше, будет выглядеть дороже.       — Дороже?! Если сдохнет у меня в проходе, ты мне цену вернёшь?       — Она не сдохнет. Видел, как стояла? Такие не дохнут сразу.       Такие.       Рей опустила голову ниже.       По шее стекала тонкая струйка воды. Волосы, выбившиеся из пучка, прилипли к коже. Посох лежал на полу у стены, уже не в её руках, а в руках чужого мира — прислонённый, отобранный, пока ещё не исчезнувший, но уже не принадлежащий ей целиком. Она смотрела на него краем глаза и чувствовала тупое, почти животное желание дотянуться, вернуть, сжать. Не как оружие даже. Как последнее доказательство того, что в ней есть что-то своё.       Шаги в дальнем конце коридора заставили спорящих умолкнуть.       Не сразу — один ещё продолжал что-то шипеть сквозь зубы, другой отвечал, но уже тише, уже меняя тон. Так всегда бывало, когда в помещение входил кто-то, чья власть не нуждалась в крике.       Рей не подняла головы в ту же секунду.       Сначала она услышала другое.       Не звук украшений — Лиора не была женщиной, которая звенит металлом, объявляя о себе заранее.       Не торопливую дробь каблуков — суета ей тоже не принадлежала.       Она услышала размеренность.       Шаги шли ровно, без лишней спешки, без нервной перебивки, как идут люди, которые не сомневаются, что пространство и так разойдётся перед ними. На миг ей даже показалось, будто коридор стал тише, а воздух — чище. Это было глупо, конечно. Воздух внизу арены не мог стать чище ни для кого. Но так работало присутствие некоторых людей: они приносили с собой не свежесть, а ощущение, что грязь теперь обязана быть менее заметной.       Рей подняла глаза.       И увидела её.       Женщина в белом спускалась по коридору так, словно не было вокруг ни ржавых решёток, ни бурых пятен на полу, ни людей, привыкших таскать живое мясо за цепи. На ней было длинное одеяние цвета слоновой кости, мягкое и тяжёлое на вид, ниспадавшее широкими чистыми линиями от плеч до пола. Ткань почти светилась в полумраке, не ярко, а тем спокойным, дорогим светом, который не нуждается в доказательстве своей ценности. Поверх неё лежал тёмно-винный плащ, от которого в этом подземном аду веяло чем-то почти царственным, почти непристойным в своей неуместной красоте. У горла мягко вспыхнуло золото — тонкая работа, не броская, но слишком изящная для этого места. Волосы, тёмные, густые, гладко уложенные, тяжело лежали вдоль шеи и плеч. Лицо было спокойным. Не бесстрастным — в нём не было мёртвого холода. Но таким, в котором каждое чувство, если и существовало, уже успело пройти через привычку к власти и обрести форму, удобную для ношения.       За ней шли двое.       Охрана. Не местная аренная. Это тоже считывалось мгновенно: по ткани, по оружию, по тому, как они держали руки и как смотрели по сторонам. Не как псы, которых натравливают. Как люди, привыкшие защищать не жизнь вообще, а конкретное имя.       Распорядитель арены, хозяин и все остальные вокруг как-то сразу стали меньше. Не буквальным ростом. Просто их движения, голоса, даже злость на лицах вдруг приобрели характер дешёвой суеты перед кем-то, кто привык платить за это помещение больше, чем они за всю свою жизнь заработали бы честным путём.       — Госпожа Вален, — сказал хозяин арены и даже попытался поклониться чем-то средним между уважением и привычным раболепием.       Лиора Вален.       Имя легло в сознание Рей сухо и точно.       Женщина не ответила сразу. Она остановилась на расстоянии нескольких шагов, скользнула взглядом по коридору — по людям, по столу с окровавленными тряпками, по посоху у стены, — и только потом посмотрела на саму Рей.       Вот это и было хуже всего.       Не то, что её разглядывали. К этому Рей была привычна. Слишком привычна. На рынке, в клетке, на арене, в переходах — чужой взгляд всегда сначала трогал тебя как вещь, а потом уже решал, стоит ли ты слов, побоев или цены. Но взгляд Лиоры был иным.       Он не скользнул по ней, как слюна по зубам.       Он остановился.       Внимательно. Спокойно. Почти учтиво — если бы учтивость вообще могла существовать там, где один человек уже куплен другим.       Лиора смотрела не только на кровь на лице, не только на синяк на скуле, не только на то, как ремни врезались в тонкую талию и как дыхание Рей всё ещё шло с надрывом. Она смотрела так, будто за всем этим пыталась увидеть не товарную оболочку, а нечто внутри. Не из сострадания. Не из жалости. Из интереса.       Это Рей почувствовала сразу.       И от этого по спине прошёл холод.       — Это она? — спокойно спросила Лиора.       Хозяин арены улыбнулся той липкой улыбкой, которую мужчины его сорта берегут для больших денег.       — Да, госпожа. Та самая.       — Та самая, — повторила Лиора, и её голос оказался ниже, чем ожидала Рей. Тёплый, негромкий, но с такой ровной внутренней сталью, что в нём не было нужды повышаться.       Она подошла ближе.       Теперь Рей увидела её уже без аренной дистанции. Красота Лиоры не была холодной в мёртвом смысле. В ней было слишком много жизни — но жизни дорогой, ухоженной, привыкшей, что мир не смеет касаться её грязными руками без разрешения. Тонкая шея. Чёткая линия челюсти. Тёмные брови. Большие, тяжёлые глаза орехово-тёмного цвета, в которых сейчас не было ни брезгливости, ни мягкости. Только сосредоточенность.       И запах.       Не цветы. Не тошнотворная сладость, которой любили мазаться богатые женщины верхних лож. От Лиоры пахло тоньше: дорогим маслом, тёплой тканью, лёгким дымом благовоний, вином и чем-то почти неразличимым, но таким чужим для Джакку, что это само по себе уже было жестокостью.       Рей выпрямилась на столе.       Не потому, что хотела ей понравиться. Потому, что не могла позволить себе сутулиться под этим взглядом.       Лиора это заметила.       Конечно заметила.       — Подними лицо, — сказал хозяин арены кому-то сбоку.       Рей дёрнулась ещё до того, как чужая рука коснулась подбородка.       Лиора едва заметно повернула голову.       — Не нужно.       Тот сразу отступил.       Это было сказано без раздражения. Без гнева. Просто как нечто, что уже не обсуждается. И именно эта лёгкость власти сделала фразу особенно тяжёлой.       Лиора ещё шагнула ближе.       Теперь между ними оставалось столько воздуха, что Рей видела тонкие золотые нити в отделке белой ткани, мягкий изгиб её губ, тёмный блеск ресниц. И вместе с этим — собственное отражение в чужих глазах: кровь, пыль, обветренная кожа, влажные пряди у висков, грязные ноги, судорожно сжатые пальцы.       Девушка с арены.       Рабыня.       Лиора опустила взгляд ниже — на шею, на ключицы, на тонкие ремни, которыми едва держалась одежда Рей, на сухие, жилистые руки, на посох у стены, потом снова подняла глаза.       — Сколько боёв? — спросила она.       Хозяин арены оживился.       — У нас — девятый. До этого была внизу, на малых кругах. Выносливая. Очень. Не ломается. Дышит плоховато, но на зрелищности это даже играет в плюс.       Рей почувствовала, как что-то жёсткое внутри груди шевельнулось от этих слов. Дышит плоховато. Будто речь о лошади. Будто человек — просто набор особенностей товара.       Лиора перевела взгляд на её грудь, будто тоже отмечая сбитое дыхание. Не надолго. Но Рей заметила это и возненавидела её ещё сильнее за то, что та увидела слишком многое.       — Имя? — спросила Лиора.       — Рей, — ответил хозяин раньше, чем Рей решила, будет ли говорить сама.       Лиора посмотрела на неё, будто проверяя, не ложь ли это. Потом тихо повторила:       — Рей.       В её голосе это имя прозвучало иначе, чем в ртах остальных. Не ласково. Не интимно. Просто… точнее. Словно она не кличку примеряла к товару, а пробовала на вкус нечто, что собиралась запомнить.       Рей промолчала.       Хозяин арены тем временем уже шагнул к главному — к деньгам.       — Госпожа видела, что она может. И это далеко не предел. Если дать правильную подготовку…       — Не нужно продавать мне то, что я уже видела, — мягко сказала Лиора.       Хозяин тут же заткнулся.       Лиора ещё немного смотрела на Рей. Не на бой, не на раны, а именно на неё — на то, как та сидела, слишком прямая для рабыни, слишком живая для только что избитого тела, слишком собранная для человека, которого вот-вот передадут новой хозяйке.       Потом Лиора сделала то, от чего у Рей внутри всё резко сжалось.       Она перевела взгляд на посох.       — Это её?       — Да, госпожа, — быстро ответил хозяин. — Собран из имперского лома. Публика любит этот штрих.       Штрих.       Рей почувствовала укол ярости.       Лиора подошла к оружию и взяла его сама.       Не небрежно. Не как богатая женщина, которой захотелось потрогать диковину. Она взяла посох уверенно, обеими руками, почувствовала вес, баланс, швы, грубую обмотку. Её пальцы — чистые, длинные, с тонкими кольцами — смотрелись на тёмном, истёртом древке так, будто принадлежат разным мирам.       — Тяжёлый, — сказала она.       — Но она умеет с ним работать, — закивал хозяин. — Очень быстро учится, госпожа. И внешность подходящая. Особенно если отмыть и приодеть.       Рей стиснула зубы.       Отмыть.       Приодеть.       Будто речь и правда идёт о какой-то вещи, которую нужно привести в товарный вид перед выставкой.       Лиора вернула посох одному из своих людей.       — Он поедет с ней, — сказала она.       Это было первым окончательным знаком.       Не “если”, не “возможно”, не “посмотрим”.       Поедет.       С ней.       Всё уже решено.       Хозяин арены улыбнулся шире, учуяв подтверждение сделки.       — Разумеется. Всё, что принадлежит объекту, будет передано вместе с ним.       Объекту.       Вот тут Рей не выдержала. Не словами. Слова были бы слишком малы. Но её взгляд вспыхнул так резко, что ближайший подручный невольно отступил на полшага. Она посмотрела на хозяина арены так, как смотрят на человека, которого однажды, если дадут возможность, убьют без колебаний.       Лиора это тоже заметила.       И угол её губ дрогнул едва заметно. Не в улыбке даже. Скорее в очень лёгком, почти невидимом признании чужой живости.       Это бесило ещё сильнее.       — Документы, — сказала она.       Хозяин щёлкнул пальцами. Распорядитель тут же сунулся вперёд с планшетом и двумя стиловыми маркерами. Начались подписи, коды, подтверждения, цифры. Рей не понимала и не хотела понимать половину этих процедур. Для неё всё сводилось к одному: люди вокруг переводили её из одного набора рук в другой, и даже язык, которым они это делали, старался быть приличным и чистым, как будто этим можно было отмыть саму мерзость происходящего.       Она смотрела на Лиору.       Неотрывно.       Лиора расписывалась быстро, ровно, без колебаний. Белый рукав чуть скользнул по планшету. Тонкая золотая браслетная цепь у запястья блеснула в грязном свете арены. Она выглядела так, будто подписывает не покупку живого человека, а утверждает рядовую служебную меру. И эта спокойная привычность, это отсутствие внутреннего слома в ней было страшнее, чем если бы она смаковала власть вслух.       Когда всё было завершено, хозяин арены отступил и с тем особым поклоном, где уважение всегда перемешано с алчностью, сказал:       — Она ваша, госпожа Вален.       Она ваша.       Слова повисли в воздухе, как железо на шее.       На миг в коридоре стало особенно тихо.       Потом Лиора медленно посмотрела на Рей.       — Поставьте её на ноги, — сказала она своим людям.       Двое шагнули вперёд.       Рей попыталась оттолкнуться от стола сама, но грудь тут же сжало, и ей пришлось принять чужую руку под локоть. Это было унизительно. Ещё унизительнее — то, как осторожно её держали теперь. Не грубо. Не как мясо. Бережно. Будто она уже дорогая.       Один из людей Лиоры что-то сказал хозяину арены, и тот кивнул кому-то из подручных.       Из соседнего отсека принесли железо.       Рей сначала не поняла, что именно, а потом увидела.       Шейный обруч — тяжёлый, тёмный, с короткой цепью спереди.       Наручные кандалы — уже не грубые рабочие, а более узкие, но от этого не менее настоящие.       Соединительная цепь, рассчитанная на то, чтобы руки держались за спиной, а тело шло туда, куда его ведут.       Её желудок сжался.       Вот теперь передача становилась окончательной не в бумагах, а в железе.       — Не обязательно, госпожа, — сказал один из охранников Лиоры негромко. — Она едва держится.       — Обязательно, — ответила Лиора так же тихо.       И потом, после короткой паузы, добавила:       — До транспорта.       Вот так.       Не садистски.       Не с удовольствием.       Просто как распоряжение человека, для которого безопасность собственности важнее чужого достоинства.       Рей хотела ударить кого-нибудь. Кого угодно. Хозяина. Подручного. Саму Лиору. Но сил оставалось слишком мало, а ненавидеть приходилось слишком многим сразу.       Шейный обруч сомкнулся на ней с тупым металлическим щелчком.       Железо легло прохладно, почти ласково — и от этого стало ещё отвратительнее. Цепь коротко звякнула, свисая вниз. Потом ей завели руки за спину. Резко. Боль прострелила плечо, и она едва удержалась от того, чтобы не согнуться. Кандалы защёлкнулись на запястьях. Металл впился в уже натёртую кожу. Соединительная цепь натянулась. Теперь каждое движение рук отзывалось в шее и плечах.       Рей стояла прямо.       Почти прямо.       Лицо у неё было бледнее обычного под грязью и кровью, глаза тёмные, сухие, яростные. Волосы растрепались. Губы были разбиты. Рана на щеке уже стягивалась бурой коркой. И всё же в этом новом унижении — с руками за спиной, с железом на шее, перед белой женщиной, которая только что заплатила за неё — было что-то особенно жестокое. Не просто передача тела. Передача воли. Намеренное превращение молодой живой женщины в картину принадлежности.       Лиора смотрела на неё очень внимательно.       Рей поймала этот взгляд и ответила тем, что у неё ещё оставалось.       Ненавистью.       Чистой. Немой. Нескрытой.       На мгновение между ними возникло что-то очень странное — не понимание, не близость, не борьба даже. Скорее узнавание. Лиора увидела, что покупает не покорность. А Рей увидела, что перед ней женщина, которая всё это понимает и всё равно хочет.       — Хорошо, — сказала Лиора.       Не хозяину арены. Не охране. Будто самой себе.       Потом приблизилась ещё на шаг.       Теперь Рей видела на её шее тонкую золотую цепочку, слабую тень от ресниц на скуле, мягкий блеск ткани у груди. Видела и собственную кровь на её белом рукаве — крошечную, едва заметную каплю, которая, наверное, попала туда ещё у арены. Это почему-то задело особенно сильно.       Лиора остановилась прямо перед ней.       — Я не люблю, когда на меня смотрят как на врага прежде, чем узнают, — сказала она тихо.       Рей ничего не ответила.       — Но полагаю, — продолжила Лиора после паузы, — у тебя были причины разучиться любить людей.       Голос у неё оставался всё таким же ровным. Ни капли жалости. Ни капли игры в доброту. И от этого слова звучали ещё хуже — потому что в них была не мягкость, а уверенность женщины, которая позволила себе роскошь понимать и всё равно брать.       Рей медленно проглотила вкус крови.       — Тогда не делай вид, что ты не такая же, как они, — сказала она хрипло.       Это были первые слова, которые она произнесла при Лиоре.       Коридор будто замер.       Один из охранников напрягся. Хозяин арены даже дышать перестал на секунду, ожидая либо удара, либо приказа заткнуть ей рот.       Но Лиора не ударила.       Только посмотрела дольше.       Очень, очень внимательно.       Потом её взгляд на миг скользнул по железу на шее Рей, по заведённым за спину рукам, по крови, по лицу — и снова вернулся к глазам.       — Посмотрим, — сказала она.       Вот и всё.       Никакой вспышки. Никакого гнева. Никакой необходимости доказывать своё превосходство. Только это тихое “посмотрим”, от которого становилось ясно: она не привыкла получать от своих вещей ответный взгляд, но, возможно, именно поэтому и остановилась на ней.       — Уведите, — приказала Лиора.       Её развернули к выходу.       Цепь на шее дёрнулась. Руки за спиной отозвались болью. Кандалы коротко звякнули. Рей пошла вперёд, чувствуя на себе взгляды всех — хозяина арены, распорядителя, подручных, охраны, самой Лиоры.       На пороге она всё-таки обернулась.       Не полностью — железо на шее не дало. Только настолько, чтобы увидеть женщину в белом ещё раз. Та стояла посреди подземного коридора, среди решёток, крови и металлической вони, и всё равно казалась здесь чем-то чужим, невозможным, почти оскорбительным в своей чистоте.       И в этот миг Рей поняла очень простую, очень страшную вещь.       Арена кончилась.       Но кошмар — нет.       Он просто сменил лицо.