Линия горизонта (BTS)

Глава 1. Там, где кончается дорога Солнце вставало над саванной, окрашивая бескрайние травы в цвет старой бронзы. Лагерь экспедиции, десяток палаток, притулившихся на возвышенности у высохшего русла реки, только просыпался. Хосок стоял на краю обрыва, вглядываясь в горизонт. Он был здесь уже три месяца. Запах сухой земли, смешанный с дымом от вчерашнего костра, въелся в его одежду настолько, что в Сеуле от него шарахались бы. Здесь же это был самый честный парфюм. Он приехал спасать. Оказалось, что здесь спасали его. Ритмичная работа в передвижной клинике — прививки, перевязки, редкие сложные операции в палатке, наскоро продезинфицированной ультрафиолетом — позволяла не думать. Не думать о том, чего он лишился. — Если ты будешь так стоять каждое утро, у тебя разовьётся комплекс бога, — раздался сзади хрипловатый голос. — Будешь считать, что мир вращается вокруг тебя. Хосок не обернулся. Он узнал этот голос за три дня, прошедшие с момента появления в лагере нового человека. — Я просто смотрю на облака, Юнги. Это пока не запрещено уставом экспедиции. Юнги подошёл ближе. В его руке была неизменная кружка с чем-то обжигающе чёрным — растворимым кофе, который он вёз с собой из Кейптауна, считая единственной приемлемой роскошью. Фотокамера на ремне висела у него на груди, как третья рука. Он был здесь, чтобы снимать. Снимать умирающую реку, миграцию животных, сбитых с пути засухой, и людей, которые пытались выжить посреди этого. — Облака здесь красивые, — согласился Юнги, делая глоток. — Не то что в городе. Там они только давят. Хосок наконец повернулся. Они впервые смотрели друг на друга без дежурного раздражения, которое возникает между незнакомцами, вынужденными делить тесное пространство. — А зачем ты здесь? — спросил Хосок. — Не для «Нэшнл Джеографик» же. Юнги усмехнулся. Улыбка у него была кривая, больше похожая на шрам. — Чтобы понять, где кончается человек и начинается зверь. Или наоборот. Ещё не решил. Он развернулся и ушёл, оставив Хосока смотреть ему вслед. *** Дни тянулись медленно, как паток, смешанная с пылью. Лагерь жил своей жизнью. Намджун, руководитель экспедиции, постоянно что-то чертил на планшете, сверяя карты со спутниковыми снимками. Джин, отвечавший за снабжение, ворчал на каждого, кто тратил воду не по норме. Чонгук и Чимин, самые младшие в команде, брали пробы почвы и воды, возвращаясь к ужину грязные, но возбуждённые, споря о чём-то на своём смеси английского и корейского. Хосок и Юнги пересекались на общей кухне, у единственной палатки с интернетом, на коротких стоянках. Между ними установилось странное перемирие. Юнги перестал цедить сквозь зубы колкие замечания о врачах, которые «лечат следствие, а не причину». Хосок перестал считать его просто городским циником, который приехал за острыми кадрами. Однажды вечером, когда весь лагерь собрался у костра, Чимин, разрумянившийся от жара и всеобщего внимания, начал рассказывать, как они с Чонгуком видели вдалеке прайд львов. — Он был такой... огромный, — Чимин развёл руками, показывая размеры гривастого самца. — И смотрел прямо на нас. Пять минут просто смотрел. — А ты что? — спросил Намджун, улыбаясь. — Я чуть не нассал в штаны, — честно признался Чимин. Лагерь взорвался смехом. Чонгук, сидевший рядом, хлопнул его по плечу, но взгляд у него был тёплый. Он что-то тихо сказал Чимину на ухо, отчего тот покраснел ещё сильнее, но уже по другой причине. Хосок заметил это. Он вообще стал замечать многое с тех пор, как перестал спать по ночам. Чонгук и Чимин постоянно находились рядом: то вместе возились с оборудованием, то исчезали в кустах за «пробоотбором», возвращаясь подозрительно молчаливыми. Между ними искрило, как между двумя оголёнными проводами перед грозой. Юнги, сидевший напротив, тоже смотрел на эту сцену. Его взгляд скользнул к Хосоку, и на секунду их глаза встретились. В отблесках костра лицо Юнги казалось вырезанным из тёмного дерева — резкие скулы, узкие глаза, губы, сжатые в привычную усмешку. Но Хосок успел разглядеть там что-то ещё. Что-то похожее на то, что жило внутри него самого — глухую тоску по чему-то, что нельзя потрогать. Хосок первым отвёл взгляд. *** Ночью случилась первая серьёзная проблема. У Чимина поднялась температура. Сначала они думали — перегрелся на солнце, но к полуночи жар стал таким, что парень бредил. Хосок, как единственный врач, взял ситуацию в свои руки. — Малярия? — спросил Намджун, стоя у входа в палатку-лазарет. — Не похоже. Мы все пьём таблетки, — Хосок склонился над Чимином, проверяя пульс. — Скорее всего, инфекция. Нужно капать антибиотик, но у нас только пероральные формы, а он не сможет глотать. Чонгук появился из темноты, запыхавшийся. Он сжимал в руке алюминиевую флягу. — Я нашёл. У механиков из соседнего лагеря есть инъекции. Они отдали. Хосок взял флягу, оценивая содержимое. Ампулы были нужные, но срок годности подходил к концу. — Рискованно, — пробормотал он. — Он умирает? — голос Чонгука дрогнул, превратив вопрос в утверждение. Хосок посмотрел на него. В глазах парня был такой страх, что Хосок вдруг остро ощутил вес собственного выбора. — Нет. Не умирает, — сказал он твёрдо. — Я сделаю. Он ввел препарат, поставил капельницу с физраствором, которую собрал буквально из того, что было — шприцы, трубки от системы переливания крови, найденной в старых запасах Красного Креста. Всю ночь он не отходил от Чимина. Чонгук сидел тут же, в углу, не сводя глаз с бледного лица своего друга. К утру температура спала. Чимин открыл глаза, мутные, но осознанные, и первое, что он увидел, было лицо Чонгука, склонившееся над ним. — Ты чего такой страшный? — прошептал Чимин. Чонгук не ответил. Он просто сжал его пальцы так сильно, что побелели костяшки. Хосок, наблюдавший за этим, почувствовал, как что-то сжалось у него в груди. Не профессиональное удовлетворение от спасённой жизни. Что-то другое. Острое, как заноза. Он вышел из палатки, чтобы глотнуть утреннего воздуха, и наткнулся на Юнги. Тот сидел на раскладном стуле с кружкой кофе, хотя солнце ещё не взошло. — Не спится? — спросил Хосок, садясь рядом. — Ждал, чем кончится, — Юнги кивнул в сторону палатки. — Ты молодец. Я думал, он не выкарабкается. — Я врач. Это моя работа. — Работа — это когда ты делаешь что-то за деньги. А ты тут за идею. Или от боли. Хосок резко повернулся к нему. — Ты всегда лезешь в душу или только с теми, кто не может дать сдачи? Юнги допил кофе, поставил кружку на землю. В предрассветных сумерках его лицо было расслабленным, без обычной маски сарказма. — Только с теми, кто интересен. Он встал, взял камеру и ушёл в сторону обрыва, где обычно снимал рассвет. Хосок остался сидеть, глядя ему вслед. Ветер донёс запах сухой травы, костра и чего-то ещё — горьковатого, как кожа и дорога. Ему вдруг захотелось догнать Юнги. Не чтобы сказать что-то важное. Просто чтобы быть рядом. Но он остался на месте. *** После той ночи, когда Чимин чуть не умер у него на глазах, Чонгук перестал спать. Не то чтобы он раньше спал крепко — Африка диктовала свои ритмы: подъём затемно, работа до изнеможения, отбой, когда солнце уже село, а небо затянуло такой густой тьмой, что казалось, можно потрогать её руками. Но раньше хотя бы тело вырубалось на несколько часов. Теперь же Чонгук лежал в своей палатке, смотрел в брезентовый потолок и слышал, как за стенкой ворочается Чимин. Всё было как всегда. Чимин поправился, уже через три дня он носился по лагерю с пробирками, спорил с Намджуном о маршрутах и смеялся своим гортанным, заливистым смехом, от которого у Чонгука внутри всё переворачивалось. Но ночью, в тишине, когда лагерь затихал и оставались только сверчки да далёкий рёв львов, Чонгук всё равно лежал с открытыми глазами и прислушивался. Дышит ли Чимин ровно? Не кашляет? Не сбилось ли дыхание? Он знал, что это ненормально. Знать, что это больше не забота о друге. Это случилось не в ту ночь, когда Чимин лежал с температурой под сорок, а гораздо раньше. Может, в первую неделю, когда они вдвоём застряли на заглохшем пикапе посреди саванны, а Чимин, вместо того чтобы паниковать, начал рассказывать историю о том, как в детстве боялся собак, а теперь его лучший друг — огромный пёс по кличке Сонмён. Или в тот вечер, когда они мыли посуду после ужина, и Чимин случайно коснулся его руки, и от этого прикосновения у Чонгука перехватило дыхание. А может, оно всегда было. Просто раньше были города, люди, отвлекающие шумы. А здесь, в пустоте саванны, где от тебя остаётся только самое настоящее, Чонгук наконец перестал врать себе. *** Чимин знал. Он не был дураком. Он видел, как Чонгук смотрит на него, когда думает, что никто не замечает. Как тот находит любой предлог, чтобы оказаться рядом. Как его пальцы замирают на секунду дольше, чем нужно, когда передают флягу с водой. Чимин тоже смотрел. И тоже замирал. Но он был трусом. Или, может, просто умным. Он знал, что такое — хотеть то, что может разрушить то, что у тебя уже есть. А у них с Чонгуком было то, что Чимин не готов был терять. Дружба. Доверие. Эта странная, хрупкая близость, когда вы можете молчать часами, сидя на корточках у костра, и это молчание не давит, а наполняет. После болезни всё стало сложнее. Чонгук не отходил от него первые дни. Чимин чувствовал его взгляд даже сквозь закрытые веки. А когда окончательно пришёл в себя и вышел из палатки, Чонгук стоял рядом и смотрел так, будто Чимин — мираж, который может исчезнуть, если моргнуть. — Я в порядке, — сказал тогда Чимин, улыбнувшись. — Честно. Чонгук кивнул, но не улыбнулся в ответ. И в его глазах было что-то такое, от чего у Чимина свело живот. С того дня они стали избегать друг друга. Не демонстративно, нет — они по-прежнему работали вместе, ели за одним столом, сидели у костра. Но исчезла лёгкость. Каждое случайное прикосновение стало электрическим. Каждый взгляд — вопросом, на который никто не решался ответить. *** Перелом случился на десятый день после болезни Чимина. Экспедиция добралась до сезонного водопада — одного из немногих мест, где ещё оставалась вода. Намджун объявил выходной: можно было искупаться, постирать вещи, просто выдохнуть. Лагерь ожил. Чонгук ушёл к водопаду одним из первых, выбрав место чуть выше по течению, где камни образовывали естественную купель. Вода оказалась обжигающе холодной, но после недель, проведённых в пыли и поту, это было блаженством. Он сидел на плоском камне, свесив ноги в воду, и смотрел, как внизу Джин и Намджун дурачатся, обливая друг друга. Где-то слева Хосок раскладывал на солнце медицинские запасы, решив заодно их проветрить. Юнги, как всегда, бродил с камерой. Чимин появился неожиданно. Чонгук услышал шорох шагов по камням, обернулся — и замер. Чимин стоял на краю валуна, придерживая полотенце на плече. На нём были только лёгкие шорты, и солнце золотило его кожу, делая шрамы на коленях и локтях похожими на тонкие нити. Вода, падавшая рядом, создавала радужную дымку, и в ней Чимин казался нереальным. — Место занято? — спросил Чимин. В голосе была привычная насмешка, но глаза смотрели серьёзно. — Нет, — Чонгук прочистил горло. — Вода холодная. — Я люблю холодную. Чимин спустился, скинул полотенце и вошёл в воду. Он не нырнул, как сделал бы раньше, с воплем и брызгами, а заходил медленно, позволяя телу привыкнуть. Чонгук смотрел, как вода поднимается выше его щиколоток, коленей, бёдер. Когда она дошла до пояса, Чимин остановился и повернулся к нему. — Иди сюда, — сказал он тихо. Чонгук сполз с камня. Вода ударила по ногам, потом по груди, выжимая из лёгких воздух. Он шёл к Чимину, и каждый шаг был как преодоление невидимой стены. Когда между ними осталось не больше вытянутой руки, Чонгук остановился. — Мы делаем вид, что ничего не происходит, — сказал Чимин. Это было не вопросом. — Да. — Это глупо. — Да. Чимин сделал шаг вперёд. Теперь они стояли так близко, что Чонгук чувствовал тепло его тела даже сквозь ледяную воду. — Я не хочу больше делать вид, — выдохнул Чимин. Он поднял руку и коснулся лица Чонгука — кончиками пальцев провёл по скуле, по губам, остановился на подбородке. От этого прикосновения у Чонгука перехватило дыхание. — Чимин... — Я тоже, — сказал Чимин, отвечая на вопрос, который Чонгук не задал. — Давно. Слишком давно. Чонгук накрыл его руку своей, прижался щекой к его ладони. Кожа Чимина пахла солью, речной водой и чем-то неуловимо родным. — Я думал, — голос Чонгука сел, — я думал, ты не захочешь это менять. Нас. — Я не хочу тебя терять, — Чимин шагнул ещё ближе, и теперь их разделяли только сантиметры. — Но я понял кое-что, пока лежал там, с температурой. Я понял, что единственное, о чём я жалел, когда думал, что умираю — это то, что не сказал тебе. Не сделал. — Ты не умирал, — хрипло сказал Чонгук. — Я знаю. Но мог. И если я снова испугаюсь... я никогда себе этого не прощу. Чимин потянул его на себя, и Чонгук поддался — легко, без сопротивления, как будто всю жизнь только этого и ждал. Их первый поцелуй был неуклюжим. Губы скользнули мимо, носы столкнулись, Чимин чуть не вдохнул воду, потому что они оба дрожали. Но потом Чонгук обхватил его лицо ладонями, прижался плотнее, и всё стало правильным. Чимин пах водорослями и чем-то сладким, и он целовался так же, как смеялся — глубоко, без остатка, заставляя Чонгука забыть, где они находятся. Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. — Нас увидят, — сказал Чонгук, но не сделал попытки отстраниться. — Пусть, — Чимин уткнулся лицом ему в плечо. — Или мы сейчас вылезаем, делаем вид, что ничего не было, и потом всю ночь ворочаемся в своих палатках? — Я и так не сплю, — признался Чонгук. — Я знаю. Я слышу. Чонгук обнял его крепче, чувствуя, как Чимин дрожит — то ли от холода, то ли от того, что они наконец перестали притворяться. — Сегодня, — прошептал Чонгук ему в макушку. — Сегодня ночью. Ты придёшь ко мне? Чимин поднял голову, и в его глазах, влажных от воды и чего-то ещё, Чонгук увидел ответ. *** Ночь в саванне наступала мгновенно. Только что небо пылало багрянцем, и вот уже первые звёзды прокололи черноту, а воздух стал таким плотным и тихим, что каждый шорох казался оглушительным. Лагерь затих быстро — утомлённые долгим переходом и купанием, все разошлись по палаткам. Джин храпел так, что, казалось, это слышно в соседнем лагере. Намджун, по обыкновению, читал при свете налобного фонарика. Хосок и Юнги сидели у дальнего костра — они часто задерживались вдвоём допоздна, но сегодня даже они разошлись раньше обычного. Чимин ждал, пока тени сгустятся настолько, что можно будет перебежать между палатками незамеченным. Сердце колотилось где-то в горле. Он чувствовал себя мальчишкой, который впервые крадётся на свидание, но внутри всё сжималось от взрослого, почти пугающего понимания того, что эта ночь изменит всё. Палатка Чонгука была крайней, у самого обрыва. Свет внутри не горел, но Чимин знал, что он не спит. Он откинул полог и скользнул внутрь. Темнота обняла его, пахнущая брезентом, потом и чем-то свежим — Чонгук, наверное, мылся перед сном. — Иди сюда, — раздался шёпот из темноты. Чимин шагнул вперёд и наткнулся на тёплое тело. Чонгук сидел на спальнике, поджав ноги, и в темноте Чимин почти не видел его лица — только блеск глаз, отражающих далёкие звёзды, пробивающиеся сквозь неплотно затянутый полог. — Ты долго, — сказал Чонгук. В голосе не было обиды, только напряжение. — Ждал, пока Джин захрапит. Чонгук усмехнулся, и Чимин нащупал его руку, переплёл пальцы. Ладонь была горячей, чуть влажной. — Ты дрожишь, — заметил Чимин. — Боюсь, — честно признался Чонгук. — Чего? — Что я проснусь. Что это сон. Что ты передумаешь. Чимин отпустил его руку, но только для того, чтобы подобраться ближе, устроиться у него между ног, обхватить лицо ладонями. — Я не передумаю, — сказал он, вглядываясь в глаза Чонгука. — Я ждал этого дольше, чем ты думаешь. Он поцеловал его первым на этот раз. Медленно, почти невесомо, давая им обоим время привыкнуть к тому, что это происходит на самом деле. Чонгук отвечал неуверенно сначала, но постепенно его руки скользнули на спину Чимина, притягивая ближе, и поцелуй углубился. В палатке было душно, жарко. Чимин чувствовал каждое движение Чонгука — как напрягаются мышцы под футболкой, как сбивается дыхание, как пальцы впиваются в его поясницу. — Слишком много одежды, — выдохнул Чимин в губы. Он потянул футболку Чонгука вверх, и тот помог снять её, бросив куда-то в угол. В темноте Чимин не мог разглядеть детали, но он чувствовал — ладонями, губами, всем телом. Он провёл пальцами по ключицам, по груди, заставив Чонгука выдохнуть сдавленно. — Холодно? — спросил Чимин. — Нет. Жарко. Чимин улыбнулся и потянулся к его шортам, но Чонгук перехватил его руку. — Подожди, — голос сел, стал низким и хриплым. — Я тоже хочу... я хочу тебя видеть. Он нащупал край футболки Чимина и стянул её. Чимин послушно поднял руки, позволяя, и через секунду они оба были обнажены до пояса, прижавшись друг к другу так плотно, что между ними не оставалось воздуха. Чонгук целовал его плечи, шею, спускаясь ниже, и Чимин откинул голову, вцепившись в его волосы. Каждое прикосновение отзывалось током, разбегавшимся по всему телу. Он чувствовал, как Чонгук дрожит, чувствовал его напряжение — смесь желания и неуверенности. — Я тоже боюсь, — прошептал Чимин, оттягивая его голову назад, чтобы посмотреть в глаза. — Но я хочу этого. Хочу тебя. Чонгук смотрел на него секунду, другую, а потом его лицо изменилось — напряжение ушло, уступив место чему-то твёрдому, решительному. — Ложись, — сказал он, и в этом слове было столько нежности, что у Чимина заныло в груди. Они устроились на спальнике, слишком узком для двоих, но это только заставляло их жаться друг к другу ближе. Чимин лежал на спине, глядя в брезентовый потолок, чувствуя, как Чонгук нависает над ним, опираясь на локти. — Ты уверен? — спросил Чонгук в последний раз. Вместо ответа Чимин обхватил его ногами за талию, притягивая к себе. — Я никогда не был так уверен, — сказал он. Чонгук поцеловал его — глубоко, жадно, как будто хотел запомнить этот вкус навсегда. Его руки скользили по телу Чимина, изучая, запоминая, заставляя выгибаться и задыхаться от прикосновений. Когда они наконец стали единым целым, Чимин закусил губу, чтобы не закричать. Боль была — острая, короткая, но Чонгук замер, давая привыкнуть, и его дрожь передалась Чимину. — Всё хорошо, — прошептал Чимин, проводя пальцами по его спине. — Всё хорошо. Не останавливайся. И Чонгук не остановился. Они двигались медленно сначала, неуверенно, ища ритм, который подходил бы обоим. Палатка наполнилась звуками — их дыханием, шорохом спальника, приглушёнными стонами, которые они оба старались сдерживать, чтобы не разбудить лагерь. Но постепенно осторожность уступила место чему-то более глубокому, более дикому. Чимин смотрел на Чонгука сверху — на его лицо, искажённое усилием и наслаждением, на капли пота, стекающие по шее, на его глаза, которые не закрывались ни на секунду, смотрели на него, только на него. — Ты так красив, — выдохнул Чонгук, и в его голосе было столько благоговения, что у Чимина защипало в глазах. Он потянул Чонгука вниз, переворачивая их, чтобы оказаться сверху. Так было легче — задавать темп, чувствовать, как Чонгук стонет под ним, вцепившись пальцами в его бёдра. Они кончили почти одновременно, слившись в поцелуе, который больше походил на попытку дышать друг другом. Чимин рухнул на грудь Чонгуку, чувствуя, как бешено колотится его сердце под ухом. Долгое время они просто лежали, тяжело дыша, не в силах пошевелиться. Палатка пропиталась запахом их тел, пота, близости. Снаружи кричала ночная птица, и где-то далеко, у горизонта, ворочалась гроза. — Это было... — начал Чонгук и замолчал, не находя слов. — Да, — согласился Чимин. Он приподнялся на локте, вглядываясь в лицо Чонгука. В темноте он почти ничего не видел, но знал, что тот улыбается. — Ты будешь спать? — спросил Чимин. — Если ты останешься. — Я никуда не пойду. Чонгук обнял его, прижимая к себе, и Чимин устроил голову у него на плече, слушая, как постепенно выравнивается его дыхание. Ему не нужно было света, чтобы знать, где находится. Он был там, где хотел быть — в руках человека, который смотрел на него так, будто он был чем-то драгоценным. — Чонгук, — позвал он тихо. — Мм? — Если завтра ты сделаешь вид, что ничего не было, я утоплю тебя в реке. Чонгук рассмеялся — тихо, чтобы не разбудить лагерь, но Чимин почувствовал вибрацию у своей щеки. — Не сделаю, — пообещал Чонгук. — Честно. — Хорошо, — Чимин потерся носом о его ключицу. — Потому что я хочу повторить. Завтра. И послезавтра. И каждый день, пока мы здесь. Чонгук поцеловал его в макушку. — Договорились. Чимин закрыл глаза. Впервые за много дней он чувствовал себя в безопасности. И когда сон начал накрывать его, он услышал, как Чонгук прошептал в темноту то, что они оба боялись сказать при свете дня: — Я люблю тебя, Чимин. Чимин улыбнулся, уже проваливаясь в сон. — Я знаю, — прошептал он. — Я тоже. *** Утро после первой ночи Чонгука и Чимина выдалось обманчиво обычным. Солнце встало багровым шаром, разогнав ночной холод. Джин уже гремел посудой у импровизированной кухни, проклиная муравьёв, которые забрались в сахар. Намджун сидел с планшетом, сверяя координаты, и покусывал губу — где-то по пути они потеряли сигнал, и теперь двигаться приходилось почти вслепую. Хосок вышел из своей палатки, когда лагерь уже кипел. Он спал плохо — ворочался, просыпался, прислушивался к звукам саванны. Или, может быть, к тому, что происходило в палатке Чонгука, которая стояла через две от его. Он ничего не слышал, но каким-то шестым чувством знал, что этой ночью что-то изменилось. Юнги уже сидел на своём обычном месте — на плоском камне у обрыва, с кружкой кофе в одной руке и камерой в другой. Он снимал восход, но, когда Хосок подошёл, опустил объектив. — Ты выглядишь как зомби, — заметил Юнги без обычной колкости. Скорее констатировал факт. — Спасибо, ты тоже очарователен, — Хосок сел рядом, вытянув ноги. Утренний воздух был свежим, но уже чувствовалось, что день будет жарким. — Не спал? — А ты? Юнги пожал плечами, делая глоток кофе. — В саванне ночью слишком много звуков. Привыкнуть невозможно. — Или слишком тихо, когда они затихают, — добавил Хосок. Они помолчали. Это молчание уже не было тем напряжённым, которое возникало в первые дни. Оно стало... своим. Как старая, разношенная одежда — некрасивая, но удобная. — Чонгук сегодня не вышел на зарядку, — вдруг сказал Юнги, и уголок его рта дёрнулся в намёке на улыбку. — И Чимин тоже. Хосок посмотрел на него искоса. — Ты заметил? — Я фотограф. Я замечаю всё. — И что ещё ты замечаешь? Юнги повернулся к нему. В утреннем свете его глаза казались почти прозрачными — тёплыми, без обычной брони. — Что ты тоже не спал. И что ты смотрел в сторону их палаток. Хосок почувствовал, как кровь прилила к щекам, и это его разозлило — он не должен был краснеть, как подросток. — Я врач. Я всегда настороже, если кто-то из лагеря... — Врёшь, — перебил Юнги спокойно. — Ты смотрел не как врач. Ты смотрел как человек, который завидует. Хосок резко встал, едва не опрокинув кружку. — Ты всегда лезешь не в своё дело? Юнги не двинулся с места. Он просто поднял голову, глядя на Хосока снизу вверх, и в его взгляде не было ни вызова, ни насмешки. Только спокойная, почти пугающая прямота. — Я лезу в твоё дело, потому что ты мне интересен. Я уже говорил. А ты делаешь вид, что не слышишь. Хосок замер. В горле пересохло, и он не мог понять — от жары или от этих слов. — Юнги... — Не надо, — Юнги поднялся, оказавшись с ним почти вровень. — Не говори ничего, о чём потом пожалеешь. Просто... будь рядом сегодня. Ладно? Он взял камеру и пошёл в лагерь, оставив Хосока стоять на краю обрыва с бешено колотящимся сердцем. *** Чонгук и Чимин появились к завтраку, когда каша уже почти остыла. Они пришли вместе, но держались на расстоянии — не касались, не смотрели друг на друга слишком откровенно. И всё равно это было заметно. В том, как Чонгук пододвинул Чимину миску, не глядя. В том, как Чимин, садясь, выбрал место рядом с ним, хотя раньше всегда садился напротив. Джин, накладывавший себе добавку, бросил на них быстрый взгляд и ничего не сказал, но уголок его губ дрогнул. Намджун, увлечённый картами, казалось, ничего не замечал. Юнги заметил всё. Он сидел с краю, делал вид, что изучает снимки на камере, но краем глаза следил за парнями. А потом перевёл взгляд на Хосока, который появился из кустов, умытый и с каменным лицом. — Садись, — Юнги подвинулся, освобождая место на бревне рядом с собой. Хосок секунду колебался, но сел. Их плечи почти соприкасались. — Что с тобой? — спросил Чимин, глядя на Хосока. — Ты белый как мел. — Не выспался, — отрезал Хосок, принимаясь за кашу. — А я думал, только мы с Чонгуком не спали, — ляпнул Чимин и тут же покраснел, поняв, что сказал. Чонгук поперхнулся водой. Джин прикрыл рот рукой, делая вид, что кашляет. Намджун наконец оторвался от планшета и оглядел всех с недоумением. — Что происходит? — Ничего, — хором ответили трое. Юнги тихо хмыкнул, и Хосок почувствовал, как его бедро едва заметно коснулось его ноги. Не отодвинулся. *** День выдался тяжёлым. Экспедиция двинулась дальше на север, к высохшему озеру, где, по данным спутниковых снимков, ещё сохранялись источники. Машина, единственный рабочий пикап, тащилась по растрескавшейся земле, поднимая тучи пыли. Остальные шли пешком, сменяя друг друга. К полудню жара стала невыносимой. Даже тени не спасали — воздух дрожал, и казалось, что сама земля дышит огнём. Чимин, который ещё полностью не восстановился после болезни, начал отставать. Он старался не подавать виду, но Чонгук заметил — он чувствовал каждое изменение в состоянии Чимина, как будто это было его собственным телом. — Давай я понесу твой рюкзак, — сказал он, поравнявшись с Чимином. — Я в порядке, — Чимин упрямо мотнул головой. — Чимин. Это имя, сказанное тихо, почти шёпотом, подействовало лучше любого аргумента. Чимин вздохнул и позволил снять с себя лямки. Чонгук взвалил оба рюкзака на плечи и пошёл рядом, сократив расстояние до минимума. Юнги, который шёл чуть позади со своей камерой, поймал этот момент. Не раздумывая, поднял объектив и сделал снимок — двое мужчин в бескрайней саванне, один несёт груз другого, их тени сливаются в одну. Хосок, шагавший рядом с Юнги, покосился на камеру. — Ты их снимаешь? — Я снимаю жизнь, — ответил Юнги, не опуская камеру. — А она сейчас происходит здесь. Он повернул объектив на Хосока, и тот машинально отвернулся. — Не надо. — Боишься, что я увижу что-то, чего ты не хочешь показывать? Хосок остановился. Юнги тоже остановился, и на секунду они оказались оторванными от остальных — двое посреди выжженной земли, глядящие друг на друга. — Ты уже всё увидел, — сказал Хосок глухо. — Чего ты хочешь от меня? — Ничего, — Юнги опустил камеру. — Я просто хочу быть рядом. Без условий. Без обязательств. Просто... пока мы здесь. — А когда мы уедем? Юнги усмехнулся своей кривой усмешкой. — Ты собираешься уезжать? Хосок не нашёлся, что ответить. *** Вечером лагерь разбили у подножия невысокого хребта. Там было немного прохладнее, и в расщелинах скал даже нашлась вода — грязная, но живая. Чонгук и Чимин ушли набрать воды первыми и пропали почти на час. Вернулись они мокрые, с полными флягами и странным блеском в глазах. Чимин смеялся, запрокинув голову, а Чонгук смотрел на него так, что даже Джин, который делал вид, что чинит генератор, замер с отверткой в руке. — Там была лужа, — объяснил Чимин, заметив взгляды. — Мы искупались. — В луже? — уточнил Намджун скептически. — Очень большая лужа, — добавил Чонгук, и они с Чимином переглянулись с таким заговорщическим видом, что все предпочли не уточнять деталей. Юнги, чистивший объектив, хмыкнул и взглянул на Хосока. Тот сидел у костра, помешивая похлёбку, и делал вид, что происходящее его не касается. — Они счастливы, — сказал Юнги негромко, чтобы слышал только Хосок. — Видишь, как это просто? — Просто, когда ты молод и у тебя нет ничего за спиной, — ответил Хосок, не поднимая глаз. — А у нас с тобой есть? Хосок наконец посмотрел на него. В отсветах костра лицо Юнги было серьёзным, без обычной маски цинизма. — У меня есть, — сказал Хосок. — Целый чемодан того, что я не хочу тащить за собой. — Я не прошу тебя его открывать, — Юнги отложил объектив. — Я просто сижу рядом. Этого достаточно? Хосок долго молчал. Потом протянул Юнги миску с похлёбкой. — Ешь. А то остынет. Юнги взял миску. Их пальцы на секунду соприкоснулись, и оба сделали вид, что не заметили. *** Ночь в этот раз была лунной. Свет был такой яркий, что можно было различать предметы без фонаря. Лагерь затих быстро — переход вымотал всех. Хосок не мог уснуть. Он вышел из палатки, надеясь, что прохлада успокоит мысли, и наткнулся на Юнги. Тот сидел на камне, обхватив колени руками, и смотрел на луну. — Тоже не спится? — спросил Юнги, не оборачиваясь. — Я уже привык. Хосок сел рядом. Расстояние между ними было меньше, чем обычно, но теперь это казалось естественным. — О чём ты думаешь? — спросил Хосок. — О доме, — Юнги помолчал. — У меня нет дома. В смысле, нет места, куда хочется возвращаться. Я везде чужой. А здесь, в этой дыре, где нет интернета и вода пахнет серой... здесь я почему-то чувствую себя своим. — Может, потому что здесь никто не ждёт от тебя ничего, кроме того, что ты есть на самом деле, — сказал Хосок. Юнги повернулся к нему. Лунный свет делал его лицо почти серебряным, стирая резкость, делая мягче. — А ты? Чего ты ждёшь от меня? Хосок смотрел на него, и в груди росло что-то, чему он не мог дать имени. Или не хотел. — Я не знаю, — сказал он честно. — Я боюсь этого. — Чего? — Тебя, — Хосок выдохнул. — Того, что ты во мне пробуждаешь. Я приехал сюда, чтобы забыть, как чувствовать. А ты... — А я мешаю, — закончил Юнги. — Знаю. Мне тоже страшно, если хочешь знать. — Ты? — Хосок не поверил. — Я. Я привык быть наблюдателем. Снимать жизнь, но не участвовать в ней. А с тобой... я всё время забываю про камеру. И это пугает. Они сидели так долго — может, минуту, может, час. Хосок не знал, кто сделал первый шаг. Может, он сам. Может, Юнги. Но вдруг их пальцы сплелись, и это было так естественно, как будто они всегда держались за руки, просто раньше не замечали. — Хосок, — Юнги произнёс его имя тихо, почти беззвучно. — Мм? — Можно я побуду здесь? Сегодня. Не один. Хосок сжал его пальцы крепче. — Оставайся. *** Они не пошли в палатку. Не было нужды. Лунная ночь была тёплой, и они сидели на камне, прижавшись плечами, глядя на бескрайнюю саванну, которая дышала в такт с ними. Где-то внизу, в лагере, чуть слышно перешёптывались Чонгук и Чимин — их палатка была ближе всех, и иногда сквозь шёпот прорывался приглушённый смех или тихий вздох. — Они даже не пытаются скрывать, — усмехнулся Юнги. — Им и не нужно, — ответил Хосок. — Они нашли друг друга. Это стоит того, чтобы не прятаться. — А мы? — Юнги повернул голову, и его лицо оказалось так близко, что Хосок чувствовал его дыхание. — Мы — не они, — Хосок поднял свободную руку и коснулся щеки Юнги, проводя пальцами по скуле. — Мы старше. Мы больше ломали. Нам нужно время. — У нас есть время, — Юнги закрыл глаза, прижимаясь щекой к его ладони. — У нас есть эта ночь. Этого достаточно. Хосок наклонился и поцеловал его — впервые не случайно, не на грани случайности, а осознанно. Поцелуй был мягким, медленным, без той отчаянной спешки, которая бывает у тех, кто боится упустить момент. Это был поцелуй тех, кто знает, что никуда не торопится. Юнги ответил. Его губы были сухими, чуть шершавыми, и пахли кофе и дымом. Хосок обхватил его лицо обеими руками, углубляя поцелуй, чувствуя, как напряжение уходит из тела Юнги, как он тает в его руках. Когда они отстранились, оба тяжело дышали. — Пойдём в палатку, — сказал Хосок. Это был не вопрос. Юнги кивнул. *** В палатке Хосока было тесно. Спальник, рюкзак, аптечка в углу. Но когда они оказались внутри, пространство сжалось до размеров их тел, и больше ничего не имело значения. Они раздевали друг друга медленно, как будто изучая. Хосок провёл пальцами по ключицам Юнги, по шраму на плече — старый, давно заживший. — Это? — Кения. Камень свалился, когда я лез на скалу за кадром, — Юнги говорил шёпотом, хотя их палатка стояла на отшибе, и никто не мог их услышать. — А это? Он коснулся тонкой линии на боку Хосока. — Аппендицит. Восемь лет назад. — Не романтично, — усмехнулся Юнги. — А ты хотел романтики? — Я хочу тебя. Хосок замер. А потом рассмеялся — тихо, впервые за долгое время. — Ты невозможен. — Я знаю. Юнги потянул его на себя, и они упали на спальник, переплетаясь телами. Кожа к коже, дыхание в дыхание. Хосок целовал его шею, плечи, грудь, спускаясь ниже, и каждый раз, когда его губы касались новой точки, Юнги выдыхал что-то неслышное, похожее на его имя. Они не спешили. У них была вся ночь. Когда Хосок вошёл в него, Юнги вцепился пальцами в его спину, выгнулся, прикусил губу, чтобы не закричать. Хосок замер, давая привыкнуть, глядя на него сверху вниз — на его лицо, искажённое смесью боли и наслаждения, на глаза, закрытые, но не до конца, словно Юнги боялся упустить хоть мгновение. — Смотри на меня, — попросил Хосок. Юнги открыл глаза. В темноте они блестели — влажные, живые, настоящие. — Я здесь, — прошептал Юнги. — Я никуда не уйду. Хосок начал двигаться. Медленно, глубоко, чувствуя, как тело Юнги отвечает ему, подстраивается, требует больше. Они двигались в унисон, как будто делали это тысячи раз, а не впервые. Палатка наполнилась звуками — их прерывистым дыханием, приглушёнными стонами, шорохом спальника. Хосок чувствовал, как нарастает напряжение внутри, как мир сужается до точки соприкосновения их тел. — Хосок, — выдохнул Юнги, и в его голосе было что-то, от чего у Хосока перехватило дыхание. — Я... пожалуйста... Хосок ускорился, ловя ритм, чувствуя, как Юнги дрожит под ним, как его пальцы впиваются в плечи. Они кончили почти одновременно, и Хосок упал на Юнги, чувствуя, как бешено колотится его сердце. Долгое время они просто лежали, тяжело дыша, не в силах пошевелиться. Палатка пропиталась запахом их тел, пота, близости. Снаружи где-то кричала ночная птица. — Ты как? — спросил Хосок, приподнимаясь на локте. — Живой, — Юнги улыбнулся — той улыбкой, которую Хосок видел впервые. Без защиты, без иронии. Просто счастливый. — Это странное ощущение. Я забыл, каково это — чувствовать. — Я тоже, — признался Хосок. Он лёг рядом, притянув Юнги к себе. Тот устроил голову у него на плече, и это было так естественно, как будто они всегда так спали. — Хосок? — Мм? — Это не было ошибкой? Хосок поцеловал его в макушку. — Нет. Это было правильно. *** Утром их разбудил крик Джина, который обнаружил, что в лагере закончился кофе, и это была катастрофа мирового масштаба. Хосок и Юнги вышли из палатки вместе. Не держась за руки, не глядя друг на друга с намёком — просто вместе. И этого оказалось достаточно. Чонгук и Чимин, сидевшие у остывшего костра, переглянулись. Чимин улыбнулся, а Чонгук молча кивнул, как будто принимая что-то, что не требовало слов. Намджун поднял голову от карт, посмотрел на Хосока и Юнги, потом на Чонгука с Чимином, потом на Джина, который продолжал голосить о кофе. — Что происходит? — спросил он в пространство. — Ничего, — ответили четверо. Джин на секунду замер, оглядел всех, вздохнул и махнул рукой. — Кофе нет, а вы тут секретничаете. Идите лучше воду греть. И все рассмеялись — впервые за долгое время. *** Намджун привык контролировать всё. Это было его суперсилией и его проклятием одновременно. Он планировал маршруты, рассчитывал запасы воды и топлива, предугадывал погоду по облакам и поведению животных. Он знал, что у Джина закончится терпение ровно на третий день без горячей еды, что Чимин будет отставать после болезни, что Чонгук будет переть на себе рюкзаки двоих, даже если сломает спину. Но он не привык контролировать то, что происходило у него внутри. А внутри происходило странное. Всё началось с мелочи. За два дня до того, как Чимин заболел, в лагерь пришёл караван местных скотоводов — они искали воду и обменивали сыр и лепёшки на медикаменты. С ними был переводчик — молодой мужчина по имени Элиас. Местный, из Кении, но учившийся в Найроби, говоривший на четырёх языках и смотревший на мир так, будто знал про него что-то, чего не знали другие. Намджун встретил его на границе лагеря, когда тот помогал переводить переговоры между старейшиной каравана и Джином, который пытался объяснить, что антибиотиков у них в обрез, а вот от паразитов таблеток хватит на всех. Элиас переводил спокойно, без суеты, иногда добавляя от себя что-то, что заставляло старейшину кивать, а Джина — расслаблять плечи. Когда всё утрясли, он повернулся к Намджуну и улыбнулся. — Вы главный? — спросил он. Акцент был едва уловим, но слова выговаривал чисто. — Руководитель экспедиции, — поправил Намджун, пожимая протянутую руку. Ладонь была горячей, сухой, с длинными пальцами — пианиста или художника. — Намджун, — представился он. — Элиас, — тот кивнул. — Вы далеко идёте? — К высохшему озеру. Ищем источники. Элиас посмотрел на север, прищурившись. — Там опасно. В сухой сезон приходят те, кто не любит чужаков. — Мы не боимся, — сказал Намджун с той уверенностью, которая полагалась руководителю. — Это хорошо, — Элиас снова улыбнулся. — Бояться — тратить воду. А вода у вас есть? — Хватит. Элиас кивнул, будто проверил что-то для себя. — Мой клан идёт на юг, к дождевым лесам. Но я остаюсь здесь на неделю — жду брата из Найроби. Если нужен проводник... — он пожал плечами, не заканчивая фразу. Намджун хотел отказаться. У них были карты, спутник (когда ловил сигнал), опыт. Но почему-то слова застряли в горле. — Подумаю, — сказал он. *** Элиас пришёл на следующий день. И на следующий. И на следующий. Он не напрашивался, не предлагал свою помощь настойчиво. Просто появлялся у лагеря с утра, сидел в тени акации и что-то читал на своём телефоне — единственном, что, казалось, его связывало с миром. Иногда помогал — принести воды, почистить рыбу, которую поймал в единственном оставшемся ручье. Иногда просто сидел и смотрел, как кипит лагерная жизнь. Намджун ловил себя на том, что ищет его глазами. Это было глупо. Он был руководителем, ему некогда было отвлекаться на... на что? На случайного знакомого, который через неделю уйдёт на юг и исчезнет из его жизни навсегда? Но когда Элиас садился рядом с ним вечером у костра и начинал рассказывать о том, как пасут скот в этих местах, как читают звёзды и предсказывают засуху, Намджун забывал о картах, о маршрутах, об ответственности. Он просто слушал. — У вас в Корее тоже есть такие истории? — спросил Элиас однажды, когда они остались вдвоём — лагерь уже спал, только Джин возился с генератором, но и тот вскоре ушёл в палатку. — Какие? — О том, как небо разговаривает с землёй. Намджун задумался. — У нас говорят, что если слушать тишину, можно услышать голоса предков. Но я никогда не умел. — А сейчас? — Элиас повернулся к нему. В свете костра его лицо было тёплым, почти золотым. — Сейчас я слышу только ветер, — признался Намджун. — Этого достаточно, — Элиас улыбнулся. — Ветер тоже многое говорит. Нужно только научиться понимать. Они замолчали. В тишине саванны было слышно, как потрескивают угли, как где-то далеко перекликаются шакалы. Намджун чувствовал тепло, идущее от сидящего рядом человека, и это тепло было сильнее, чем от костра. — Элиас, — сказал он, не зная, зачем. — Мм? — Почему ты остался? Ты сказал, ждёшь брата. Но он уже приехал. Я видел его машину вчера. Элиас не ответил сразу. Он смотрел на огонь, и тени играли на его лице. — Брат уехал сегодня утром. Я попросил его подождать, но... — он пожал плечами. — Он не понял. — Чего не понял? Элиас повернулся к нему, и в его глазах Намджун увидел то, что заставило его сердце пропустить удар. — Что я не хочу уезжать, — сказал Элиас просто. *** На следующий день Намджун избегал его. Это было неловко, по-детски, но он не знал, как иначе. Он цеплялся за работу, за карты, за разговоры с Джином о запасах. Он даже вызвался помогать Хосоку с инвентаризацией аптечки — занятие, которое терпеть не мог, потому что пузырьки и шприцы напоминали ему о собственной уязвимости. Хосок, пересчитывавший ампулы, бросил на него быстрый взгляд. — Ты какой-то дерганый. — Выспался плохо. — Врёшь, — Хосок сказал это беззлобно, как констатацию факта. — Ты не спал всю ночь? Я слышал, как ты ходил. — Не спал, — признался Намджун. — Думал. — О чём? Намджун помолчал, взвешивая, стоит ли говорить. Но Хосок был врачом, а врачам, как известно, можно говорить всё — медицинская тайна. — О том, что будет, если я перестану контролировать всё вокруг. Хосок отложил ампулу и посмотрел на него внимательно. — Ты о чём-то конкретном? — Я о человеке, — Намджун выдохнул. — О проводнике. Элиасе. — А, — Хосок кивнул, и в его глазах мелькнуло понимание. — Тот парень, который смотрит на тебя, как на восьмое чудо света? — Он не... — Смотрит, — Хосок перебил спокойно. — Я видел. И ты смотришь. Только делаешь вид, что это часть работы. Намджун замолчал, чувствуя, как краснеет. Это было унизительно — быть таким прозрачным. — Я руководитель экспедиции, — сказал он, как будто это всё объясняло. — И что? — Хосок пожал плечами. — Ты можешь быть руководителем и при этом... быть человеком. У нас тут, знаешь ли, последние дни все только этим и занимаются, — он кивнул в сторону, где Чонгук и Чимин возились с оборудованием, то и дело касаясь друг друга, как будто проверяли, что другой ещё рядом. — Ничего, экспедиция не развалилась. Намджун посмотрел на Чонгука, который поправлял Чимину ремешок рюкзака, и тот, вместо того чтобы отстраниться, на секунду прижался щекой к его руке. — Они... — начал Намджун. — Да, — Хосок улыбнулся. — И я с Юнги тоже. Ты единственный, кто ещё не... — Я не... — Не надо, — Хосок поднял руки. — Я ничего не говорю. Просто... если ты хочешь быть счастливым, не жди, пока это случится само. В саванне время идёт быстрее. Он вернулся к ампулам, оставив Намджуна наедине с его мыслями. *** Элиас нашёл его у машины, когда Намджун проверял двигатель — тот снова чихал, и в условиях, когда ближайшая станция техобслуживания в трёхстах километрах, это было серьёзной проблемой. — У тебя масло течёт, — сказал Элиас, подходя. — Знаю, — буркнул Намджун, не поднимая головы. — Я могу помочь. — Не нужно. Элиас не ушёл. Он стоял, прислонившись к капоту, и смотрел, как Намджун возится с патрубком. — Ты меня избегаешь, — сказал он наконец. Намджун выпрямился, вытирая руки ветошью. — Я работаю. — Ты работаешь уже четыре часа. Джин сказал, что ты не обедал. — Джин слишком много говорит. — Джин беспокоится. Как и я. Намджун наконец посмотрел на него. Элиас стоял, засунув руки в карманы лёгких штанов, и выглядел так, будто пришёл не требовать ответа, а просто ждать, пока Намджун сам решит, что говорить. — Зачем ты здесь? — спросил Намджун. — Твой клан ушёл. Брат уехал. У тебя нет причин оставаться. — Есть, — Элиас сказал это просто, без пафоса. — Ты. Намджун замер. — Ты меня не знаешь. — Я знаю, что ты встаёшь раньше всех, чтобы проверить, все ли живы. Что ты последний берёшь еду, даже когда голоден. Что ты носишь с собой книгу стихов, хотя никто не видит, как ты её читаешь. Что ты смотришь на звёзды так, будто они могут дать тебе ответы, которые ты не находишь в картах. Намджун открыл рот, чтобы что-то сказать, и закрыл. Потому что всё это было правдой. И потому что он не знал, как на это отвечать. — Я не... — начал он. — Не надо, — Элиас шагнул ближе. — Ты слишком много думаешь. Всё время. Я вижу. Ты думаешь о маршруте, о воде, о том, хватит ли бензина, о том, не ошибся ли в расчётах. А о себе — никогда. — Потому что я отвечаю за этих людей. — А кто отвечает за тебя? Намджун не нашёлся, что сказать. Элиас подошёл ещё ближе. Теперь они стояли так, что Намджун чувствовал тепло его тела, запах сухой травы и чего-то пряного — может, специй, может, просто его кожи. — Я не прошу тебя перестать быть ответственным, — сказал Элиас тихо. — Я прошу только... перестать быть ответственным всё время. Хотя бы иногда. Хотя бы со мной. Он поднял руку и коснулся лица Намджуна — кончиками пальцев провёл по скуле, по губам. Намджун не отстранился. Он стоял, как заворожённый, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Элиас, — выдохнул он. — Мм? — Я не знаю, как это делать. — Что? — Быть неответственным. Даже на минуту. Элиас улыбнулся, и в его улыбке было столько нежности, что у Намджуна заныло в груди. — Научу, — пообещал он и поцеловал его. Это был короткий поцелуй — мягкий, почти целомудренный, если не считать того, как Намджун, вопреки всем своим правилам, вдруг потянулся за ним, когда Элиас отстранился. — Видишь, — прошептал Элиас, касаясь лбом его лба. — Это не сложно. Намджун обхватил его лицо руками, чувствуя под пальцами горячую кожу, и поцеловал сам — глубже, настойчивее, как будто хотел наверстать всё, что запрещал себе раньше. *** Они ушли из лагеря под вечер. Намджун сказал Джину, что идёт проверить старую тропу на востоке, которую заметил на снимках. Джин посмотрел на него, перевёл взгляд на Элиаса, который ждал в тени акации, и многозначительно промолчал. — Возвращайтесь до темноты, — только и сказал он. Тропа, которую Намджун нашёл на снимках, вела к небольшому плато, с которого открывался вид на долину. Когда-то там текла река, но теперь осталась только глубокая расселина, поросшая кустарником. Они шли молча, но молчание это не было тяжёлым. Элиас шёл легко, босиком, его ступни привыкли к раскалённой земле. Намджун, в своих тяжёлых ботинках, чувствовал себя неуклюжим рядом с ним. — Ты знаешь, почему это место называется «Глаз буйвола»? — спросил Элиас, когда они поднялись на плато. — Нет. — Потому что отсюда видно всё, что происходит в долине. Раньше охотники приходили сюда высматривать стада. — Он сел на край обрыва, свесив ноги. — Садись. Не бойся, я держал здесь коз с пяти лет, никто не упал. Намджун сел рядом. Вид был потрясающий — долина уходила к горизонту, окрашенная в багровые тона заката, и где-то далеко паслись антилопы, похожие на тени. — Красиво, — сказал он. — Да, — Элиас посмотрел не на долину, а на него. Намджун почувствовал, как внутри снова разливается тепло, и на этот раз не стал его подавлять. — Элиас, — сказал он. — Я... я не умею делать это быстро. Я имею в виду, я всегда всё планирую. И я не знаю, что будет завтра, когда мы двинемся дальше. А ты останешься здесь, и... — Тшш, — Элиас приложил палец к его губам. — Ты снова думаешь. — Я не могу не думать. — Попробуй. Прямо сейчас. Посмотри на закат. Чувствуешь ветер? Слышишь, как внизу журчит вода? — Элиас взял его руку и положил себе на колено. — Вот это — сейчас. Всё остальное подождёт. Намджун смотрел на него, и впервые за долгое время мысли действительно отступили. Осталось только это — тёплая кожа под пальцами, закатное небо, ветер, пахнущий сухой травой, и человек рядом, который смотрел на него так, будто он был чем-то важным. — Можно я... — начал Намджун. — Да, — сказал Элиас, не дожидаясь вопроса. Намджун поцеловал его, и на этот раз в поцелуе не было неуверенности. Он скользнул рукой по затылку Элиаса, запустил пальцы в жёсткие короткие волосы, притягивая ближе. Элиас ответил — открыто, жадно, позволяя вести. Они целовались, пока небо не начало темнеть, а потом Намджун отстранился, тяжело дыша. — У нас нет палатки, — сказал он. — У нас есть звёзды, — Элиас усмехнулся, и в его глазах плясали огоньки. — И мой спальник внизу, у подножия. Я его оставил утром. — Ты планировал? — Я надеялся, — поправил Элиас. *** Они спустились в сумерках, когда звёзды уже начали выходить на небо. Элиас привёл его к небольшому гроту в расселине — естественному укрытию, где ветер был не таким сильным. Спальник был расстелен на песке, рядом стояла фляга с водой и сушёное мясо в тряпице. — Ты готовился, — заметил Намджун. — Я же сказал — надеялся, — Элиас опустился на спальник, похлопал рядом. — Иди сюда. Намджун сел рядом, чувствуя, как напряжение возвращается. Он знал, чего хочет. Но тело, привыкшее к контролю, сопротивлялось. — Ты опять думаешь, — сказал Элиас. — Я думаю о том, что я старше. Что я руководитель. Что это может быть ошибкой. — А что говорит твоё тело? — Элиас взял его за руку и прижал к своей груди, туда, где сердце билось ровно и спокойно. — Моё говорит, что я хочу тебя. А твоё? Намджун чувствовал тепло под ладонью, и оно отзывалось где-то глубоко внутри. — Тоже хочет, — признался он. — Тогда чего мы ждём? Намджун наклонился и поцеловал его, и на этот раз поцелуй был другим — не нежным, не изучающим. В нём было то, что копилось днями: напряжение, желание, страх, но не надежды, буд-то это не тот человек вовсе. Элиас отвечал, скользя руками под его футболку, касаясь горячей кожи. Намджун помог ему стянуть одежду, и когда они оказались обнажёнными по пояс, прижался всем телом, чувствуя, как Элиас дрожит — или, может, это он сам дрожал. — Я не делал этого... давно, — признался Намджун. — Я тоже, — прошептал Элиас. — Но с тобой... с тобой я не боюсь. Они двигались медленно, как будто у них была вечность. Намджун изучал тело Элиаса — каждый шрам, каждый изгиб, каждое место, от прикосновения к которому тот задерживал дыхание. Элиас был гибким, сильным, его кожа пахла солью и солнцем. Когда Намджун вошёл в него, Элиас вцепился в его плечи, прикусил губу, но не издал ни звука — только выдохнул, долго, протяжно, и это было громче любого крика. — Всё хорошо? — спросил Намджун, замирая. — Лучше, чем хорошо, — выдохнул Элиас, глядя на него снизу вверх. — Не останавливайся. Намджун не остановился. Он двигался в ритме, который задавал сам — медленно, глубоко, чувствуя, как Элиас под ним раскрывается, подстраивается, просит больше. Звёзды над ними казались такими близкими, что можно было дотянуться, и Намджун думал, что, наверное, впервые в жизни не хочет, чтобы эта ночь кончалась. Когда они кончили, он упал на Элиаса, чувствуя, как бешено колотится его сердце. Элиас обнял его, гладил по спине, шептал что-то на суахили, что Намджун не понимал, и это напрягает но что казалось самым правильным звуком в мире. — О чём ты сейчас думаешь? — спросил Элиас, когда дыхание выровнялось. Намджун усмехнулся. — О том, что завтра нам нужно будет объяснить Джину, почему я пропал на ночь. Элиас рассмеялся — тихо, раскатисто. — Скажи, что проверял тропу. — Четыре часа? — Тропа была длинная, — Элиас поцеловал его в лоб. — А теперь спи. Завтра будет новый день. Намджун закрыл глаза, прижимаясь к тёплому телу. Впервые за много месяцев он не думал о картах, маршрутах и ответственности. Он думал о том, как пахнет кожа Элиаса, как мерно бьётся его сердце, и как хорошо просто лежать здесь, под звёздами, в месте, которое называлось «Глаз буйвола». Он не знал, что будет завтра. Но сейчас, в эту минуту, ему было достаточно того, что есть. *** Утром они вернулись в лагерь вместе. Джин, гремевший кастрюлями, поднял голову, посмотрел на них, на неловко переплетённые пальцы, на счастливое лицо Намджуна, криво улыбнулся. — Ну что, — сказал он, протягивая Намджуну кружку с чаем. — Тропу нашёл? Намджун покраснел. Элиас, стоявший рядом, усмехнулся. — Нашёл, — сказал Намджун, принимая кружку. — И что, хорошая тропа? — не унимался Джин. — Лучшая, — ответил Элиас вместо него, и Намджун почувствовал, как его пальцы сжимаются в ответ хотя и не желанно. Чонгук и Чимин, сидевшие у костра, переглянулись. Чимин широко улыбнулся, а Чонгук молча кивнул, как будто принимая в команду нового человека. Хосок и Юнги появились из своей палатки — на этот раз вместе, и уже никого этим не удивляя. Юнги, увидев Элиаса, поднял камеру, но потом опустил, передумав снимать. Он понимал что Элиас с ними не задержится. — Не надо, — сказал он Намджуну. — Некоторые моменты лучше сохранить в памяти. Намджун кивнул, чувствуя, как тепло разливается по груди. Он всё ещё не знал, что будет дальше. Экспедиция двинется на север, а Элиас останется здесь, у своего народа. Или нет? Элиас ещё ничего не сказал о том, что будет. Но сейчас, в это утро, когда саванна просыпалась, а его команда — его странная, собранная из осколков команда — сидела вокруг костра, улыбаясь и перешучиваясь, Намджун понял, что впервые за долгое время не хочет контролировать будущее. Он просто хотел быть здесь. С ними. С ним. Элиас, поймав его взгляд, улыбнулся и тихо сказал, чтобы слышал только Намджун: — Не думай. Просто будь. Намджун выдохнул и улыбнулся в ответ. — Пытаюсь. *** Джин не был ревнивым. По крайней мере, он так думал. Он всегда был тем, кто держался чуть в стороне. Готовил еду, следил за запасами, шутил, когда становилось слишком тяжело. Он был опорой — надёжной, предсказуемой, не создающей проблем. Джин знал своё место в этой маленькой вселенной, которую они построили посреди саванны. Он не ожидал, что это место может измениться. Всё началось с мелочей. С того, как Намджун, всегда сосредоточенный и серьёзный, вдруг начал рассеянно улыбаться. Как он стал чаще смотреть в сторону акации, где обычно сидел Элиас. Как его пальцы замирали на секунду дольше, чем нужно, когда передавали кружку с чаем. Джин замечал всё. Он всегда замечал всё, что касалось Намджуна. Они знали друг друга восемь лет. Восемь лет экспедиций, ночёвок в палатках, споров о маршрутах, совместных ужинов под звёздами. Джин помнил, как Намджун впервые надел очки для чтения и долго их прятал, стесняясь. Как он плакал после того, как их проект не прошёл финансирование, и пил с ним до утра, пока не стало легче. Как он засыпал над картами, и Джин накрывал его пледом, стоя в темноте и глядя на его лицо, освещённое тусклым светом налобного фонарика. Он никогда не называл это любовью. Он называл это дружбой. Преданностью. Привычкой. Но когда в лагере появился Элиас, привычка стала давать трещины. *** Впервые Джин почувствовал это остро, вечером, когда Намджун и Элиас вернулись с "проверки тропы". Они светились — оба. Даже не касаясь друг друга, они излучали что-то, что заставило Джина замереть с половником в руке. Чонгук и Чимин переглянулись с пониманием. Хосок, сидевший рядом с Юнги, поднял бровь, но ничего не сказал. А Джин смотрел на то, как Намджун, принимая кружку из его рук, улыбнулся не ему — а Элиасу, стоявшему за его спиной. И что-то оборвалось у него внутри. — Ты чего застыл? — спросил Юнги, проходя мимо с камерой. — Похлёбка подгорит. Джин моргнул, возвращаясь к реальности. — Задумался, — бросил он, помешивая варево. Юнги посмотрел на него долгим взглядом, потом перевёл взгляд на Намджуна, потом снова на Джина. — Понятно, — сказал он тихо и ушёл, оставив Джина одного с его мыслями. *** Дни тянулись, и Джин наблюдал. Он видел, как Элиас всё чаще появляется в лагере. Как помогает Намджуну с картами — оказывается, тот разбирается в геологии не хуже местных старейшин. Как они смеются над чем-то, стоя в стороне от всех, и их плечи касаются. Как Намджун, всегда державший дистанцию, теперь позволяет этому человеку подходить так близко, как Джин никогда не решался. И это жгло. Джин не узнавал себя. Он злился — на Элиаса, на Намджуна, на себя. Он стал резче, чаще огрызался, отпускал колкие замечания, которые раньше были ему несвойственны. — Джин, с тобой всё в порядке? — спросил Чимин на третий день, когда Джин разбил кружку, просто поставив её на камень. — Всё отлично, — отрезал Джин, собирая осколки. — Ты себя поранишь, — Чимин потянулся помочь. — Я сказал, всё в порядке! — рявкнул Джин, и Чимин отшатнулся. В лагере повисла тишина. Чонгук, стоявший рядом, положил руку на плечо Чимина, молча предлагая не лезть. Хосок поднял голову от аптечки. — Джин, — сказал он спокойно. — Давай я посмотрю твою руку. Джин опустил взгляд — он и не заметил, как порезал палец. Кровь капала на песок, и это было так нелепо, так мелко, что он вдруг почувствовал, как к горлу подступает ком. — Я сам, — сказал он, резко встал и ушёл в свою палатку. Он сидел там, прижимая к груди окровавленную руку, и ненавидел себя за эту слабость. Он был Джином. Тем, кто всех кормит, кто шутит, кто держится. Он не должен был ревновать. Он не имел права. Через минуту полог палатки откинулся. Вошёл Намджун. — Дай посмотреть, — сказал он, опускаясь рядом. — Не надо, — Джин отодвинулся. — Джин. Это имя, произнесённое спокойно, твёрдо, заставило его замереть. Намджун взял его руку, разжал пальцы. Осмотрел порез. — Неглубоко. Но песок попал, нужно промыть. Он вышел и вернулся через минуту с аптечкой Хосока. Молча промыл рану, наложил пластырь. Джин смотрел на его склонённую голову, на длинные пальцы, которые так аккуратно, так привычно ухаживали за ним, и внутри всё сжималось от боли. — Ты в последнее время сам не свой, — сказал Намджун, не поднимая глаз. — Что случилось? — Ничего. — Джин. Снова это имя. Джин выдернул руку. — Я сказал, ничего. Иди к своему... проводнику. Намджун наконец поднял голову. В его глазах было недоумение, смешанное с чем-то, что Джин не мог разобрать. — Элиас? При чём тут Элиас? — А при том, — Джин усмехнулся, и усмешка вышла кривой, злой, — что ты на него смотришь так, как никогда не смотрел ни на кого. Что ты забываешь про всё, когда он рядом. Что ты... Он не договорил. Потому что если бы договорил, пришлось бы сказать правду. А правда была в том, что Джин хотел быть на месте Элиаса. Что он ждал восемь лет, и теперь кто-то пришёл и забрал то, на что Джин так и не решился. Намджун молчал долго. Потом сказал: — Ты ревнуешь. Это был не вопрос. Джин закрыл глаза, чувствуя, как всё тело наливается тяжестью. — Забудь, — сказал он. — Иди. Я в порядке. Но Намджун не ушёл. Он сел рядом, прислонившись спиной к стенке палатки, и заговорил — тихо, как когда-то давно, в те ночи, когда они оставались вдвоём, и мир казался проще. — Я не знал, — сказал он. — Я не знал, что ты... что ты чувствуешь что-то. Ты всегда был рядом, всегда поддерживал, но я думал — это дружба. Для тебя это дружба. — А для тебя? — голос Джина сел. Намджун повернул голову, глядя на него в полумраке. — Я не знаю, — честно сказал он. — Я никогда не позволял себе думать об этом. Ты был слишком важен. Я боялся испортить. — А Элиаса не испугался? — Элиас — это... — Намджун замолчал, подбирая слова. — Это было как ураган. Я не планировал, не думал, просто... случилось. А с тобой всё иначе. — Иначе — это как? — Джин открыл глаза, повернулся к нему. Они сидели так близко, что Джин мог разглядеть каждую морщинку у глаз Намджуна, ту, что появлялась, когда он долго вглядывался в карты. Он знал это лицо. Он знал его лучше, чем своё. — С тобой всё сложнее, — сказал Намджун. — Потому что ты — это восемь лет. Это ночи, когда я плакал, а ты молча наливал виски. Это когда я просыпался от кошмаров, а ты уже сидел у входа с кружкой чая. Это... это основа. Если я ошибусь с тобой, я потеряю не просто человека. Я потеряю часть себя. Джин смотрел на него, и где-то глубоко внутри рождалась надежда, которую он тут же подавлял. — Но ты уже с Элиасом, — сказал он. — Я не с Элиасом, — Намджун покачал головой. — У нас была одна ночь. Одна. И я не знаю, что будет дальше. Он остаётся здесь, а мы уходим на север. Это... это не отношения. Это момент. — Красивый момент, — горько усмехнулся Джин. — Я видел, как ты на него смотрел. — А ты посмотри, как я смотрю на тебя, — сказал Намджун, и в его голосе появилось что-то новое — твёрдое, решительное. — Восемь лет, Джин. Ты думаешь, я не замечал? Как ты накрываешь меня пледом, когда я засыпаю за картами. Как оставляешь мою порцию, даже когда сам голоден. Как ты встаёшь по ночам проверить, не свалилась ли палатка, а потом идёшь к моей. Джин замер. — Я думал, ты спишь, — выдавил он. — Я не спал, — Намджун усмехнулся. — Я никогда не спал, когда ты был рядом. Я просто боялся открыть глаза. Боялся, что ты исчезнешь, если я посмотрю. В палатке стало тихо — так тихо, что слышно было, как вдалеке перекликаются ночные птицы. Джин чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как кровь шумит в ушах. — Что ты хочешь сказать? — спросил он, и голос его дрогнул. — Я хочу сказать, что Элиас был... встряской. Тем, что заставило меня понять, что я устал ждать. Что я устал быть только руководителем, только ответственным. Что я хочу... — Намджун запнулся. — Я хочу, чтобы ты перестал стоять в стороне и просто подошёл. Наконец. Джин не двигался. Он боялся, что если пошевелится, этот сон рассыплется. — Ты серьёзно? — спросил он. — После того, как я вёл себя как идиот три дня? После того, как наорал на Чимина? — Ты ревновал, — Намджун улыбнулся — мягко, по-своему. — Это было... мило. И страшно. Я никогда не видел тебя таким. — Я себя таким не видел, — признался Джин. Они замолчали. А потом Джин сделал то, что должен был сделать много лет назад. Он потянулся и поцеловал Намджуна. Поцелуй был неловким сначала — губы не попадали, носы столкнулись, Джин чуть не упал, потому что сидел неудобно. Но потом Намджун обхватил его лицо руками, притянул ближе, и всё стало правильным. Губы Намджуна пахли чаем и чем-то горьковатым — может, теми самыми картами, которые он вечно держал в руках. Джин целовал его жадно, как будто хотел наверстать восемь лет ожидания, и чувствовал, как Намджун отвечает — не спеша, но уверенно, как будто они оба ждали этого момента так долго, что теперь некуда было торопиться. Когда они отстранились, оба тяжело дышали. — Это... — начал Джин. — Да, — перебил Намджун. — Это. Он взял Джина за руку, переплёл пальцы. — Что теперь? — спросил Джин. — Теперь... — Намджун помолчал. — Теперь мне нужно поговорить с Элиасом. Джин напрягся, но Намджун сжал его пальцы. — Не бойся. Я не собираюсь делать вид, что ничего не было. Но я не могу... я не могу начать что-то с тобой, оставив за спиной недоговорённость. Ты заслуживаешь большего. — А ты заслуживаешь быть счастливым, — сказал Джин. — И если он... — Я буду счастлив с тобой, — сказал Намджун просто. — Я понял это, когда ты разбил ту кружку. Я понял, что если потеряю тебя, никакие тропы и никакие проводники не помогут. Джин почувствовал, как к глазам подступают слёзы, и отвернулся. — Не плачь, — сказал Намджун, притягивая его к себе. — Я не вынесу, если ты заплачешь. — Я не плачу, — шмыгнул носом Джин. — Это аллергия. На пыль. Намджун рассмеялся — тихо, раскатисто, и Джин почувствовал эту вибрацию у своей щеки. — Конечно, аллергия, — сказал Намджун. — В саванне. На пыль. — Заткнись, — буркнул Джин, но не отстранился. *** Они вышли из палатки вместе, когда уже стемнело. Лагерь затих, только у костра сидел Элиас, задумчиво помешивая угли палкой. Увидев их, он поднял голову. Его взгляд скользнул по переплетённым пальцам Джина и Намджуна, и что-то мелькнуло в его глазах — может, понимание, может, грусть. — Мне нужно поговорить с тобой, — сказал Намджун, отпуская руку Джина. — Я знаю, — Элиас кивнул на место рядом с собой. — Садись. Джин хотел уйти, дать им пространство, но Намджун остановил его взглядом. — Останься, — сказал он. — Пожалуйста. Джин остался. Сел на бревно у костра, чувствуя себя неловко, как лишний на чужом празднике. Элиас посмотрел на них обоих, потом усмехнулся — не зло, скорее грустно. — Я знал, — сказал он. — С первого дня, как увидел вас вместе. Я видел, как ты на него смотришь, — кивнул Джину. — И видел, как он не замечает. Или делает вид. — Прости, — начал Намджун. — Не надо, — Элиас поднял руку. — Ты не должен мне ничего. У нас была ночь. Хорошая ночь. Я не жалею. — Он повернулся к Джину. — Ты дурак, что ждал. Но я тебя понимаю. Боялся? — Боялся, — признался Джин. — И правильно боялся, — Элиас усмехнулся. — Такого, как он, легко испугать. Он слишком много думает. — Он посмотрел на Намджуна. — Ты, главное, перестань всё анализировать. Иногда можно просто чувствовать. У тебя есть тот, кто будет рядом. Это дороже любых карт. Намджун кивнул, не находя слов. Элиас встал, отряхнул пыль с брюк. — Я ухожу завтра на рассвете. Брат прислал сообщение — нужен на юге. — Он посмотрел на Намджуна, потом на Джина. — Вы хорошие. Оба. Берегите друг друга. Он протянул руку Джину, и тот пожал её — крепко, благодарно. — Спасибо, — сказал Джин. — Не за что, — Элиас улыбнулся. — Он хороший. Просто иногда забывает об этом. Напоминай ему. Он развернулся и ушёл в темноту, к своей стоянке. Намджун смотрел ему вслед, и Джин чувствовал, что в груди у него разливается что-то тёплое — не ревность, не страх, а что-то вроде надежды. — Ты как? — спросил Джин. — Я... — Намджун выдохнул. — Я, кажется, только что понял, как много я потерял бы, если бы не сделал этот шаг. Он повернулся к Джину, и в свете костра его лицо было открытым, беззащитным. — Ты серьёзно? — спросил он. — Ты готов... со мной? После всего? Джин усмехнулся — той усмешкой, которая всегда выводила Намджуна из себя, но на этот раз в ней не было насмешки. — Я ждал восемь лет, — сказал он. — Ещё немного подожду. Но если ты сейчас скажешь, что хочешь «остаться друзьями», я за себя не ручаюсь. Намджун рассмеялся — громко, раскатисто, так, что из палатки выглянул Чонгук. — Что там? — сонно спросил он. — Ничего, — сказал Джин, не отрывая взгляда от Намджуна. — Идите спать. Чонгук посмотрел на них, на их лица, на то, как близко они сидят, и улыбнулся. — Понятно, — сказал он и скрылся в палатке. Намджун взял Джина за руку. Его пальцы были тёплыми, сухими, такими знакомыми. — Пойдём, — сказал он. — Куда? — Ко мне в палатку. Я хочу... — он запнулся, покраснел. — Я хочу, чтобы ты был рядом. Не как друг. Как... — он не договорил. — Я понял, — Джин встал, потянул его за собой. — Пойдём. *** Палатка Намджуна была такой же, как у всех — тесной, пропахшей потом и бензином. Но когда они оказались внутри, пространство сжалось до размеров их тел, и Джину показалось, что он никогда не был ни в каком другом месте. Они сидели на спальнике, глядя друг на друга. Свет налобного фонарика, который Намджун забыл выключить, отбрасывал странные тени, делая их лица чужими и родными одновременно. — Я не знаю, как это делать, — сказал Намджун. — Я имею в виду... с тобой всё иначе. — Иначе? — это хорошо? — спросил Джин. — Это страшно, — честно признался Намджун. — Потому что это важно. Джин протянул руку и коснулся его щеки. Кожа была тёплой, чуть шершавой от сухости — Ты слишком много думаешь, — сказал он, повторяя слова Элиаса. — Просто будь здесь. Со мной. Он потянул Намджуна на себя, и они упали на спальник, переплетаясь телами. Поцелуй на этот раз был другим — не неловким, не спешащим. Джин целовал его так, как представлял себе сотни раз за эти восемь лет — медленно, глубоко, запоминая каждое ощущение. Намджун отвечал, скользя руками под его футболку, касаясь горячей кожи. Джин помог ему стянуть одежду, и когда они оказались обнажёнными, прижался всем телом, чувствуя, как бьётся сердце Намджуна в такт его собственному. — Ты красивый, — выдохнул Намджун, глядя на него сверх вниз. — Я знаю, — усмехнулся Джин, но в его глазах не было самоуверенности — только нежность. Они двигались медленно, как будто у них была вечность. Джин изучал тело Намджуна — каждый шрам, каждый изгиб, каждое место, от прикосновения к которому тот задерживал дыхание. Он знал это тело не хуже своего, но сейчас оно казалось новым — открытым, доверчивым, принадлежащим ему. Когда Намджун вошёл в него, Джин выдохнул его имя — тихо, почти беззвучно, и это было громче любого крика. — Всё хорошо? — спросил Намджун, замирая. — Лучше, чем хорошо, — Джин смотрел на него, и в его глазах блестели слёзы — не боли, а чего-то такого, чему Намджун не мог дать имя. — Ты здесь. Ты наконец здесь. Намджун начал двигаться — медленно, глубоко, чувствуя, как Джин под ним раскрывается, подстраивается, просит больше. Палатка наполнилась звуками — их дыханием, приглушёнными стонами, шорохом спальника. Они кончили почти одновременно, и Намджун упал на Джина, чувствуя, как бешено колотится его сердце. Джин обнял его, гладил по спине, шептал что-то бессвязное, от чего у Намджуна сжималось горло. — Я люблю тебя, — сказал Джин. Впервые за восемь лет он сказал это вслух. Намджун замер, потом прижал его крепче. — Я знаю, — прошептал он. — Я всегда знал. Я просто боялся, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой. — Теперь не боишься? — Теперь нет. Джин поднял голову, посмотрел на него. В темноте он почти ничего не видел, но знал, что Намджун улыбается. — Тогда спи, — сказал Джин. — Завтра рано вставать. — Ты останешься? — Я думал что... — Намджун! —да ладно, ладно, шучу) Намджун прижался к нему, устроил голову у него на плече, и через минуту его дыхание выровнялось — он уснул. Джин лежал, слушая, как бьётся сердце Намджуна, и думал о том, что восемь лет ожидания того стоили. *** Утром они вышли из палатки вместе. Лагерь уже проснулся. Хосок и Юнги сидели у костра, Чонгук и Чимин возились с оборудованием. Элиас уже ушёл — на месте, где он обычно сидел, осталась только небольшая ветка, воткнутая в песок, с лоскутком ткани — местный знак удачи в дорогу. Намджун увидел это и замер. Джин молча сжал его руку. — Он хороший, — сказал Джин. — Я рад, что он был здесь. — Я тоже, — Намджун выдохнул. — Но я рад, что остался ты. Они подошли к костру. Хосок поднял голову, посмотрел на их переплетённые пальцы, и его лицо расплылось в улыбке. — Ну наконец-то, — сказал он. — Что «наконец-то»? — спросил Джин, стараясь сохранить невозмутимое лицо. — Вы, идиоты, — Юнги оторвался от камеры. — Восемь лет. Восемь! Я думал, вы так и будете ходить вокруг да около. — Мы не... — начал Намджун. — Не надо, — Чимин, сидевший рядом с Чонгуком, замахал руками. — Мы всё видели. Вчера, когда вы из палатки вышли. У вас на лицах было написано. Чонгук молча кивнул, но улыбался. Джин вздохнул, выпуская руку Намджуна, чтобы налить себе чай. — Значит, вы всё знали, — сказал он, делая глоток. — И молчали? — Ждали, когда вы сами дойдёте, — Хосок пожал плечами. — Мы же не знали, что вы такие упрямые. — Мы не упрямые, — Намджун сел рядом с Джином, и их колени соприкоснулись. — Мы... стратегически выжидали. Лагерь взорвался смехом. — Стратегически, — повторил Юнги, качая головой. — Восемь лет — это не стратегия, это война на истощение. — Но мы победили, — сказал Джин, глядя на Намджуна. Тот улыбнулся, и в этой улыбке было всё — и восемь лет ожидания, и ночь, проведённая в тесной палатке, и утро, когда они наконец перестали прятаться. — Победили, — согласился Намджун. *** Эпилог (внутри главы) Элиас ушёл на рассвете, оставив на камне у входа в лагерь маленький свёрток — сушёное мясо, пучок целебной травы и записку на клочке бумаги, вырванной из блокнота Намджуна. «Для дороги. Берегите друг друга. Э.» Намджун долго держал записку в руках, потом аккуратно сложил и убрал в карман. — Ты будешь по нему скучать? — спросил Джин, подходя сзади. — Немного, — признался Намджун. — Но это не та скука, которая болит. Это... благодарность. Джин обнял его со спины, уткнулся носом в плечо. — Я тоже благодарен, — сказал он. — Он помог тебе увидеть то, что я не умел показать. Намджун повернулся в его объятиях, посмотрел в глаза. — Ты показывал. Каждый день. Я просто был слепым. — Ну, теперь прозрел, — Джин усмехнулся. — Пойдём завтракать. А то Юнги опять будет жаловаться, что кофе остыл. Они пошли в лагерь, держась за руки, и никто больше не делал вид, что не замечает. *** О нём ходили легенды. Местные скотоводы называли его «человеком без тени» — говорили, что он появляется из ниоткуда, забирает всё, что хочет, и исчезает, не оставляя следов. Кто-то считал его демоном, кто-то — бывшим военным, который продал душу за безнаказанность. Правда была проще и страшнее. Тэхён был контрабандистом. Он водил караваны через границы, которые никто не охранял, торговал всем, что могло принести прибыль — от оружия до редких минералов. В последний год он переключился на воду. В регионе, где засуха убивала быстрее пули, контроль над источниками давал власть. Тэхён собирал дань с деревень, перекрывал старые колодцы, продавал воду тем, кто мог заплатить, и оставлял умирать тех, кто не мог. Экспедиция Намджуна шла к озеру, которое на картах всё ещё значилось как источник воды. Они не знали, что озеро уже два месяца контролировал Тэхён. *** Всё случилось на пятый день после того, как Элиас ушёл. Экспедиция достигла высохшего русла реки, где, по расчётам Намджуна, должны были быть подземные источники. Место было пустынным, но странным — вокруг валялись пустые канистры, обгоревшие ветки костров, следы шин. Кто-то был здесь недавно и в больших количествах. — Здесь кто-то был, — сказал Юнги, опускаясь на корточки и рассматривая следы. — Много людей. И машины. Не меньше трёх. — Может, местные пастухи? — предположил Чимин. — Пастухи не возят с собой столько топлива, — Юнги показал на пятна масла на песке. — Это техника. Тяжёлая. Намджун нахмурился, сверяясь с картами. — На спутниковых снимках ничего не было. Но они трёхнедельной давности. — Значит, кто-то пришёл после, — сказал Хосок, оглядываясь. — Нам здесь не нравится. — Мне тоже, — признал Намджун. — Но вода нужна. У нас запасов на два дня. Они решили разбить лагерь в низине, у подножия скал, где было хоть какое-то укрытие. Намджун отправил Чонгука и Чимина на разведку к озеру, а сам остался с остальными проверять оборудование. Они не ждали нападения. *** Они появились на закате — три пикапа с пулемётами в кузовах, выкрашенные в цвет песка. Тэхён сидел на капоте головной машины, свесив ноги, и улыбался так, будто встретил старых друзей. Он был красив — опасной, хищной красотой. Высокий, смуглый, с длинными пальцами, унизанными серебряными кольцами. На шее болтался странный амулет — зуб льва, оправленный в золото. Глаза смотрели весело и безжалостно одновременно. — Туристы, — сказал он, спрыгивая с капота. — В сезон засухи. Храбрые или глупые? Люди в машинах держали оружие наготове, но не целились — игрались, как кошки с мышью. Намджун вышел вперёд, пряча руки, чтобы не провоцировать. — Мы экспедиция. Изучаем климат. У нас есть разрешения. — Разрешения, — Тэхён усмехнулся, и в этой усмешке было что-то детское и одновременно пугающее. — Ты думаешь, в этой дыре кого-то волнуют разрешения? Он подошёл ближе, обходя Намджуна по кругу, разглядывая лагерь. Его взгляд скользнул по Хосоку, задержался на Юнги с камерой, на Джине, который сжимал в руке нож для разделки мяса. — Брось, — сказал Тэхён лениво. — Ты им даже порезаться не успеешь. Джин не двинулся с места. — А ты, — Тэхён повернулся к Намджуну, — ты главный, да? Так вот, главный. Это моя территория. Вода здесь моя. Всё, что вы нашли и найдёте — моё. Вы уйдёте сейчас, оставив машину, припасы и камеры. И я, может быть, не сделаю вам больно. — Мы никуда не уйдём, — сказал Намджун спокойно. — Это международная экспедиция. Если с нами что-то случится, сюда придут. Тэхён рассмеялся — звонко, запрокинув голову. — Кто придёт? ООН? Красный Крест? — Он резко оборвал смех, и лицо его стало жёстким. — Ты не понимаешь, где ты. Здесь нет закона. Есть я. И я говорю — убирайтесь. Он сделал знак, и двое его людей спрыгнули с машин, направив оружие на группу. — Подождите, — раздался голос. Все повернулись. Это был Юнги. Он стоял с камерой, направленной на Тэхёна, и красная лампочка записи горела. — Я снимаю. Всё. Твоё лицо, твои машины, твои слова. Это идёт на спутник, — он показал на маленькую антенну, торчащую из камеры. — У меня есть знакомые в «Нэшнл Джеографик» и в посольстве США. Если с нами что-то случится, этот ролик уйдёт в мировые новости. Твоё красивое лицо увидят все. Тэхён замер. Впервые его улыбка дрогнула. — Ты блефуешь, — сказал он, но в голосе появились нотки сомнения. — Проверь, — Юнги пожал плечами. — Моя камера — спутниковый терминал. Я отправляю данные раз в час. Если я не отключу таймер, через сорок минут файл уйдёт в облако. Тэхён смотрел на него долгим взглядом. Потом шагнул вперёд, выхватил камеру из рук Юнги и швырнул её оземь с такой силой, что пластик разлетелся вдребезги. — Теперь не уйдёт, — сказал он. Юнги не дрогнул. Он смотрел на разбитую камеру, потом поднял глаза на Тэхёна. — У меня их две, — сказал он спокойно. — Вторая в палатке. Таймер уже запущен. В лагере повисла тишина. Люди Тэхёна переглянулись. Сам Тэхён застыл, и на его лице впервые появилось нечто, похожее на уважение. — Ты смелый, — сказал он наконец. — Или дурак. Но мне такие нравятся. Он сделал шаг назад. — Хорошо. Вы остаётесь. Но я забираю половину ваших припасов. И воду. Ту, что найдёте — половина мне. Это плата за то, что вы дышите на моей земле. — Мы нашли воду? — спросил Намджун. — Найдёте. Озеро пересохло, но под ним есть источник. Мои люди уже бурят. Когда доберутся — я получу воду, вы получите возможность уйти живыми. Он повернулся к своим, что-то сказал на быстром суахили, и те начали выгружать из пикапа ящики с оборудованием. — Буровая установка, — объяснил Тэхён, заметив взгляд Намджуна. — Мы здесь надолго. А вы... вы будете работать. Геология — это же ваше, да? — Мы учёные, а не рабы, — отрезал Джин. — Учёные, которые хотят жить, — Тэхён усмехнулся. — Поможете мне найти воду — получите свою долю. Не поможете... — он развёл руками. — В пустыне много опасностей. Львы, например. Или скорпионы. Жаль, если с такой важной экспедицией что-то случится. Он развернулся и пошёл к машине, но на полпути остановился. — Кстати, — бросил он через плечо. — Ваши двое, что ушли к озеру. Они уже у меня. Не волнуйтесь, с ними всё в порядке. Пока. Сердце у Намджуна ухнуло вниз. *** Чонгук и Чимин действительно были у Тэхёна. Их нашли на подступах к озеру, когда они изучали высохшее дно. Тэхён не причинил им вреда — они были слишком ценными заложниками. Их держали в отдельной палатке, давали воду и еду, но не выпускали. — Они живы, — сказал Тэхён, когда Намджун потребовал встречи. — Но если кто-то попытается быть героем... — он провёл пальцем по горлу. Весь следующий день экспедиция работала под присмотром вооружённых людей. Хосок помогал буровикам — у него был медицинский опыт, и Тэхён решил, что врач в лагере не помешает. Юнги, лишившись камеры, помогал с логистикой, но краем глаза следил за каждым движением. Джин готовил еду для всех — и для своих, и для людей Тэхёна, надеясь, что желудок — лучший способ завоевать лояльность. Намджун работал с геологическими картами, определяя место для бурения. Он делал это медленно, нарочно затягивая, но Тэхён не торопил — он знал, что время работает на него. Ночью, когда лагерь затих, они собрались в палатке Намджуна. — Нам нужно их вытащить, — сказал Джин. — Знаю, — Намджун потирал виски. — Но у них оружие, и они настороже. — У меня есть план, — сказал Юнги. Все повернулись к нему. В тусклом свете фонарика его лицо было спокойным, почти безразличным. — У Тэхёна есть слабость. Он любит риск. Он не доверяет своим людям до конца — я заметил, как он смотрит на них. Он ищет союзников, а не врагов. — Ты предлагаешь договориться? — Хосок нахмурился. — Я предлагаю сделать так, чтобы он сам захотел от нас избавиться. Не убить — избавиться. Слишком шумно, слишком много риска. — Что ты задумал? — спросил Намджун. Юнги усмехнулся. — Моя вторая камера. Я сказал правду — она есть. И она действительно передаёт сигнал на спутник. Но таймер я запустил не на сегодня. Я запустил его на завтра, на полдень. Если к тому времени мы не отменим отправку, все материалы — лица Тэхёна, координаты лагеря, его люди, машины — уйдут в несколько редакций одновременно. — Ты блефовал, — понял Хосок. — Частично, — Юнги пожал плечами. — Камера есть. Передача будет. Но если Тэхён узнает, что это не произойдёт автоматически, он нас убьёт. Поэтому у нас есть время до полудня. Нужно сделать так, чтобы он ушёл сам. — Или чтобы у него не было выбора, — добавил Джин. *** План созревал всю ночь. Намджун нашёл на картах то, что искал — старый артезианский колодец, засыпанный ещё во времена колониальной администрации. Если бурить там, вода будет. Но она будет не просто водой. По геологическим данным, в том месте подземные воды были насыщены сероводородом — пить её было нельзя, технически использовать — можно, но с большими ограничениями. — Если я скажу Тэхёну, что там вода, он начнёт бурить, — сказал Намджун. — Потратит время, топливо, ресурсы. А когда поймёт, что вода непригодна, будет поздно — спутниковая передача уже уйдёт. — А если он проверит? — спросил Хосок. — Я дам ему данные. Настоящие. Он сам решит, что ему выгоднее — рискнуть и остаться ни с чем или уйти, пока есть возможность. — А Чонгук и Чимин? — Джин сжал кулаки. — Их мы забираем утром. Я скажу Тэхёну, что они нужны для работ. Он не откажет — ему нужны рабочие руки. *** Утром всё пошло не по плану. Тэхён проснулся в плохом настроении. Одна из буровых вышек сломалась, двое его людей поцапались с местными пастухами, и, когда Намджун попросил вернуть Чонгука и Чимина для «геологических изысканий», Тэхён долго смотрел на него, потом усмехнулся. — Хорошо, — сказал он. — Пусть работают. Но если кто-то из них сделает лишний шаг... Он не договорил, но все поняли. Чонгук и Чимин появились в лагере через час. Они были бледными, но целыми. Чимин бросился к Чонгуку, и тот обнял его, прижимая к себе, не обращая внимания на вооружённую охрану. — Мы в порядке, — сказал Чонгук, глядя на Намджуна. — Что нужно делать? Намджун коротко объяснил план. Чонгук кивнул, а Чимин, услышав про сероводород, усмехнулся. — Он будет в бешенстве. — В бешенстве, но без нас, — сказал Юнги. — Если всё получится. *** К полудню буровая установка Тэхёна забурлила. Вода пошла — мутная, с резким запахом тухлых яиц. — Что это? — Тэхён стоял над скважиной, и его лицо медленно темнело. — Сероводород, — сказал Намджун, стараясь говорить спокойно. — Вода техническая. Для питья непригодна. — Ты знал, — Тэхён повернулся к нему, и в его глазах загорелось что-то опасное. — Я знал, что есть риск. Но я не бурильщик. Я показал вам место. Вы решили бурить. Тэхён шагнул вперёд, схватил Намджуна за ворот куртки. — Ты играешь со мной, учёный. Думаешь, я не замечу? — Отпусти его, — голос Джина был тихим, но в нём слышался металл. Тэхён обернулся. Джин стоял с ножом в руке — тем самым, которым разделывал мясо. За его спиной Чонгук и Чимин замерли в боевых стойках, а Хосок и Юнги держались рядом, готовые к броску. — Вы что, собрались воевать? — Тэхён рассмеялся. — У меня двадцать человек с автоматами. — У тебя двадцать человек, которые не получили воды, — сказал Юнги. — И которые скоро узнают, что ты привёл их в пустыню за тухлой жижей. Он вытащил из-за пазухи спутниковый телефон — второй, который хранил в тайне даже от своих. — А ещё через десять минут твоё лицо увидят в новостях. Канал «Аль-Джазира», Reuters, BBC. Я отправил файлы час назад. Тэхён замер. Впервые он выглядел растерянным. — Ты блефуешь. — Проверь, — Юнги кивнул на телефон. — Связь есть. Можешь позвонить своим друзьям в Найроби. Спросить, не звонили ли им журналисты. Тэхён смотрел на него долгих десять секунд. Потом отпустил Намджуна, отступил на шаг. — Ты, — сказал он, глядя на Юнги. — Ты кто такой? — Фотограф, — Юнги усмехнулся. — Который умеет делать снимки, от которых не скрыться. Тэхён молчал. Потом оглядел лагерь — своих людей, которые начали перешёптываться, сломанную вышку, мутную воду, льющуюся на песок. — Вы везучие, — сказал он наконец. — В этот раз. Он махнул рукой, и его люди начали собираться. — Но если я увижу вас снова, — он повернулся к Намджуну, — я не буду так любезен. Он забрался в пикап, и машины, подняв облако пыли, ушли в сторону горизонта. *** В лагере повисла тишина. Первым заговорил Чимин. — Он ушёл? — Ушёл, — выдохнул Намджун. Чимин рухнул на землю, и Чонгук опустился рядом, обнимая его. Джин выпустил нож из рук, и тот с глухим стуком упал в песок. — Ты идиот, — сказал он, глядя на Юнги. — Ты мог нас всех убить. — Не убил же, — Юнги пожал плечами, но Хосок, стоявший рядом, видел, как дрожат его руки. — Иди сюда, — Хосок обнял его, прижимая к себе. — Ты справился. — Я испугался, — признался Юнги в его плечо. — Я тоже, — Хосок поцеловал его в макушку. — Но мы живы. Это главное. Намджун стоял посреди лагеря, глядя на удаляющиеся машины. К нему подошёл Джин, молча взял за руку. — Всё кончено? — спросил Джин. — Надеюсь, — Намджун сжал его пальцы. — Спасибо. Ты был готов его убить? Джин посмотрел на нож, валяющийся в пыли. — Если бы пришлось, — сказал он. — Я бы не позволил ему сделать тебе больно. Намджун притянул его к себе, и они стояли так, обнявшись, глядя, как солнце садится за горизонт, окрашивая саванну в багровый цвет. *** Эпилог. Линия горизонта Три дня спустя. Экспедиция двинулась дальше на север, к другому озеру, которое по новым снимкам всё ещё было полноводным. Тэхён больше не появлялся — может, испугался угрозы разоблачения, может, просто потерял интерес. Вода, которую они нашли на старом месте, оказалась пригодной для питья после фильтрации — Хосок придумал систему из песка, угля и собственных запасов хлора. Этого хватило, чтобы пополнить запасы и двинуться дальше. Юнги купил в ближайшем поселении новую камеру — старую было не починить. Первый снимок, который он сделал, был общим: вся экспедиция на фоне заката. Хосок обнимает его за плечи. Чонгук и Чимин стоят, прижавшись друг к другу. Намджун и Джин — держась за руки, как будто это всегда было естественно. — Хороший кадр, — сказал Хосок, глядя на экран. — Лучший, — согласился Юнги. *** Они нашли озеро на пятый день. Оно было синим-синим, окружённое зеленью, как мираж посреди пустыни. Вода была чистой, холодной, и все бросились в неё, не снимая одежды, смеясь и брызгаясь, как дети. Чимин плавал на спине, глядя в небо, а Чонгук держал его за руку, чтобы не унесло течением. — Мы останемся здесь? — спросил Чимин. — Надолго, — ответил Чонгук. — Пока не изучим всё. — А потом? — Потом... может, поедем домой. Или найдём другое озеро. Чимин повернул голову, посмотрел на него. — Ты будешь со мной? — Всегда, — сказал Чонгук. *** Хосок и Юнги сидели на берегу, сушились на солнце. Юнги снимал озеро, птиц, облака. Хосок смотрел на него. — Ты долго будешь здесь? — спросил Хосок. — Не знаю, — Юнги опустил камеру. — А ты? — У меня контракт с клиникой до конца года. Но... я думаю, они меня поймут, если я останусь здесь подольше. Юнги повернулся к нему. — Ты остаёшься? — Я хочу остаться, — Хосок помолчал. — С тобой. Юнги долго смотрел на него, потом усмехнулся своей кривой усмешкой. — Ты уверен? Я сложный человек. — Я врач, — Хосок улыбнулся. — Я умею лечить сложные случаи. Юнги наклонился и поцеловал его — легко, при солнце, при всех. И Хосок ответил, не думая о том, кто их видит. *** Намджун и Джин нашли уединённое место за скалами, где озеро образовывало маленькую бухту. — Ты счастлив? — спросил Джин, сидя на камне и глядя на воду. — Да, — Намджун сел рядом. — Впервые за долгое время я не думаю о картах, маршрутах и планах. Я просто... здесь. — И где ты хочешь быть завтра? — Завтра я хочу быть здесь. С тобой. А послезавтра... посмотрим. Джин усмехнулся. — Ты меняешься. — Это ты меняешь, — Намджун взял его за руку. — Ты, и это место, и все вы. Я привык всё контролировать, а жизнь оказалась интереснее, когда её не контролируешь. — Мудро, — Джин придвинулся ближе. — Для человека, который восемь лет не замечал, что я в него влюблён. — Замечал, — тихо сказал Намджун. — Просто боялся. — А теперь не боишься? — Теперь нет. Они поцеловались, и вокруг не было никого — только озеро, небо и ветер, который нёс запах воды и свободы. *** В последний вечер перед тем, как экспедиция должна была начать подготовку к возвращению, они сидели у костра все вместе. — Я хочу сказать тост, — сказал Джин, поднимая кружку с чаем. — За то, что мы выжили. За то, что мы нашли воду. И за то, что мы нашли... друг друга. — За любовь, что ли? — уточнил Чимин, пряча улыбку. — За любовь, — подтвердил Джин, и никто не засмеялся. Они чокнулись кружками, и пламя костра отразилось в их глазах. — А что будет, когда мы вернёмся? — спросил Чимин. — В город, в нормальную жизнь? — А что такое нормальная жизнь? — Юнги пожал плечами. — Кофе по утрам, интернет, душ. Но здесь... здесь воздух другой. — Ты остаёшься? — спросил Хосок. — Я остаюсь, — Юнги кивнул. — Если ты остаёшься. — Остаюсь. — Я тоже хочу остаться, — сказал Чимин, и Чонгук молча сжал его руку. Намджун и Джин переглянулись. — У нас ещё есть работа здесь, — сказал Намджун. — Исследования, отчёты. Думаю, мы задержимся. — Навсегда? — спросил Джин. — Настолько, насколько получится. Джин улыбнулся — своей широкой, открытой улыбкой. — Тогда я с тобой. *** Они сидели у костра, смотрели на звёзды, и саванна вокруг была тихой и бескрайней. Где-то далеко рычал лев, где-то перекликались шакалы, но здесь, в этом маленьком круге света, было спокойно. — Знаешь, — сказал Чимин, положив голову на плечо Чонгука. — Я думал, что Африка — это про опасности. Про жару, про зверей, про болезни. А она оказалась про... это. — Про что? — спросил Чонгук. — Про свободу, — Чимин посмотрел на небо. — Здесь можно быть собой. Никто не ждёт, что ты будешь кем-то другим. Просто... живёшь. — И любишь, — добавил Хосок, глядя на Юнги. — И любишь, — согласился Чимин. Намджун смотрел на своих людей — на эту странную, сбившуюся вместе команду, которая стала больше, чем просто коллегами. Они были семьёй. Самой неожиданной, самой неправильной, но самой настоящей. — Завтра новый день, — сказал он. — А сегодня... сегодня мы здесь. Этого достаточно. Они помолчали, слушая, как потрескивает костёр, как ветер шевелит траву, как дышит саванна. — Спой что-нибудь, — попросил Чимин у Джина. — Ты же хорошо поёшь. Джин удивился. — Откуда ты знаешь? — Слышал, когда ты думал, что все спят. Джин покраснел, но потом улыбнулся и запел — тихо, без слов, просто мелодию, которую никто не узнал, но которая была красивой и грустной, как сама саванна. Они слушали, глядя на звёзды, и в этот момент все они были счастливы — по-разному, но одинаково. *** ФИНАЛ *** Спустя год. В маленьком посёлке у озера, где когда-то была стоянка экспедиции, теперь стояло несколько домов. Один из них принадлежал Хосоку и Юнги — фотограф открыл небольшую галерею, а врач принимал местных жителей и учил их первой помощи. Рядом жили Чонгук и Чимин. Они построили дом своими руками и теперь занимались тем, что любили: Чонгук изучал экосистему озера, Чимин — птиц, которые возвращались в эти места после того, как вода пришла снова. Намджун и Джин приезжали раз в несколько месяцев — Намджун писал отчёты для фонда, который теперь финансировал восстановление источников в регионе, а Джин ворчал, что дома в Сеуле пыльно, а здесь хотя бы есть, на кого готовить. Тэхён исчез. Говорили, что после того, как его фотографии ушли в прессу, он перебрался в другую страну, сменил имя, начал новую жизнь. А может, просто затаился. Но в эти края он больше не возвращался. Наверное. В день, когда они встретили годовщину своего спасения, они снова сидели у костра, смотрели на звёзды и слушали, как Джин поёт. — А помнишь того парня? — спросил Чимин. — Элиаса. — Помню, — Намджун кивнул. — Он приезжал в прошлом месяце. У него теперь своё ранчо на юге. — И он был влюблён в тебя, — сказал Джин, и в его голосе была ревность — только спокойная. — Был, — согласился Намджун. — А теперь он влюблён в другого. Ветеринара из Найроби. Они вместе приезжали. — Я рад за него, — Джин взял Намджуна за руку. — За всех нас. Они смотрели на огонь, и каждый думал о своём. Хосок — о том, как он приехал в Африку умирать, а нашёл жизнь. Юнги — о том, как перестал быть наблюдателем и стал участником. Чонгук — о том, как нашёл того, ради кого стоит просыпаться каждое утро. Чимин — о том, как перестал бояться. Намджун — о том, как научился не контролировать всё. Джин — о том, что восемь лет ожидания того стоили. — Знаете, — сказал Хосок, глядя на звёзды. — Я думаю, это не мы нашли это место. Это место нашло нас. — Романтик, — фыркнул Юнги, но не отстранился, когда Хосок обнял его. — А ты цицик, который всё равно здесь, — парировал Хосок. — Здесь, — согласился Юнги. Костер догорал, но никто не хотел расходиться. Они сидели в темноте, прижавшись друг к другу, и слушали, как дышит саванна. — Завтра снова вставать рано, — напомнил Джин. — Завтра будет завтра, — сказал Намджун. — Сегодня есть сегодня. — Ты научился жить настоящим, — удивился Чимин. — Вы все меня научили. Они замолчали. А потом, как по команде, все посмотрели на небо, где звёзды были такими яркими, что казалось, до них можно дотянуться рукой. — Красиво, — прошептал Чимин. — Да, — сказал Чонгук, глядя не на звёзды, а на него. — Слишком красиво, — добавил Хосок. — Не бывает слишком красиво, — возразил Юнги, поднимая новую камеру. — Бывает только недостаточно снято. Он сделал снимок — на этот раз не звёзд, а их самих. Всех шестерых, сидящих у костра, обнявшихся, счастливых. И этот снимок он повесил в своей галерее, подписав: «Линия горизонта. То место, где небо встречается с землёй. И где мы нашли друг друга». КОНЕЦ