Осколки, согретые теплом

Мне хотелось радоваться,

но в сердце была пустота.

"Бежать, бежать, бежать," — эта мысль билась в его голове лихорадочно, пульсировала в висках, пока он пытался вскрыть замок клетки случайно найденной проволокой. Руки дрожали от напряжения и многолетнего недоедания, пальцы слушались плохо — они давно превратились в тонкие, цепкие лапы, пытающиеся хоть как-то отстоять своё право на жизнь. Мысль о побеге жила в нём уже не первый месяц, въелась в сознание, как ржавчина в этот проклятый замок, но только сейчас, когда отец уехал, а тишина в доме стала практически мёртвой, появилась возможность её осуществить. Дверца клетки открылась с таким ржавым, надрывным скрипом, что мальчишке показалось — этот звук разбудит весь район. Он замер, прислушиваясь к биению собственного сердца, которое колотилось где-то в горле. Никого. Он вывалился наружу, больно ударившись коленями о бетонный пол, и медленно, цепляясь за прутья соседних клеток, начал пробираться к окну. Вокруг, в клетках поменьше, забеспокоились собаки — его «друзья по несчастью». Кто-то тихо заскулил, кто-то ударил хвостом по металлу. Они смотрели на него преданными, полными боли глазами, и у мальчишки что-то оборвалось внутри. Он не мог их спасти. Он даже себе не мог помочь. Возможно, чуть позже… когда-нибудь… потом. Мальчишка не знал, сколько дней, ночей, месяцев или лет он провёл в этих клетках. Сначала он считал дни, отмечая их палочками на стене, но потом сбился, а потом ему стало всё равно. Сейчас это было уже не важно. Важным было лишь то, что он сможет вырваться на свободу из этих ужасных условий, в которых его заточили те, кто должен был защищать. Самые родные и близкие люди… которые стали его палачами. Мать — сбежавшая с любовником, не выдержавшая издевательств отца, но забывшая, что она мать. Она оставила своего трёхлетнего сына жестокому маргиналу. Мальчишка иногда пытался вспомнить её лицо, но вместо лица видел лишь спину, уходящую в темноту коридора. Отец… нет, не так. Мразь. Моральный урод. Исчадие ада, заточившее собственного ребёнка в клетку с тремя бойцовскими псами. Трёхлетнего. Своего... "Бежать, бежать, бежать…" Мысль стучала в такт шагам, когда он уже почти добежал до окна, за которым виднелась свобода — грязный двор, ржавый забор, а за ним — большая, пугающая и такая манящая неизвестность. "Бежать… бежать… бежать…" И только прогремевший выстрел заставил эту мысль в мальчишеской голове замолчать, подкосив его на следующем шаге. На миг воцарилась звенящая тишина, а потом всё заполнила боль. Невыносимая, жгучая, разрывающая спину на части.

***

Чонгук не помнил, что было дальше. Всё провалилось в какую-то кровавую, липкую пустоту. Он не слышал, кто вызвал скорую, не видел, кто отвёз его в больницу. Не знал, что стало с собаками, которых он кормил из своих рук, и что стало с отцом, который не промахнулся, но и не добил. Сейчас, открыв глаза, он видел лишь белый, стерильный, давящий потолок. Слышал монотонный, равнодушный писк аппаратов — пик-пик-пик, отсчитывающий его новую жизнь. И боль. Боль прошила тело, стоило ему просто попытаться пошевелить ногой. — Вам не стоит двигаться, молодой человек, — голос медсестры был лишён всяких эмоций, отполирован до такого равнодушия, что им можно было резать стекло. — Вам только что сделали операцию на позвоночнике. Результат будет зависеть от того, насколько аккуратно и послушно вы себя будете вести. Травма очень серьёзная. Послушно. Это слово ударило его больнее, чем приклад ружья. Опять «послушно». Всю жизнь он должен быть кому-то послушен. Сначала матери, которая его бросила, потом отцу, который его запер, теперь вот этой белой крысе в халате. — Да, — прошептал он пересохшими губами, которых он почти не чувствовал. Медсестра кивнула и вышла. Наверное, это было правильно. Так и должно было быть. Он никто. Его звать никак. Зачем вообще обращать на него внимание? Мальчишка, которого пытался застрелить собственный отец из охотничьего ружья… Уж лучше бы застрелил. Честное слово, лучше бы добил. Чем оставлять на всю жизнь калекой. Скорая доставила быстро. Операция шла долго — хирурги собирали его позвоночник по кусочкам, как разбитую чашку, которую потом выбросят. Реабилитация закончилась, практически не начавшись. Когда у тебя нет денег, ты — пустое место. Мусор. И никакая система не будет тратить на мусор свои деньги. Ему дали понять это быстро: пару процедур, обезболивающие по расписанию, и — «готово, следующий»…

***

Мальчишка стоял на ступеньках клиники, опираясь на старую, видавшую лучшие времена трость. Её дала ему сердобольная санитарка, сунув в руку со словами: «Держи, сынок, пригодится». Тело его было затянуто в новый, самый дешёвый корсет, который натирал под мышками и пах пластиком. Осенний ветер пробрался под тонкую больничную куртку, и Чонгука затрясло — то ли от холода, то ли от того, что он понял: вот она, та самая черта. Он поднял голову к небу. Серое, низкое, оно давило на плечи, обещая дождь. Он попытался не позволить разбиться об бетонные ступеньки хрусталикам, что затянули его глаза, но один всё же сорвался, горячей дорожкой скатившись по щеке. Слёзы были солёными и злыми. Он сделал первый шаг… и снова в никуда. В его руке был небольшой пакет. Там лежали несколько пластинок с обезболивающим, которые он стащил из процедурной, пока медсестра отвернулась к окну. Несколько таблеток, чтобы заглушить боль в спине. И всё. Дальше — сам. Потому что он слышал их разговор. Врачи не думали, что он их слышит. Они вообще давно перестали обращать на него внимание. Просто медицинская карта, просто номер палаты. — К концу дня за ним приедут из приюта. Оформляйте документы. Вы скажете: приют — это выход? Не смешите. Приют — это та же клетка. Только в ней не будет собак. В ней будут другие псы — безжалостные, жестокие, агрессивные. Готовые растоптать, унизить, убить. Бешеные псы, такие же сломанные, как и он сам, но озверевшие от своей внутренней боли. Дети, которые превратились в ожесточённых зверей. А воспитателям будет плевать, что кто-то кого-то «опустил на дно». У них своя жизнь, свои заботы. Уж лучше подворотня. Уж лучше он сам сведёт счёты с жизнью, чем вернётся в клетку. Мальчишка сделал шаг. Первый шаг к своей грёбаной, проклятой жизни. Жизни, полной лишений, боли, голода и унижений. Он уже знал, что отца посадили надолго — за подпольные собачьи бои, за жестокое обращение с животными. За тот выстрел, который разделил его существование на «до» и «после». И он не знал, что было страшнее. До? Или после? Потому что оба были страшными. Если жизнь «до» — это жизнь в клетке с собаками, которых он любил и которые отвечали ему тем же. Которые делили с ним миску с баландой, которые лизали его руки, когда он залечивал их раны после боёв. Если это была пусть и адская, но понятная жизнь… То перспектива «после» была не просто расплывчатой. Она была страшной своей неизвестностью. Болью каждого шага, которая сейчас простреливала поясницу. Холодом, который пробирал до костей. И тишиной, в которой не было даже собачьего скулежа, чтобы понять — ты не один. Мальчишка спустился со ступенек на асфальт. Трость противно стукнула. Ветер ударил в лицо, разметав грязные волосы. Он прищурился, глядя на серую улицу, по которой бежали люди куда-то по своим делам, к своим домам, к своим любящим семьям. — Ну, здравствуй, жизнь, — прошептал он одними губами, чувствуя, как в кармане тяжелым грузом лежат украденные таблетки. И сделал второй шаг. Снова в никуда.