Позанимайся со мной

Горячее дыхание Тома Реддла коснулось уха, обжигая кожу прежде, чем слова достигли сознания. — Ты дважды ошибся в слове «невербально», Гарри. Гарри замер, когда подбородок Реддла опустился ему на плечо. Староста Слизерина склонил голову, изучая исписанный пергамент с таким видом, будто перед ним лежало не домашнее задание, а признание в вечной любви. Или, что более вероятно, план идеальной пытки. — Это ты виноват, что я не могу сосредоточиться, — огрызнулся Гарри, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Реддл вздохнул. С оскорбительной, наигранной покорностью, от которой у Гарри нестерпимо зачесались кулаки. Словно это он, Том Реддл, страдал от этого так называемого репетиторства. Как же. Держи карман шире. Реддл определенно наслаждался каждой минутой этой пытки, которая длилась уже, казалось, целую вечность. Его длинные пальцы лежали на столе рядом с Гарри, гипнотизируя. Прикоснись ко мне, — дразнили они. Просто попробуй. — Право же, дорогой, — голос Тома сочился медом и ядом одновременно, — попытки переложить вину не улучшат твою успеваемость. Ты же знаешь. — Я тебе не «дорогой», — скривился Гарри, уставившись на пергамент. Как раз в этот момент с пера сорвалась жирная клякса, расползаясь по строчкам чернильной звездой. Гарри сердито выдохнул — горячий воздух сдул непослушную челку с глаз. — И у меня есть все основания ви… Он не договорил. Бедра Гарри дернулись сами собой, потому что Том сместился у него за спиной. Нет, не так. Под ним. Том придвинулся ближе, и Гарри кожей ощутил, как мышцы пресса Тома напряглись. А затем длинные, уверенные пальцы скользнули вверх по его бедру — медленно, с нажимом, — и коснулись того самого места, где их тела были соединены. Пальцы прошлись по натянутой коже, там, где член Тома растягивал его, и Гарри прикусил губу, чтобы не издать ни звука. — Сосредоточься, Гарри, — наставительно произнес Реддл. Гарри не нужно было оборачиваться, чтобы представить его лицо. Эта самодовольная ухмылка, от которой хотелось то ли ударить, то ли поцеловать. Мерзавец. Он бросил взгляд на пергамент. Рука, сжимавшая перо, мелко дрожала, выводя буквы, которые расплывались перед глазами. «При осуществлении невербальной магии…» Дыхание Гарри прервалось. Том снова двинулся — плавно, глубоко, и волна наслаждения прокатилась по телу, заставив пальцы ног поджаться. Ему было невыносимо жарко. Кожа горела, словно под ней текла не кровь, а расплавленное золото. Он совершенно не мог сосредоточиться на словах перед собой, когда Реддл был так глубоко внутри. Толстый, горячий член давил на самые потаенные уголки, при каждом движении скользя по заветной точке, от которой перед глазами вспыхивали искры. Прикосновения Реддла — дразнящие, невесомые, — заставляли его дрожать, несмотря на пылающую кожу. Возбуждение пульсировало в крови, когда пальцы Тома прошлись по внутренней стороне бедра, мучительно близко к его истекающему, ноющему, болезненно твердому члену. Мерлин. Гарри медленно, нарочито медленно облизнул пересохшие губы, пытаясь заставить себя сосредоточиться. Но он пытался это сделать всё то время, пока писал. А Том, черт бы его побрал, Реддл хохотал ему в ухо — беззвучно, одним только дыханием, — двигал бедрами и доводил его до исступления. Каждое движение толкало его глубже, и простата отзывалась сладкой судорогой, посылая искры наслаждения прямо к кончикам пальцев, к корню языка, к каждому нервному окончанию. Гарри понял, что достиг предела. Он больше не мог. Он просто… он хотел… — Черт, — вырвалось у него прежде, чем он успел себя остановить. Он тут же пожалел об этом. Потому что поклялся себе — ни звука, ни единого стона, не доставлять Реддлу удовольствия видеть, как он рассыпается на части. Но голос предал его, сорвавшись на хрип. — Как вульгарно, — пробормотал Реддл, и его губы коснулись мочки уха Гарри. Словно его член не был погружен в Гарри по самые яйца. Словно Гарри не сидел у него на коленях в чем мать родила, чувствуя каждую деталь: пуговицы брюк Тома, впивающиеся в ягодицы, ткань его идеально выглаженной рубашки, царапающую спину. — Иди на хуй, — без тени убедительности ответил Гарри. Голос дрожал. — Дорогой, — Реддл рассмеялся, и Гарри ощутил вибрацию его груди, — а ты считаешь, что мы сейчас делаем? Мерзавец.

***

Когда Реддла назначили старостой, ему выделили отдельную комнату. Для занятий, говорили учителя. Вдали от отвлекающих факторов в лице других учеников. Разумеется, Том Реддл точно знал, как использовать свои привилегии. Он всегда знал. Гарри до сих пор помнил, как переступил порог в тот первый раз. Комната, залитая мягким светом свечей, и Том, уже сидящий в единственном кресле. Он ждал. Его поза была расслабленной, почти ленивой, но в темных глазах горел хищный огонь. Он не сказал ни слова — просто смотрел, как Гарри закрывает дверь, как щелкает замок. Если бы Гарри сомневался в том, как именно пройдут «дополнительные занятия», внушительная выпуклость под брюками Реддла развеяла бы последние сомнения. «Раздевайся», — приказал тогда Реддл, и его ухмылка стала шире, когда взгляд Гарри задержался на его эрекции. Его явно забавляло то, как Гарри облизал внезапно пересохшие губы. И Гарри хотелось сопротивляться. Хотелось хотя бы назло этому самодовольному засранцу сказать «нет», развернуться и уйти. Но ему нужна была помощь. Нужна была эта помощь. И если такова была цена — его тело, его смирение, его унижение, — что ж, он заплатит. Но не сдастся. — Ты должен меня учить, — сказал он тогда, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Знаешь, в качестве старосты Слизерина. Образцового ученика. Любимчика учителей. И всё такое прочее. Он пытался поддеть Реддла, вынудить его сделать хоть что-нибудь. Но Том Реддл лишь улыбнулся. Его губы скользнули по шее Гарри, заставив того вздрогнуть. Затем он повторил движение, и Гарри разрывался между восхитительным ощущением рта Реддла на своей коже и тем, как его пальцы водили по телу, останавливаясь в миллиметре от набухшего, пульсирующего члена. Всего… всего на дюйм левее, и Реддл смог бы сомкнуть пальцы вокруг его плоти. Провести по ней твердо, один раз, и… Из горла Гарри вырвался сдавленный звук. Настолько отчаянный, что он сам испугался. Но он все еще отказывался подчиняться новой пытке Реддла.

***

— Ты уже давно ничего не писал, Гарри. — Пальцы Реддла скользнули по его яйцам — тяжелым, налитым — а затем опустились еще ниже, туда, где Гарри был растянут вокруг его длины. — Тебе нужна моя помощь с этой частью? Гарри злобно уставился на свое эссе, сжимая перо так, что побелели костяшки. Реддл прекрасно знал, что нужно Гарри. Знал, но отказывался дать это, предварительно не помучив. Потому что Реддл любил держать Гарри на грани, доводить до отчаяния. Любил заставлять Гарри умолять. Но Гарри был упрямым. Упрямым до мозга костей. Он не сдастся. Не доставит Реддлу такого удовольствия… Хруст. Гарри моргнул, глядя на свою руку. Перо бесполезной болталось в пальцах, сломанное пополам. Чернила залили и руку, и пергамент. Сзади раздался вздох Реддла. — Не стоит так небрежно обращаться со своими вещами, дорогой. Гарри издал нечленораздельный звук — начало оскорбления или, быть может, проклятия. Он почувствовал, как грудь Реддла завибрировала от смеха. Реддл, без сомнения, был психопатом. Или социопатом. Или и тем, и другим одновременно. Гарри был готов поклясться, что Реддл живет только ради того, чтобы мучить его. И наслаждается каждой секундой. Пальцы Гарри дернулись. Что ж. Раз Реддл настаивает на грязной игре, Гарри не будет просто сидеть и терпеть. Его щеки слегка порозовели, когда взгляд упал на сумку, валявшуюся на полу у стола. Он глубоко вздохнул и начал наклоняться в сторону. Рука Реддла тут же сжалась на его бедре — предостерегающе, больно. — Это еще что такое, Гарри? — Я сломал перо, — ответил Гарри, вкладывая в голос максимальную беззаботность, хотя игнорировать то, как пальцы Реддла впиваются в кожу, было невозможно. Как невозможно было игнорировать то, как член Реддла пульсировал внутри него — горячий, твердый, скользящий по чувствительным стенкам при каждом движении Гарри. Он почувствовал, как его заливает краской, и подавил судорожный выдох. — Мне нужно новое. — Почини. Гарри слегка извильнул бедрами в знак протеста, наслаждаясь тем, как хватка старосты стала жестче, почти собственнической. — У меня есть другие. Я не силен в чинящих чарах, а палочка в сумке. Тишина. Секунда. Две. Наконец его отпустили, и Гарри наклонился, приподняв зад и сместившись. Движение было мучительно медленным, нарочито соблазнительным, хотя сердце колотилось где-то в горле. Он непроизвольно сжимался при каждом движении, чувствуя, как член Тома давит на стенки изнутри. Он начал рыться в сумке, радуясь, что отвернулся. Потому что если бы Реддл увидел, насколько он красный, насколько отчаянный, то все его планы рухнули бы в одно мгновение. Он чувствовал, как рука Реддла скользнула по его ягодице, сжала, разминая плоть. Гарри снова пошевелился. Он буквально тряс своим задом перед Реддлом, вытаскивая содержимое сумки в своем «поиске», и ощущал на голой коже прожигающий взгляд старосты. Дыхание само собой участилось. Он был слишком остро настроен на член Реддла, на то, как тот двигался внутри, заполняя его целиком и полностью. Гарри снова сжал мышцы и довольно усмехнулся, услышав, как сбилось дыхание Реддла, и почувствовав, как его бедра непроизвольно дернулись вверх. Отлично. Потому что Гарри был так близок к тому, чтобы сдаться. Чтобы начать умолять и подчиниться, даже если ненавидел это. Но вещи в сумке заканчивались, и, Мерлин, как же ему хотелось, чтобы Реддл наконец начал двигаться. — Ты ведешь себя очень, очень плохо, Гарри, — голос Тома стал ниже, почти рычащим. Палец скользнул по его отверстию, туда, где член растягивал плоть. Том надавил на сжатое колечко мышц, угрожая проникнуть внутрь и растянуть его еще сильнее — больше, чем Гарри, казалось, мог вынести. — Как староста, я обязан следить, чтобы все ученики были внимательными… — палец надавил сильнее, и Гарри закусил губу до крови. — Почтительными, — палец скользнул выше, теплый и шершавый, по нежной коже промежности. — Послушными… Палец достиг головки члена Гарри, и Том надавил на влажную щель, заставив юношу выгнуться дугой и застонать — громко, отчаянно. — Чем ты, дорогой мой, определенно не отличаешься. — Да ну? — Гарри с трудом удавалось сделать вдох, каждое слово давалось с боем. — И что же ты со мной… ох… Его глаза закатились. Реддл двинулся — резко, без предупреждения, схватив его за плечо одной рукой, за бедро — другой, и потянул на себя, а затем вниз. Гарри выдохнул в неудержимом наслаждении, голова безвольно упала на плечо, открывая бледную шею для губ Реддла. Зубы скользнули по коже. Язык обжигал плоть. — Только ты, — прорычал Реддл, и в его голосе не было и следа прежней наигранности, — способен заставить меня потерять контроль. И он начал двигаться. Его бедра толкались вверх, вгоняя член глубоко в Гарри, снова и снова. Толстый, горячий, такой, такой восхитительный. Каждый толчок посылал волну жара к позвоночнику, заставляя пальцы ног поджиматься, а мышцы живота напрягаться в сладкой судороге. Гарри откинулся на Тома, прижимаясь спиной к его груди. Он терся о его колени, широко раздвинув ноги, его собственный член пульсировал и жаждал прикосновений. Том был одет так же, как и в начале — безупречный, ухоженный, с расстегнутой ширинкой ровно настолько, чтобы высвободить свой член. А Гарри был абсолютно голым, и эта мысль заставила его застонать еще громче. — Том, — выдохнул он, сдаваясь. — Пожалуйста. Том прорычал что-то в ответ — Гарри не столько услышал, сколько ощутил вибрацию в груди. И затем — горячая, благословенная, желанная ладонь на его члене. Пальцы сжались, погладили, коснулись головки, размазывая прозрачную влагу. — Гарри, — Том выдохнул ему в волосы, и в его голосе дрожала едва сдерживаемая страсть. — Ты такой… — Он не закончил фразу, застонав, когда Гарри сжался вокруг него — горячий, влажный, тесный. — Черт. Гарри хотел ответить — правда, хотел. Но слова перестали существовать. Остались только ощущения: Том, твердый и толстый внутри, его руки удерживают на месте, мышцы перекатываются под тканью рубашки, почти грубой на чувствительной коже. Пуговица на брюках Тома впивалась в бедро, более плотная ткань шипела по коже при каждом движении. Наслаждение пронзило его, свернувшись спиралью в пальцах ног, сжав кулаки, напрягло мышцы. Жар внутри, затмевающий любые мысли. — Ах, ах, Том… — Ему нужно. Мерлин, как же ему нужно. Каждый толчок посылал вспышку наслаждения, усиленную каждым прикосновением Тома. Он был так чертовски близко… — Гарри, — рука Тома двигалась быстрее, обжигая член, сжимая ствол в такт толчкам. Его дыхание вырывалось горячими толчками у плеча Гарри. В голосе слышалась легкая дрожь — единственный признак того, что он больше не может сдерживаться. — Я хочу, чтобы ты кончил для меня. Эти слова стали последней каплей. Том толкнулся раз… второй… и Гарри кончил. Оргазм накрыл его с головой, как штормовая волна. Член пульсировал в ладони Тома, изливаясь горячими толчками. Голова запрокинулась, тело выгнулось от наслаждения — белого, горячего, всепоглощающего. Мир перестал существовать. Остались только волны удовольствия, прокатывающиеся по телу снова и снова, заставляя мышцы содрогаться в сладких конвульсиях. Он чувствовал, как Том напрягся за его спиной — всем телом, как струна. Его бедра дернулись и крепко прижались к нему, когда он присоединился к нему в освобождении, хватка на бедрах стала почти болезненной. Мгновение растянулось в вечность. Они были едины в совершенстве, в блаженстве, в первобытном акте, который был выше любых других форм близости.

***

Медленно, очень медленно Гарри начал возвращаться в реальность. Его тело обмякло в объятиях Тома, голова опустилась на его плечо. Он тихо и тяжело дышал, лоб покрылся испариной, мышцы подрагивали, а маленькие вспышки удовольствия после оргазма вырывали из груди удовлетворенные вздохи. Волосы Тома, выбившиеся из привычной прически, щекотали его щеку. Короткие порывы дыхания щекотали кожу. Они оставались так несколько долгих минут. Кожа касалась кожи, дыхание выравнивалось, руки двигались в медленных, интимных жестах. По щеке Гарри, по тыльной стороне ладони Тома, переплетаясь пальцами. И только когда Гарри начал дрожать от прохлады, Том подался вперед, нарушая тишину. — Ты так и не закончил свое эссе, дорогой, — усмехнулся он. В голосе вернулась привычная насмешка, но пальцы все еще мягко гладили его бедро. Гарри вздохнул и закатил глаза, чувствуя, как уголки губ предательски тянутся вверх. — Ты ужасный парень. — Знаю, — прошептал Том, и в этом шепоте не было ни капли раскаяния. Только удовлетворение. — Но я, кажется, нашел способ сделать репетиторство… увлекательным. Он поцеловал Гарри в плечо, медленно, почти нежно, и потянулся за чистым пергаментом. А Гарри, несмотря на всё свое упрямство, уже знал, что на следующее занятие придет снова.