Нагльфар 2.0

— У меня на тебя большие планы в новом квартале. Show must go on, как поют в одном из моих любимых миров. Зал «Нагльфар 2.0» ждет, — произнесла Цири, небрежно перебирая когтистой рукой пряди волос Эредина, сидящего у ее ног на ступенях ее трона. — И помни: планка задрана высоко. Твой предыдущий танец был... божественным. Если завтра ты покажешь меньше, я сочту, что ты испортился. А бракованный товар теряет в цене. Ты хорого помнишь «Гнездо», Эредин? В элитном клубе не воняло мазутом и нечистотами; воздух был пропитан ароматом редких эссенций, дорогим синтетическим вином и феромонами. В зале сидели женщины — властные, холодные хищницы из высших корпоративных эшелонов. Эти люди и иные существа пришли за стимуляцией, за тем, чтобы напитать свою пресыщенную похоть зрелищем павшего величия. И он дал им это, с беспощадной щедростью. Когда Эредин вышел в круг света, зал замер. На нем не было ни цепей, ни грязи, но его тело, облаченное в тончайший шелк, казалось высеченным из шрамов и боли. Он стоял, опустив голову, и в его ушах всё еще звучал хохот наемников и влажное шипение тентаклей. Его тошнило от одной мысли, что на него снова смотрят сотни глаз. Музыка началась — тягучая, темная, с надрывными неоновыми басами. И когда Эредин начал танцевать, по залу прокатилась волна почти болезненного возбуждения. Его танец был не Песнью или Гимном, но Реквиемом. Эредин двигался по сцене, и каждый изгиб его тела казался надрывом живой ткани. В его жестах больше не было горделивой грации эльфийского короля — в них проступила ломаная, жуткая пластика существа, которое пропустили через жернова ада и вернули обратно. Он танцевал свою боль. Это не был танец соблазнения. Это была трансляция его агонии. Он трансформировал каждое мгновение унижения в пластику тела. Каждое резкое движение рук напоминало рывок на крючьях. Его изгибы имитировали то, как его ломали на колу. Он падал на колени так, словно его снова окунали в грязь, и поднимался с такой мукой в глазах, что зрительницы в первом ряду непроизвольно вскрикивали. Он не заигрывал с ними — он выворачивал перед ними свою искалеченную душу. В его танце сквозила порочная, надрывная чувственность существа, которое больше не защищается. Он подставлял себя лезвиям их жадных глаз, словно распиная свою суть на их взглядах. Его руки скользили по собственной коже с такой силой, будто он хотел содрать её, обнажая перед залом свою боль как высшую форму эротизма. Это было шоу о крахе. О том, как ломается гордость. Каждый его жест был последним вздохом утопающего: он отдавался их похоти не как любовник, а как жертвенное животное, которое знает, что его кровь напоит толпу. Женщины, привыкшие к фальши, столкнулись с первобытной, концентрированной болью павшего бога. Эредин танцевал так, будто его тело всё еще обвивали невидимые щупальца. Его движения были рваными, болезненно-грациозными, наполненными таким запредельным надрывом, что воздух в зале, казалось, наэлектризовался. Зрительницы, глядя на это воплощение страдания, чувствовали, как их собственная кровь закипает. Это было садистское наслаждение высшего порядка: они видели великого воина, который был уничтожен и теперь предлагал им свои руины. Многие из них, не выдержав этого эмоционального накала, вжимались в кресла, их дыхание становилось рваным, а лица искажались в экстазе, вызванном чистым сопереживанием его падению. Они «таяли» не от его красоты, а от его тотальной, абсолютной беззащитности, которую он превратил в искусство. Зал захлебывался его энергией. Эредин отдавал себя без остатка, превращая свои мышцы и кости в живой алтарь, на котором он сжигал осколки своего «я». Он видел, как Цири сжимает подлокотники своего трона. Она требовала «не хуже, чем в прошлый раз», и он превзошел её ожидания, превратив свое унижение в ослепительный товар. Он продавал им свою агонию, упакованную в идеальную пластику, и зал стонал от этого сочетания красоты и разрушения. Когда он замер в финале, упав на колени и раскинув руки, как на невидимом кресте, по залу пронесся не выдох, а жадный рык. Цири медленно поднялась, подошла к краю подиума и посмотрела сверху вниз на сломленного, но ставшего по-настоящему великим в этом падении пленника. — Ты наконец-то перестал притворяться, Эредин, — тихо произнесла она. Эредин не смотрел на публику. Он смотрел в пол, чувствуя себя абсолютно пустым. По его лицу катился пот, смешиваясь со слезами, которые он больше не пытался скрывать. Он неловко, почти неуклюже, поднялся с пола и покинул зал. Он выстоял. Он стал лучшим. Но цена была такова, что теперь, за кулисами, он мог только сидеть на полу, обхватив себя руками, и дрожать, понимая, что его боль теперь — самый продаваемый товар в империи Цири.