Та, что пахнет солнцем

Мир Трафальгара Ло всегда был выверен, как хирургический разрез: черно-белый, без места для иллюзий. Он был врачом смерти, капитаном, несущим проклятие, и мужчиной, который никому не позволял приближаться к своей спине. Подводная лодка «Полярный Тан» стала его панцирем, а холодная насмешка — лучшей защитой. Ремонт на захолустном острове был вынужденной мерой, раздражающей своей медлительностью. Пока Шачи и Пингвин возились с клапанами воздушной системы, Ло отправился на поиски пресной воды и, возможно, немного тишины. Ему нужно было перестать слышать голос Коры-сана, шепчущий, что он недостоин ничего, кроме мести. Он нашел её на поляне в четверти мили от берега. Солнце пробивалось сквозь листву, рисуя золотые узоры на земле. А в центре этого золота сидела она. Девушка с волосами, которые невозможно было описать иначе, как «живое пламя». Они струились по плечам, спускаясь почти до талии, и в них были вплетены свежие белые ромашки, создавая абсурдный, но завораживающий контраст. Её кожа была светлой, а лицо и открытые плечи щедро усыпаны веснушками — словно кто-то из богов нечаянно рассыпал над ней корицу. Она не слышала его. Она напевала какую-то странную, тягучую мелодию, перебирая цветы в руках. Ло замер. Его первым импульсом было развернуться и уйти. Чужаки на его пути — это проблемы. Но что-то в её абсолютной безмятежности зацепило его за живое. Он сделал шаг, намеренно громко наступив на сухую ветку. Хруст прозвучал как выстрел. Девушка вздрогнула и подняла голову. Ло приготовился к крику, к страху, к попытке убежать. Но вместо этого он встретился с парой огромных, невероятно ярких голубых глаз. В них не было испуга. Там было такое чистое, незамутненное любопытство, что у Ло перехватило дыхание. В этих глазах он увидел отражение неба, которого не было над ним уже много лет. — Ой, — выдохнула она, и её голос оказался мягким, с легкой хрипотцой. — А я думала, тут никого нет. Ло сжал рукоять Кикоку. Старая привычка. Он нахмурился, придав лицу самое мрачное выражение. — Ты кто? — его голос прозвучал резко, рублено. Он хотел, чтобы она испугалась. Так было проще. Она не испугалась. Вместо этого она склонила голову набок, отчего ромашки в её волосах качнулись, и ответила с такой простотой, словно говорила о погоде: — Я сбежала от мамы. Поэтому я здесь. Ло напрягся. «Сбежала от мамы». Это могло означать что угодно. Но её внешность… Такая яркая, почти неестественная. Огромные глаза, нечеловеческая красота, граничащая с гротеском. У него внутри что-то щелкнуло. Он вспомнил фотографии в газетах, описания. — Шарлотта, — прорычал он, делая шаг вперед. — Ты одна из выродков Линлин. Это был не вопрос. Утверждение. Девушка — Айва, как он позже узнал — на мгновение побледнела, её веснушки стали ярче на побелевшей коже. Но она не отступила. Она медленно поднялась с пня, и Ло заметил, что она босая. Её платье — простое, льняное, без единого намека на королевскую роскошь Тоттланда — было испачкано землей. — Да, — спокойно сказала она. — Я тридцать пятая дочь. Но я не хочу быть ею. Я не хочу быть вещью, которую мама продаст самому сильному или самому богатому, чтобы укрепить свой союз. Я не хочу, чтобы меня трогал мужчина, которого я не знаю и не люблю. Она говорила это, глядя прямо ему в глаза. Ло привык видеть в людях ложь. Он был хирургом, он видел, как бьется сердце, когда человек врет. Но её пульс, который он мог бы проверить одним движением, был спокоен. В её словах была абсолютная, почти детская честность. — Ты пират? — вдруг спросила она, меняя тему. — У тебя очень мрачное лицо. Ты болен? Это был абсурд. Дочь одного из сильнейших существ в мире спрашивает его, Трафальгара Ло, не болен ли он. — Я врач, — буркнул он, чувствуя, как привычная злость уступает место растерянности. — О, — её лицо озарилось улыбкой. Это была ослепительная, солнечная улыбка, которая совершенно не вязалась с мрачной атмосферой острова. — Тогда тебе точно нельзя быть таким злым. Врачи должны быть добрыми. Он хотел сказать ей, что он — «Хирург Смерти», что он убил больше людей, чем спас. Но слова застряли в горле. Она смотрела на него с надеждой, как на единственного человека, который не пытался её схватить или использовать. — Оставайся здесь, — неожиданно для себя приказал он, разворачиваясь. — Я принесу еды. И обувь. Не смей уходить. Он ушел, чувствуя её взгляд на своей спине. И впервые за долгое время ему не хотелось, чтобы этот взгляд исчез. Первые три дня Ло держался с Айвой, как с опасным пациентом: на расстоянии, но под постоянным наблюдением. Он ждал подвоха. Дочь Линлин не могла быть просто сбежавшей принцессой. Это была ловушка, тщательно продуманная императрицей. Но Айва разрушала его теории одну за другой. Она оказалась поразительно неприспособленной к обычной жизни, но не капризной. Когда Шачи в первый раз подал ей сырую рыбу, она побледнела, но вежливо сказала «спасибо» и отложила её в сторону. Ло, наблюдавший за этим из тени, почувствовал укол раздражения. Он подошел, молча выхватил рыбу из миски, бросил её на сковороду и, не говоря ни слова, поджарил до золотистой корочки. — Ешь, — буркнул он, поставив перед ней тарелку. Айва посмотрела на него так, словно он подарил ей целое созвездие. — Спасибо, Ло-сан, — тихо сказала она, и в этом «Ло-сан» было столько благодарности, что ему захотелось зарычать. Он запретил себе думать о ней как о женщине. Он решил думать о ней как о… ответственности. Опасном грузе, который нельзя бросить, но от которого нужно избавиться при первой возможности. Но она не давала ему забыть о себе. Айва была везде. Она помогала Пингвину перебирать снаряжение, смеясь над его шутками, которые Ло всегда считал идиотскими. Она заплетала ромашки в волосы, и этот запах — свежий, летний, чужой — проникал в металлический воздух подводной лодки, делая его менее удушающим. Она много говорила. С ним. С ними. Со всеми. — Моя мама никогда не позволяла мне просто сидеть и смотреть на море, — сказала она однажды вечером, сидя на палубе и глядя на закат. — Она говорила, что это пустая трата времени. Нужно было учиться быть полезной. Или красивой. Но я никогда не умела быть просто полезной. Она говорила это без горечи. Констатировала факт. Ло, который сидел в стороне и чистил скальпели, поднял голову. — И чему ты научилась? — Готовить сладости, — она улыбнулась. — Но это бесполезно в море, да? И… вышивать. Но мои вышивки всегда получались кривыми. Мама говорила, что я неуклюжая. Ло посмотрел на её пальцы. Тонкие, длинные, с аккуратными ногтями. Пальцы, которые умели вплетать ромашки в волосы. — Навигация, — неожиданно сказал он. — Что? — она повернулась к нему. — Научись навигации. Это полезно. — Он снова опустил голову, делая вид, что скальпель требует больше внимания, чем она. — Я научу. Он не видел её улыбки, но почувствовал её. Тепло разлилось в воздухе, и Ло понял, что совершил ошибку. Он начал стирать границы, которые сам же возвел. Ло учил её навигации, и это было пыткой. Она была не глупа, но ее знания были… странными. Она знала все о течениях в районе Тоттланда, но понятия не имела, как пользоваться обычным секстантом. — Нет, не так, — сказал он однажды, стоя у нее за спиной. Его руки накрыли её, поправляя положение прибора. Она была маленькой, хрупкой, и когда он наклонился, чтобы заглянуть ей через плечо, его нос коснулся её волос. Пахло ромашками и солнцем. Айва замерла. Её дыхание сбилось. Ло почувствовал, как её пульс ускорился — четкие, быстрые удары, которые он ощущал кончиками пальцев. Он должен был отстраниться. Он знал это. Вместо этого он задержался на секунду дольше, чем следовало. — Сосредоточься, — прошептал он, и его голос стал низким, почти интимным. — Я… я стараюсь, Ло-сан, — выдохнула она, и её щеки покрылись румянцем, который сделал веснушки еще заметнее. Он отстранился резко, словно обжегся. Больше он никогда не подходил к ней так близко во время уроков. Но ночами он лежал без сна, и его пальцы помнили тепло её рук. Его отношение менялось. Он стал замечать то, чего раньше игнорировал. Как она покусывает губу, когда сосредоточена. Как её глаза становятся темно-синими, почти фиолетовыми, когда она злится. Как она вздрагивает во сне, и он слышит сквозь стальную дверь каюты её приглушенный шепот: «мама, нет». В ту ночь, когда крики стали громче, Ло не выдержал. Он вошел в её каюту без стука, нашел её скрючившейся в углу койки, мокрую от слез. — Уходи, — прохрипел он, ненавидя себя за слабость. — Я сейчас уйду. Но когда он развернулся, её рука вцепилась в край его длинного черного пальто. — Не уходи, — всхлипнула она. — Пожалуйста. Просто… побудь рядом. Он сел на край койки. Айва тут же придвинулась, уткнувшись лбом в его бедро, и её плечи затряслись. Он не знал, что делать. Ло не умел утешать. Он умел резать, лечить и убивать. Но его рука поднялась сама. Он начал перебирать её волосы, распутывая пряди, вплетая их обратно, находя успокоение в ритмичных движениях. Её всхлипы стихли. Она заснула, так и держась за его пальто. Ло просидел так до утра, чувствуя, как что-то внутри него — жесткое, черное, годами копившееся — начинает трескаться. Когда на палубе взошло солнце, он тихо, чтобы не разбудить её, поцеловал её в макушку. Впервые. — Я никому не позволю тебя тронуть, — прошептал он в рыжие волосы. — Даже твоей матери. Шачи и Пингвин не были врагами. Они были его семьей, его верными товарищами. Ло знал это. Но когда Айва вошла в их маленький круг, его инстинкты, годами спящие, проснулись с невероятной силой. Всё началось с мелочей. Пингвин подал ей руку, помогая спуститься по трапу, и Ло заметил, как её пальцы легко легли на его ладонь. Внутри Ло что-то глухо зарычало. Он подавил это чувство, назвав его «глупым». Но оно росло. Однажды вечером, когда они сидели в камбузе, Шачи, желая рассмешить её, вытащил ромашку из её волос и надел себе на ухо. Айва рассмеялась — звонко, заливисто, запрокинув голову. Её смех эхом разнесся по тесному помещению. Она положила руку на плечо Шачи, чтобы не упасть, и их лица оказались слишком близко. Ло видел это со своего места. Скальпель, который он крутил в пальцах, на мгновение замер. — Айва, иди сюда, — сказал он. Его голос был тихим, спокойным. Слишком спокойным. Она повернулась, все еще улыбаясь: — Ло-сан? Что случилось? — Иди. Сюда, — повторил он, и в его голосе появились стальные нотки, которые заставили Шачи мгновенно убрать руку с её плеча. Айва послушно подошла, нахмурившись. Ло поднялся, и его высокая фигура нависла над ней, заслоняя свет. Он положил руку ей на затылок, запуская пальцы в волосы, и это движение было одновременно нежным и неотвратимым. — Пингвин, — обратился Ло к своему механику, и его голос был ледяным. — Ты любишь свои руки? Пингвин побледнел и спрятал конечности за спину. — Капитан, я просто… — Не трогай её, — перебил Ло. Его глаза вспыхнули желтым, и в них читалось то самое безумие, которое делало его одним из самых опасных людей на море. — Никто. Не трогает. Её. Повисла тишина. Шачи и Пингвин переглянулись, и на их лицах отразилось понимание. Они видели этого Ло раньше — только когда речь шла о защите того, что принадлежало ему. Но тогда это были вещи. Сейчас — человек. — Ясно, капитан, — хором сказали они и поспешили ретироваться. Айва осталась стоять, прижавшись к его груди. Она смотрела на него снизу вверх, и её голубые глаза были широко открыты. — Ло-сан… — начала она. — Я не хочу, чтобы они к тебе прикасались, — сказал он, и в его голосе не было извинений. Только факт. — Я не хочу, чтобы кто-то вообще к тебе прикасался. — Но ты сам сказал, что я не вещь, — тихо напомнила она. — Ты не вещь, — согласился он, наклоняясь так, что его лоб коснулся её лба. — Ты моя. Это разные вещи. Она могла бы испугаться. Любой другой испугался бы. Но Айва лишь выдохнула, и её ресницы дрогнули. — Ты всегда такой собственник? — спросила она, и в её голосе не было осуждения. Только любопытство. — Только в отношении того, что имеет значение, — ответил он. Она улыбнулась, и в её улыбке была та самая нежность, которую он так боялся принять. — Тогда я тоже буду собственницей, — заявила она, обхватывая его лицо ладонями. — Ты тоже мой, Ло-сан. И я не позволю никому тебя трогать. Даже Шачи и Пингвину. Ло фыркнул, но в его груди разлилось странное, почти забытое тепло. Он накрыл её ладони своими и поцеловал кончики её пальцев. — Договорились. Это случилось во время шторма. Огромные волны били в борт «Полярный Тан», заставляя лодку крениться. Шачи и Пингвин были на мостике, пытаясь удержать курс. Ло же и Айва оказались заперты в его каюте — единственном месте, где не было сквозняков и текущих труб. Айва сидела на его койке, прижимая к груди сорванную вчера ромашку. Цветок уже начал увядать, но она отказывалась его выбрасывать. Её волосы растрепались, и рыжие пряди падали на лицо, а веснушки на её плечах казались особенно яркими в тусклом свете лампы. Ло стоял у двери, прислонившись спиной к холодному металлу. Он смотрел на неё и чувствовал, как напряжение последних недель достигает предела. — Ло-сан, — тихо сказала она, — ты весь день меня избегаешь. — Не избегаю, — солгал он. — Избегаешь, — настаивала она. — После того, как ты сказал Шачи и Пингвину держаться подальше… ты сам держишься подальше. Она была права. Он боялся. Не её, не её матери, не войны, которая может начаться, если Линлин узнает, где её дочь. Он боялся себя. Своей тяги к ней. Желания, которое было настолько сильным, что пугало его больше любой битвы. — Ты не понимаешь, — сказал он, и его голос сел. — Я не из тех, кто умеет быть нежным. Я сломаю тебя. Айва медленно поднялась. Ромашка упала на пол, но она не обратила на это внимания. Она подошла к нему, сокращая расстояние, пока не оказалась вплотную. — Ты думаешь, я такая хрупкая? — спросила она, заглядывая ему в глаза. — Моя мать — Шарлотта Линлин. В моей крови течёт сила, которую ты даже не представляешь. Но я не хочу быть сильной. Я хочу быть с тобой. Она взяла его руку и прижала к своей щеке. — Ты лечишь людей, Ло-сан. Ты лечишь всех, кроме себя. Позволь мне… позаботиться о тебе. Это был момент, когда его самообладание рухнуло. Ло прижал её к двери, и его поцелуй был жадным, почти злым — таким же, как он сам. Но Айва не отшатнулась. Она ответила, её пальцы вцепились в его волосы, и она притянула его ближе, отвечая на его напор своей собственной, неожиданной страстью. — Айва, — прорычал он, отрываясь от её губ, чтобы перевести дыхание. — Если мы продолжим, я не смогу остановиться. — А я и не прошу тебя останавливаться, — выдохнула она, и её глаза потемнели до цвета полночного неба. Он подхватил её на руки — она была легче, чем он ожидал, — и перенёс на койку. Его пальцы дрожали, когда он расстегивал её платье, открывая светлую кожу, россыпь веснушек, которая спускалась от плеч к груди. Он остановился, рассматривая её, и его дыхание сбилось. — Ты прекрасна, — сказал он, и это прозвучало как признание в преступлении. — А ты… — она коснулась татуировок на его груди, проводя пальцами по линиям, — очень красивый, Ло-сан. Он не верил в свою красоту. Он знал, что выглядит устрашающе. Но в её глазах не было страха. Только желание и нежность. Он опустился рядом, и его движения стали медленными, почтительными. Он изучал её взглядом хирурга, но прикасался как художник, боящийся испортить шедевр. Каждый его поцелуй, от шеи до ключицы, от ключицы до изгиба талии, был посвящением. Он шептал её имя, и в этом шепоте было столько запретного, накопленного за месяцы сдерживания, что Айва выгибалась под ним, вцепившись в простыни. — Не сдерживайся, — прошептала она, и её голос был хриплым. — Я хочу чувствовать тебя. Всего. Когда он вошёл в неё, она вскрикнула — от боли и удовольствия одновременно, — и Ло замер, боясь причинить ей боль. Но её ноги обвились вокруг его талии, притягивая ближе. — Не останавливайся, — выдохнула она, и он повиновался. Это был не просто секс. Это было слияние. Каждое движение Ло было выверенным, но в них читалась вся его темнота — годы одиночества, горечь утрат, злость на мир, который забрал у него всё. А Айва принимала это, обволакивая его своим теплом, своей светлой, почти неземной нежностью. Она целовала его шрамы, его татуировки, его веки, когда боль смешалась с наслаждением и он забыл, как дышать. Когда всё закончилось, они лежали в тишине, слыша только приглушённый шум волн за бортом. Айва уткнулась носом в его грудь, прямо над татуировкой в виде сердца. Её рыжие волосы разметались по подушке, и в тусклом свете казалось, что они горят. Ло обнимал её, и впервые за долгие годы его плечи не были напряжены. Он чувствовал её дыхание, её тепло, её присутствие. И это было больше, чем исцеление. Это было спасение. — Ло-сан, — сонно пробормотала она, её пальцы лениво чертили узоры на его груди. — Ммм? — Ты теперь мой, — сказала она, и в её голосе была та же собственническая нотка, что и у него. Ло усмехнулся, притягивая её ближе. — Я был твоим с того момента, как ты спросила, не болен ли я, — признался он, и это было самое честное, что он сказал в своей жизни. На следующее утро Ло проснулся первым. Айва спала, свернувшись калачиком у него под боком, и её лицо было спокойным — без следов ночных кошмаров. Он долго смотрел на неё, считая веснушки, вдыхая запах ромашек, который, казалось, навсегда въелся в её волосы. Он осторожно высвободился, натянул штаны и вышел в коридор. Шачи и Пингвин сидели в камбузе, делая вид, что увлечены завтраком. Когда Ло вошёл, они подняли головы, и на их лицах появились странные, полу-испуганные, полу-понимающие выражения. — Капитан… — начал Пингвин. — Молчи, — оборвал его Ло, но в его голосе не было обычной резкости. Он подошёл к столу, взял маркер, который всегда валялся среди карт, и вышел обратно. Через минуту Шачи выглянул в коридор и увидел, как их капитан, собственноручно, приколачивает к двери своей каюты лист бумаги. На нём было выведено его характерным, острым почерком: «Посторонним вход запрещен. Особенно Пингвину». Пингвин, выглянувший из-за плеча Шачи, обиженно фыркнул. — А что я-то сделал? — Ты подавал ей руку, — донеслось из-за двери, и в голосе Ло слышалась усмешка. В этот момент дверь каюты приоткрылась, и на пороге появилась заспанная Айва. Она была одета в длинную черную рубашку Ло, которая доходила ей почти до колен. Её волосы были растрепаны, щеки раскраснелись, а на губах играла счастливая, немного смущенная улыбка. Она зевнула, потянулась, и воротник рубашки сполз, открывая веснушчатое плечо и едва заметный синяк — след вчерашней ночи. — Доброе утро, — сказала она, щурясь от света. Ло, стоявший рядом, посмотрел на неё, и на его лице — обычно мрачном, циничном — появилось выражение, которого Шачи и Пингвин никогда раньше не видели. Это была не гордость. Это было удовлетворение. Глубокое, спокойное, всепоглощающее чувство человека, который наконец-то нашёл то, что даже не знал, что ищет. Он обнял её за плечи, притягивая к себе, и его пальцы автоматически начали перебирать её рыжие волосы, поправляя их. — Иди завтракать, — сказал он ей, и его голос был мягче, чем они когда-либо слышали. — Я приготовил рыбу. Поджаренную. Айва просияла, встала на цыпочки и поцеловала его в щеку. — Ты самый лучший, Ло-сан. Она прошла мимо Шачи и Пингвина, легко касаясь плеча Пингвина, и скрылась в камбузе. Пингвин потер плечо и покосился на Ло. — Капитан, она сама меня коснулась, — поспешил оправдаться он. Ло закатил глаза, но в его взгляде не было злости. Он посмотрел на дверь камбуза, из-за которой доносился звонкий голос Айвы и звон посуды, и уголок его губ дрогнул в едва заметной улыбке. — Я сделаю исключение, — сказал он и, развернувшись, пошел за ней. Шачи переглянулся с Пингвином и тихо присвистнул. — Кажется, наш капитан попал, — прошептал он. — Ага, — кивнул Пингвин, потирая все еще немного обиженную руку. — И, похоже, ему там очень нравится. В тот день «Полярный Тан» снова погрузилась под воду, взяв курс в открытое море. В рубке Ло правил штурвал, а Айва сидела рядом, положив голову ему на плечо и что-то тихо напевая. Её волосы снова были украшены свежими ромашками — Шачи нашел их на острове и оставил у двери их каюты, рискуя конечностями, но желая сделать приятное. Ло знал, что проблемы не кончились. Линлин будет искать дочь. Мир не станет добрее. Но сейчас, когда он чувствовал тепло её тела, когда её пальцы переплетались с его пальцами на штурвале, а её дыхание щекотало шею, он понял одну простую истину. Он, Трафальгар Ло, «Хирург Смерти», наконец-то нашел причину, чтобы жить дальше. И эта причина пахла ромашками, веснушками и безграничной, ничем не обусловленной любовью. Айва, в свою очередь, обрела не просто свободу. Она обрела дом. И этот дом был там, где Ло. И это было их началом.