Не усложняй

Шайбакова за столом бара напивается, ещё с утра здесь торчит. Продолжает в себя очередной стакан заливать, лишь бы забыться. Лишь бы это дьявольское имя снова не всплывало в мыслях. Но оно продолжит, потому что дьявол и одновременно обладатель имени сидит напротив. Та брюнетка, которая всегда свои волосы в пучок собирает. Та, что Шайбакову заставляла прошлой ночью стонать. Рядом с друзьями сидит и нехилыми такими глотками попивает свой коктейль, вперемешку косясь презрительным взглядом в сторону Адель. Заебала. У Шайбаковой голова кружится, но она не перестаёт пить. Рюмка за рюмкой, и она уже измотана, а щёки горят красным цветом. Уже забирая третий стакан алкоголя, её хватают, сжимая руку посильнее. Взгляд усталый поднимает, брови хмуря. Если бы перед ней стояла другая, она бы не сразу узнала. Но стояла Николаева. Та самая Николаева, которая променяла Шайбакову на другую. — Отъебись. Вика глаза щурит и рядом садится, ослабляя свою хватку. Она молчит, даже не пытаясь отмазаться. Адель же надеялась всё-таки, что Николаева всё объяснит. Объяснит своё исчезновение после проекта, объяснит ту самую измену и наконец-то скажет, что была не права. Тогда бы Шайбакова незамедлительно её простила за всё содеянное. — Если у тебя болит палец, а у кого-то нога - это не значит, что твой палец не болит, — сухо произносит Вика, пялясь куда-то вдаль. Адель кулаки сжимает, а после кидает саркастичную усмешку, дабы сдержаться, чтобы не напасть на неё прямо сейчас. — Ахуеть, какие слова. Хуёвая поддержка, если честно, — сглатывает, после продолжая: — Ты бы хоть извинилась за свой поступок, сука. У меня даже матов на тебя не хватит. — Первой извиниться должна ты, Адель. У Шайбаковой дыхание перехватывает, и она не понимает из-за чего. То ли потому, что она такое выпалила, то ли потому, что она её по имени назвала. У Виктории в голове откладываются только имена тех, кого она ценит. Но чем же Адель такое заслужила? Тем, что отлично трахалась? Тем, что служила собакой на проекте? — Извиниться за что? — У Гастелло своей спроси. — Чего нахуй? Адель глазами по её лицу разбегается, пытаясь найти в ней что-то глубокое и до мельчайшего родное. *** Виктория бредёт по коридору, отыскивая свою книгу. Ладно, никто не поверит, но книги она реально читает. «Харуки Мураками» даёт о себе знать. После испытаний они все вместе играли в бутылку в комнате розового факультета, поэтому ей и кажется, что книжку оставила у них. Неохотно дойдя до их двери, она дотягивается до ручки, но открывает её медленно и краем глаза замечает кудрявые волосы Шайбаковой. И чего же она позабыла там? Николаева только слышит, как они разговор ведут, одновременно делая затяжку одноразовой сигареты. Пиздец, даже не поделились. Но Вика уверена, что одноразка принадлежит Саше, а у неё к ней предвзятое мнение, поэтому с её рук ничего всё равно не возьмёт. Думает Виктория, и нахуя здесь торчать — лучше сразу зайти и забрать свою книгу, не оборачиваясь в их сторону. Надо же дерзость показать. Уже открывая дверь, внезапно слышит голос Гастелло. — Бросишь всех ради меня? Николаева сглатывает, губы облизывая. Ей интересно услышать ответ Адель — как-никак, она единственная, кому она смогла доверить своё сердце. — Брошу, — быстро и кратко кидает Адель, давая понять всё. Виктория только чувствует, как глаза расширяются, а дыхание замедляется. — Даже Вику? — повторяет Саша с заинтересованным голосом. — Всех. Дверью тихо хлопает, слыша ответ Шайбаковой. После чего удаляется сразу же. Харуки Мураками был прав — видимо, сердце прячется в твёрдой скорлупе, и расколоть её всё-таки дано не всем. Глаза наполняются слезами, и наконец-то Николаева позволяет себе заплакать после всех недель пребывания здесь. Из уборной выходит Ира, как всегда не вовремя. Приближается к брюнетке с обеспокоенным взглядом. Блять, только не она. — Что случилось, Вик? — Ничего не случилось, пылинка в глаз попала. Отговорка была не лучшей, но хоть что-то. Следом принимается вытирать свои глаза и тут же попадает в объятия Ирины. Она обнимает её крепко, заставляя голову положить ей на плечо. Тепло. Впервые Вика ощущает это тепло по-настоящему. Все эти фальшивые касания ночью от Шайбаковой не ощущались такими, как от Иры. Николаева злопамятная, поэтому даст прочувствовать обратное Адель — будь это вкус крови либо чего-то горького. Но, сука, как же хотелось, чтобы вместо Иры здесь была та самая Шайбакова. *** Бар пустует, а девушки продолжают сидеть, размышляя о своём. — В чём моя вина? — спрашивает Шайбакова, разбивая тишину. — Повторяю, у Гастелло своей спроси. — Да бля, что я у неё спрошу нахуй? Я с ней толком и не общаюсь сейчас, — зубами скрипит и хмурится, добавляя после: — Я же не шалава, чтобы с каждой после проекта общаться. — Ебало завали. Я, кроме Иры, ни с кем больше не общаюсь. К тому же я не шалава, чтобы спать с одной ночью, а сюсюкаться с другой уже днём на проекте. — Так ты только из-за ревности решила отдалиться? — Не только. Адель на пальцы свои смотрит, перебирая их сосредоточенно. Глаза пустые, а голос дрожит. — Ты знаешь, если я люблю, то буду унижаться до последнего, — с усмешкой произносит, пытаясь скрыть свою боль. — Даже сейчас я бы простила тебя за все твои измены. За предательство и проигнорированные тобой сообщения. — Адель, изменяла не я, а ты. Очнись уже. — Общение с Сашей нельзя считать изменой. Так почему же ты внезапно решила меня бросить на девятой неделе? Я правда не понимаю, Вик, — по щекам льются слёзы, а рука тянется, чтобы схватиться за Викторию. — Что мне сделать, чтобы ты вернулась ко мне? Я всё сделаю ради тебя. Мне так плохо, блять… — Тебе будет только хуже, если я вернусь, — Николаева гладит её руку, губы сжимая. — Я уже не тот человек, в котором ты нуждаешься. Я умею причинять людям только боль, душить их до потери сознания и кидать осколки в их невинные сердца. — Ты уже всё это проделала со мной, — еле проговаривает Шайбакова. — Я выдержу, обещаю. — Прости меня за всё. Одно единственное слово, которое Адель ждала несколько месяцев, было только что произнесено с её губ. С её сухих и искусанных до крови губ. — Простить? — Пожалеешь, — произносит холодно Виктория, сгорая от желания поцеловать Адель. — Как же нам теперь найти общий язык? — Поцеловаться, Шайбакова. Их губы столкнулись резко, будто никто из них и не собирался делать это мягко. В этом поцелуе была злость, но под ней пряталось что-то слишком тёплое для Вики. Адель сжимает челюсть, Николаева отвечает так же упрямо, будто это не поцелуй, а очередной конфликт, где никто не уступит. Будто это не поцелуй, а признание за прошлое. Их дыхание сбивается, смешивается — и становится неприлично близким. Ненависть в груди странно переплетается с чем-то тягучим, но до жути приятным. Пальцы Вики впиваются в ткань её одежды, не давая отстраниться. Адель, вопреки себе, углубляет поцелуй, будто проверяет границы этой странной слабости. И когда они всё-таки отрываются друг от друга, в глазах остаётся всё та же ненависть, только теперь с привкусом желания. — А твоя Ира так умеет? — Лучше тебя сосётся, уж точно, — хмыкает, но улыбка сразу же спадает с лица, меняя тон на холодный. — Меня пугает эта ноша сейчас. Я пытаюсь быть кем-то при них, — Вика губы сжимает, проговаривая последнее почти шёпотом. — Быть кем? — Быть не чужой среди своих. *** Пьяная Адель остаётся в этой непонятной комнате. Розовый так и заставляет жмурить глаза. Рядом сидит непонятно кто, больше похожая на Николаеву. Хуй его знает, в общем, курить предлагает, и Шайбакова сразу же соглашается. Голова кружится, глаза почти ничего не видят и не слышат. А ещё рядом лежит белая книга — рукой она отодвигает её подальше. Делая затяжку и представляя у себя в голове брюнетку, Адель слышит вопрос: — Бросишь всех ради меня? — Брошу, — незамедлительно отвечает Адель. Потому что готова была бросить всех ради Виктории. Правда. — Даже Вику? Шайбакова нихуя не слышит, и кто такая Ника, понятия не имеет. Но безусловно, если она сказала, что бросит всех ради Николаевой, то она это сделает. — Всех. *** Заехали в рандомный отель, чтобы вытворить очередную хуйню. Зайдя в номер комнаты, Адель, не дожидаясь, стягивает одежду с Вики, прижимая к стене. Выцеловывает глубоко и зубами кусает её шею. Как давно она этого не ощущала. Руки так и тянутся развязать её пучок на волосах, а та лишь невольно вздыхает. Адель не спешит. Будто растягивает момент, смакуя каждую секунду. Пальцы наконец находят её волосы — аккуратно, но с нетерпением вытягивают шпильки, и пучок рассыпается тёмной волной по плечам. Вика чуть запрокидывает голову, прикрывая глаза, и в этом коротком движении больше доверия, чем слов. Её ладони скользят по талии, притягивая ближе, так что между ними не остаётся ни расстояния, ни воздуха. Вика лишь тихо усмехается, хотя дыхание уже сбивается. Её дыхание тёплым касанием ложится на кожу Вики, скользит по шее, задерживается у самого уха. Пальцы больше не рвутся — они изучают. Медленно и осторожно, будто заново запоминают каждую линию. Вика сначала держится с той напускной уверенностью, которая у неё всегда была как броня. Но она трескается слишком быстро. Плечи расслабляются, пальцы сами находят ткань на спине Адель и сжимают. Комната кажется тесной. Не из-за стен, а из-за них самих. Из-за этого напряжения, которое копилось слишком долго и теперь не помещается ни в слова, ни в действия. Адель проводит ладонью по её спине, чуть сильнее, чем нужно, словно проверяя. Проверяя всего, что не было сказано. Всего, что оборвалось тогда; и сейчас вдруг снова оживает в касаниях, во взглядах, в коротких вдохах. Шайбакова губы сжимает, останавливается. Отстраняется и смотрит недолго на неё, словно пытается найти в Николаевой что-то новое или убедиться, что старое никуда не делось. *** Утро тяжелое, голова снова болит, то ли из-за выпитого алкоголя, то ли из-за ночи, проведённой вместе с Викторией. Шайбакова постель оглядывает и никого рядом не видит, кроме налички и записки. На записке стоит номер со словами: «Не усложняй».