Ленточка на шею

Она приехала в монастырь на закате, израненная, изможденная и на грани обморока. Когда монахи открыли ворота, незнакомка уже почти было рухнула на землю – благо один из них успел подхватить ее. Лошадь тяжело дышала, явно проскакав галопом несколько десятков миль, на губах ее скопилась белая пена. Но увести себя в стойло она позволила лишь на третью попытку, с тревогой смотря вслед монаху, что на руках отнес ее хозяйку в лазарет.  Незнакомка была одета в дорогую, но явно потертую в долгой дороге одежду. Под черным плащом на ней была посеревшая от пыли рубаха, такого цвета отделанные кожей штаны и кожаный корсет с темно-бордовыми вставками. Высокие сапоги до колена были сплошь испачканы в грязи, но даже она не могла скрыть изысканный орнамент, вышитый и вытесненный на плотной черной коже. Тонкая длинная шея была обвита черной шелковой лентой с жемчужным кулоном. На вид страннице было чуть больше 20 лет. У нее были каштановые волнистые волосы, убранные в небрежную прическу, небольшие глаза, обрамленные темными длинными ресницами, аккуратные губы – не пухлые, но и не тонкие. На первый взгляд незнакомка казалась просто уснувшей от усталости, и только нездоровая бледность и испарина на лбу давали понять, что дела у нее плохи.  Стараясь не слишком сильно трясти незваную гостью, монах вошел в небольшую келью, освещенную в столь поздний час последними лучами заходящего летнего солнца и десятком свечей, расставленных на большом письменном столе и некоторых полках. За столом сидел высокого роста послушник и что-то читал через стекла пенсне. Едва дверь в его обитель с грохотом распахнулась, он резко поднял голову и бегло оглядел вошедшего с ног до головы.  – Брат, у нас… – начал было монах, но послушник жестом прервал его и указал на дверь: – В кабинет, быстро.  Он стремительно вышел из кельи вслед за братом, по пути закатывая рукава. Они перешли в более просторное помещение, где посередине стоял большой деревянный стол, а стены были сплошь уставлены высокими стеллажами, забитыми склянками, банками и книгами. Монах уложил незнакомку на стол и помчался к стойкам со свечами. Через несколько мгновений комната наполнилась мягким светом.  Послушник склонился над женщиной, в ноздри ему ударил запах лавандового масла, пота и… Крови. Медленно, но упорно она сочилась между туго завязанными нитями корсета, поблескивая в свете свечей. Взяв кинжал с ближайшего стеллажа, послушник вспорол утяжки одним резким движением и на мгновение замер. Рубашка незнакомки на левом боку была вспорота, а под ней виднелась давно пришедшая в негодность повязка, явно смастеренная на скорую руку. Наспех прощупав пульс несчастной, послушник понял, что времени у него было мало, и принялся аккуратно, но все же торопливо снимать насквозь промокшую от крови ткань.  – Воды, немедленно, – скомандовал он, хотя это было и не нужно: другие монахи, наученные опытом, уже принесли несколько тазов, один из которых поставили прямо ему под рукой. 

***

Клементина проснулась от звона колокола, созывавшего жителей монастыря на обеденную молитву. Хотя, «проснулась» – это не то слово. Еще до того, как она открыла глаза, ее голову и живот пронзила острая боль, а тело и вовсе, как казалось, налилось свинцом. Наощупь и по запаху Клементина поняла, что лежит в чистой свежей постели – правда, довольно твердой. Глаза разлепить получилось не сразу, но даже, когда она это сделала, все вокруг первые несколько секунд плыло, подпрыгивая в такт стуку в висках. Колокол продолжал звонить, отчего Клементина поморщилась. Чувствуя, что приподняться на локтях сейчас у нее вряд ли получится, она огляделась, как могла, лежа.  По каменным стенам, узкому окну, скромному, но чистому убранству и заботливо оставленному ночному горшку у кровати она поняла, что монахи монастыря, в котором она рассчитывала найти помощь, все-таки приняли ее в свою обитель. Рука невольно дернулась к животу – туда, где Рауль рассек ее плоть в порыве гнева и досады. Клементина не винила его. В конце концов, она хладнокровно втерлась в нему в доверие, очаровала и привязала к себе, чтобы использовать по поручению кардинала. Она блестяще играла влюбленную, что души не чаяла в своем избраннике. А тот верил и тоже пылал самыми сильными чувствами, которые, в отличие от Клементины, были настоящими. Поэтому когда Ришелье отдал приказ разорвать все связи да еще и опозорить Рауля на весь двор, чтобы тем самым ослабить влияние крупнейшей аристократической группировки, горе-любовник не сдержал эмоций и набросился на бывшую возлюбленную, когда осознал, как был одурачен.  В своем ранении Клементина винила лишь себя за то, что недооценила противника и не успела уйти от удара. Точнее, уйти она ушла, иначе сейчас лежала бы в сырой земле, а не постели, но Рауль все же сумел полоснуть ее по боку – и довольно глубоко. Это случилось в придорожном кабаке, где бывший любовник, нагнал ее и потребовал объяснений. Она даже не сразу поняла, что ранена. Адреналин заглушил боль и помог с силой оттолкнуть нападавшего к противоположной стене. Кое-как зажав рану, Клементина ловко увернулась от очередного удара и выбежала прочь. Разумеется, люди Рауля пусть и не сразу поняли, что произошло, но все же погнались за ней. В начале беглянке, а точнее ее английскому чистокровному скакуну удалось быстро оторваться благодаря высокой скорости, которыми и славились лошади этой породы. Но, как известно, хороши они лишь на коротких дистанциях, а люди Рауля, судя по всему, получили четкий приказ нагнать ее любой ценой, поэтому скакали они долго, то приближаясь, то отдаляясь. Оторваться Клементине удалось лишь когда она завела преследователей в густой лес, где те в конечном итоге ее потеряли. Ненадолго спешившись, она быстро перевязала рану куском рубахи и снова помчалась в путь, постоянно оглядываясь, чтобы не было погони. Так она проскакала несколько часов, прежде чем, потерявшись, не оказалась перед дверьми мужского монастыря. Она –  блистательная дама королевского двора, бывшая любовница не одного государственного мужа и шпионка его Высокопреосвященства. «Словно лиса в курятнике», – с иронией подумала она за мгновение до того, как упасть в обморок.   И вот наконец она пришла в себя. Повязки на животе были сухими и плотными – явно наложенные знатоком своего дела. В горле у Клементины пересохло. Она оглянулась в поисках кувшина с водой, но его нигде не было видно. Зато на табуретке у самой кровати стоял колокольчик. В удивлении подняв брови, она взяла инструмент в руку и слегка потрясла. В ту же секунду за дверью послышались шуршащие шаги, а потом раздался робкий голос:  – Мадам, я могу войти?  Губы Клементины тронула едкая ухмылка: ее всегда забавляло, когда ее принимали за замужнюю женщину.  Превозмогая боль, она крикнула:  – Да, пожалуйста.  В комнату неуверенной поступью вошел невысокий молодой монах, одетый в темно-коричневые простые одежды – как, собственно, и все в этом монастыре. Взгляд его был приклеен к полу, а руки плотно сцеплены перед собой. Казалось, он боится даже взглянуть на Клементину. И от этого ее ухмылка стала шире.  – В-вам лучше, мадам? Принести в-воды? – запинаясь от смущения, спросил монах. – Да, будьте любезны. И пригласите настоятеля. Я хочу обсудить с ним свою дальнейшую судьбу в этом… прекрасном месте, – ответила Клементина, придав голосу легкую нотку сладострастия.  Этого оказалось достаточно, чтобы монах покраснел до кончиков ушей. Прошептав что-то нечленораздельное в ответ, он пулей вылетел прочь из комнаты. Клементина не сдержала смеха, который, впрочем, в следующую же секунду тупой болью отозвался в месте ранения. Простонав, она невольно положила руку на рубаху в районе левого бока, ощущая сквозь тонкую ткань плотность бинтов.  Спустя примерно полчаса послышался негромкий, но твердый стук в дверь. – Мадемуазель, вы позволите? – раздался спокойный мужской голос. – Да, пожалуйста. В комнату вошел другой монах, но, по сравнению с предыдущим, он был гораздо выше и шире в плечах. Несмотря на то, что одет он был в те же темно-коричневые одежды, волосы вошедшего не были коротко стрижены, напротив — обладали достаточной длиной, чтобы их можно было разделить пробором и красиво взлохматить. Они были иссиня-черные и довольно жесткие, что было видно даже издалека. Словно играя на контрасте, глаза у незнакомца было ярко-зеленые с почти ястребиным желтым отливом. Прямой нос, острые скулы, тонкие, но волевые губы выдавали в нем мужчину, как модно нынче было говорить при дворе, знатной породы. Простые одежды не могли скрыть и ровную осанку. Определенно, в этих стенах этот человек выглядел чужим – как и сама Клементина. – Добрый день, мадемуазель. Как ваше самочувствие? – все тем же ровным, бесцветным голосом спросил незнакомец.  – Благодарю, неплохо. Раны еще болят, но я уже чувствую, что это боль заживления.  – Хорошо. Меня зовут доктор… точнее, просто Зейн. Я буду периодически приходить к вам, чтобы контролировать ход лечения, пока вы не поправитесь. – То есть, это вам я обязана жизнью, просто Зейн?  – Ваше ранение было не таким уж тяжелым, так как ни один из жизненно важных органов чудом не был задет, но ввиду долгого отсутствия должного ухода и потери большого количества крови полагаю, что мои действия и правда сыграли решающую роль в процессе вашего выживания. Клементина на миг опешила от такого умудренного ответа, а потом прыснула. – Боги, вы видимо не только выпускник лучшего лечебного училища нашего королевства, но еще и ученик сразу всех ученых мужей мира, раз выражаетесь такими сложными конструкциями.  Зейн на мгновение растерялся, едва заметно краснея, но после продолжил с той же невозмутимостью в голосе: – Я действительно учился на лекаря и какое-то время трудился по этой специальности, но сейчас я готовлюсь принять постриг и остаться здесь до конца своей жизни. Брови Клементины взметнулись вверх.   – С вашим образованием вы могли бы легко занять весьма злачное место при дворе Его Величества. Или как минимум зарабатывать не только лекарством, но и академическим трудом, который, как мне известно, неплохо оплачивается. К чему хоронить свой потенциал и отказываться от роскошной жизни? – Однажды я понял, что буду полезнее Богу здесь, – твердо ответил Зейн.  И от его слов что-то внутри Клементины взвилось и зашипело. Она смотрела в его красивые ясные глаза, полные решимости и благочестия, и видела – о да, абсолютно точно, – видела в них отблески чего-то темного, жгучего, столь ей знакомого. Ей захотелось вскочить на кровати, превозмогая боль, ткнуть ему в грудь пальцем и прокричать словно инквизитор на допросе: «Лжец!».  Она всегда недолюбливала церковников. Потому что считала их лицемерами и притворщиками, не имеющими никакого права стыдить ее или учить жизни, когда в их груди бьется ровно такое же человеческое сердце, что и у нее. Она лично знала священников, что промышляли казнокрадством, блудом и пьянством. Она работала на кардинала, который поручал ей лгать, шпионить, подстрекать и соблазнять, взамен обещая обеспеченную и достойную жизнь ее младшей сестре.  Клементина верила в Бога, пусть и была на него обижена. Но она не верила в то, что, надев рясу и выучив молитвы, какой-то человек станет лучше другого. Лучше нее.  Поэтому прямо сейчас она смотрела на доктора Зейна – она уже решила, что будет называть его каждый раз именно так – и невольно ухмылялась.  – Как благородно, – фыркнула она. – Что ж, получается, вы не настоятель монастыря… – Нет. Он придет к вам позже, как закончит со срочными делами, – пояснил Зейн. – Вы позволите осмотреть вашу рану? Несмотря на ваше нормальное самочувствие, я все же должен воочию убедиться, что процесс заживления идет хорошо.  – Разумеется, прошу вас, – ответила Клементина, одним резким движением срывая с себя одеяло и вторым обнажая перетянутый бинтами живот.  От ее бокового зрения не ускользнуло легкое замешательство на лице доктора. «Оно и понятно, – подумала она, – Он небось привык к смущенным барышням, которые лишний раз стесняются оголить плечо».  Быстро сбросив оцепенение, Зейн закатал рукава и подошел к своей пациентке. В нос ему, как и в момент их первой встречи, ударил уже подвыветрившийся, но все еще уловимый аромат лавандового масла. Зейн, сосредоточенно нахмурившись, принялся осматривать бинты, проверяя их плотность и тугость. А Клементина, пользуясь близостью и занятостью доктора, позволила себе внимательнее его рассмотреть.  Наверное, она ощущала неприязнь к нему и его намерению стать монахом еще и потому, что Зейн был по-настоящему красив. Его лицо, его манера держаться – все кричало о том, что при дворе он был бы самым желанным женихом и любовником. И судя по тому, как он говорил, как двигался, как смотрел – он прекрасно об этом знал. А то и вовсе имел за плечами подобный опыт. Клементина отчетливо видела в нем грешника, который собирался отречься от своей сути и до конца дней замаливать свои грехи. А самолюбие у таких грешников, как она уже успела убедиться, зачастую раздувалось до вселенских размеров еще до того, как они хотя бы на йоту приблизятся к прощению.  И все же, несмотря на неприязнь, она не могла не думать о том, как приятны его прикосновения: сдержанные, сугубо профессиональные и одновременно будто бы нежные, аккуратные, чарующе-уважительные. Клементина задержала взгляд на его руках, а точнее на отчетливо проступавших венах на тыльной стороне ладоней. Пальцы его были элегантно-длинными, и отметив про себя, как он одинаково ловко орудовал обеими руками, она представила, как, должно быть, хорошо он играл на клавесине. Воображение живо нарисовало его в полумраке чьей-то роскошной гостиной в окружении затаивших дыхание гостей, чьи взгляды всецело приклеены к нему – и он играет, отдаваясь музыке, словно любимой женщине, но не позируя, не красуясь, а выражая свою страсть и любовь лишь одним едва заметным изгибом бровей, морщинкой между ними и прикрытыми глазами.  «Интересно, как он любит? – подумала Клементина. – И любил ли уже кого-то? Почему-то мне кажется, что по-настоящему он никогда и никого еще не любил…» Вдруг Зейн поднял на нее внимательный взгляд. Понимая, что ее поймали с поличным, Клементина все же не отвела глаз, с вызовом смотря на доктора. И тот так и замер, внимательнее приглядываясь, словно найдя во взгляде своей пациентки что-то, чего раньше не замечал. Выражение лица Клементины холодело с каждой секундой их немого разговора, пока вдруг Зейн не огорошил ее, сказав: – Я вижу в вас большую боль.   Клементина ощутила, как кровь приливает к ее щекам, а сердце начинает стучать где-то в ушах. О чем говорит этот странный человек? Какая боль?  – Не мой ли вспоротый живот натолкнул вас на эту мысль? – ехидно проговорила она, подбородком указывая на бинты.  – Нет, я говорю о боли душевной. Вы несете большой груз, который терзает вас с каждым новым шагом...  Зейн вдруг осекся и окинул взглядом ее лицо, забыв обо всех правилах приличия. В любой другой момент Клементина не сдержала бы победной улыбки, понимая, что очередной мужчина восхищенно любуется ею, но не сейчас. Сейчас под почти отрешенным взглядом этого доктора она закипала изнутри, желая лишь одного: оттолкнуть его прочь, а потом сбежать.  Зверь внутри снова зашевелился и прорычал ее голосом:  – Понятия не имею, о чем вы говорите, сударь.  Словно очнувшись от транса, Зейн быстро заморгал, а потом встал, делая пару шагов назад от кровати Клементины.  – Если вас будет беспокоить рана или в целом ухудшится самочувствие, незамедлительно дайте мне знать. У ваших дверей всегда будет караулить один из монахов, – возвращая голосу спокойную твердость, сказал Зейн. Клементина ответила ему кивком. – Доброго дня, мадемуазель, — попрощался Зейн. Уже у самой двери Клементина вдруг окликнула его: – Как вы поняли, что я не замужем? В моем возрасте это редкость.  – По вашей одежде. Вы явно шили ее  на заказ, точно зная, где вам должно быть удобно, а значит вы часто путешествуете. При этом она красива и изыскана – вам важно в дороге не терять своего очарования. Замужние дамы редко ездят куда-то далеко без мужа, а вы одна, да еще и с ранением. – Мой муж мог погибнуть в дороге, – заметила Клементина. – Тогда почему вы не сокрушаетесь о его смерти?  В комнате повисла тишина. – Я его не любила. Да и человек я, если честно, бессердечный, – с вызовом ответила Клементина.  – Это ложь. Отчего-то мне кажется, что у вас светлая душа. Просто вы об этом забыли.  – Дайте угадаю, и только вера поможет мне это вспомнить? – с ехидством спросила Клементина.  – Верно.  Она не сдержала злобной усмешки: – Вы еще не приняли постриг, а уже лезете ко мне в душу. Непрофессионально.  – Прошу прощения, если мои слова задели вас. До свидания.  Когда дверь за Зейном закрылась, Клементина откинулась на подушку и уставилась в потолок. «Светлая душа», – передразнила она его мысленно. А вслух пробормотала: – И отчего только они все так любят поучать и спасать всех вокруг? Несмотря на ядовитую ухмылку, что застыла на ее губах, все нутро Клементины дрожало. Хотелось догнать этого лекаря и вырвать ему сердце.  Но Клементина решила поступить иначе. – Посмотрим, на сколько хватит твоей святости, доктор Зейн. Она его соблазнит.