Vatnsvættir

— Ты куда собрался то, малец, в такую погоду? Иллуги поднял взгляд на небо над фьордом, где не было ни облачка. Ни намёка на перемену. Отлива ещё не было, и море казалось застывшим зеркалом. Он невольно подумал, что старик, вероятно, тронулся умом. Погода стояла чудесная. — В такую прекрасную погоду? — переспросил парень, затягивая узел на грубой пеньковой сети, — Порыбачить хочу. — Ты тут мне не зубоскаль, — Никита сплюнул в серую гальку, наблюдая, как его неотесанный сын развязывает канат лодки от причала, — Ветер неспокойный, да и воды на горизонте тёмные. Рыбы в такое время не сыщешь. — Да полно тебе, папаша, — только и сказал Иллуги, отталкиваясь веслом от обросшего мхом причала, — Я быстро. — Возвращайся сразу же, если ветер сильнее подует, — прикрикнул Никита. И только Бог знает, услышал ли его малец. По небрежному жесту сложно было понять — то ли он попрощался, то ли всё же принял к сведению, — Эх, как бы ты в шторме не оказался…– покачав головой, он ушёл в дом. Иллуги не собирался уплывать далеко. Он остановился неподалёку, чтобы причал и их одинокий дом оставались в поле зрения. Перешёл к корме лодки, которая от движения слегка покачивалась на волнах, забросил сеть и стал ждать. Воды действительно были удивительно спокойны, а на небе плыли редкие облака. Зря старик так переживает. Иллуги любил выходить в море не ради улова — само плавание его успокаивало. Рыба была лишь приятным бонусом в конце. Лодка мягко покачивалась на волнах, словно убаюкивающая люлька. Лёгкий солёный бриз бил в лицо, обветривая губы. Эх, как же на душе хорошо. В ожидании он прилёг в лодке и стал прикидывать, на что похожи облака. Вот там — рыба-клоун. А правее — собака, бегущая за палкой. Когда ему показалось, что прошло достаточно времени, он начал вытаскивать сеть и разочарованно вздохнул — в ней не было даже мелкой рыбёшки. Он снова забросил её в воду. Лодка опасливо накренилась. Иллуги ещё долго повторял одно и то же движение — будто заученный ритуал, в котором не было ни спешки, ни смысла, кроме самого процесса. Сеть уходила в воду с тихим плеском, почти лениво, словно и ей не хотелось работать в этот спокойный день. Он ждал. Считал про себя овечек. Разглядывал облака, гладь моря, где изредка пробегала рябь, будто кто-то невидимый проводил по воде ладонью. Потом — тянул. Пусто. Снова забрасывал. Снова ждал. Снова тянул. И снова — ничего. Солнце поднималось выше, становилось теплее, и воздух будто сгущался, делаясь вязким, как мёд. Даже чайки стихли — лишь редкий крик доносился где-то далеко, словно сбившись пути. Иллуги провёл языком по пересохшим губам и только сейчас заметил, как странно тихо вокруг. Слишком тихо. Он приподнялся, опираясь на локти, и огляделся. Причал всё ещё был виден, дом стоял там же — маленький, неподвижный. Но небо… небо изменилось. Это было едва заметно. Где-то на горизонте потянулась тёмная полоса, будто кто-то размазал сажу по светлому краю неба. Облака, ещё недавно лёгкие и беззаботные, начали собираться в тяжёлые, рваные клочья. Ветер вернулся — резко и ударил в лицо холодом. Лодка опасливо качнулась. Потом ещё раз, только уже сильнее. Иллуги нахмурился, сел ровнее, всматриваясь вдаль. Тёмная полоса росла слишком быстро. Вода больше не была гладкой — по ней побежали короткие злые волны, сталкиваясь друг с другом, будто спорили. — Что за… — пробормотал он, уже неуверенно. Внутри начала нарастать тревога. Ветер завыл — сначала глухо, потом всё громче, протяжнее. Он рвал поверхность моря, взбивал её в серую пену. Воздух резко остыл, и дыхание стало тяжёлым, колючим. Первая волна ударила в борт неожиданно. Лодка вздрогнула, заскрипела. Вторая волна была сильнее чем первая. Иллуги схватился за край, чувствуя, как пальцы скользят по влажному дереву. Сердце неприятно сжалось. — Чёрт… Он попытался подтянуть сеть, но верёвка, словно обожгла его, выскальзывая из рук. Резкий порыв ветра сбил Иллуги с ног. Следом наполз туман — густой, точно парное молоко, он мгновенно поглотил причал, дом и саму линию горизонта. Мир словно исчез. Осталась только лодка — маленькая, беспомощная, среди ревущей волн. — Нет… нет, подожди… — он уже не знал, кому говорит. Любые слова или звуки вырывающиеся из горла заглушались буйными волнами и сильным ветром. Волны поднимались выше. Одна из них накрыла лодку наполовину, окатив его ледяной водой. Иллуги закашлялся, захлебнулся, на секунду потеряв ориентацию. Лодка резко накренилась. Он попытался выровняться, но следующая волна пришла сбоку — тяжёлая, глухая, как удар. Мир перевернулся. Вода оказалась везде. Она ударила, сдавила, выбила воздух из груди. Иллуги на мгновение потерялся — где вверх, где вниз — не понять. В ушах стоял гул, в глазах — мутная серая пелена. Он рванулся, выплыл, жадно вдохнул, но тут же захлебнулся. — Лодка!.. — сорвался хрип. Она была рядом — перевёрнутая, качалась на волнах, но с каждой секундой уходила дальше, как будто кто-то тянул её прочь. Вода заливалась внутрь, и она медленно, но неотвратимо тонула. — Стой!.. стой же… Он потянулся к ней, но волна ударила в лицо, отбросила назад. Холод пронизывал до костей, руки становились чужими. Лодка дёрнулась ещё раз — и исчезла. Просто ушла под воду. Иллуги остался один. Ветер выл, туман давил со всех сторон, волны подбрасывали его, как щепку. Он пытался плыть — к чему-то, куда-то, но вокруг ничего не было. Ни берега. Ни неба. Ни направления. Только вода. Он захлебнулся, закашлялся, судорожно глотая воздух. Сердце колотилось, но силы уходили слишком быстро. Каждое движение давалось тяжелее предыдущего. Было слишком холодно и страшно. Вода заливалась в рот, нос, уши, куда только могла. Он ещё раз попытался удержаться на поверхности, но волна накрыла его с головой. Руки предательски ослабли. Тело стало тяжёлым. Под водой не было ни ветра, ни крика. Только глухой, далёкий шум. Иллуги перестал бороться. Свет сверху дрожал, расплывался, становился всё тускнее. Ему показалось, что он снова лежит в лодке. Что солнце светит в глаза. Что облака плывут — вот рыба-клоун… а вот собака… Губы чуть дрогнули. Изо рта вышли последние пузырьки. А глаза закрылись. Иллуги медленно опустился в темноту. Море снова закрылось над ним, будто ничего и не было. ꒷︶꒷꒥꒷‧₊˚꒷︶꒷꒥꒷‧₊˚ Грот Флинса прятался в глубине скал — не как тёмная щель, а как затерянный мир, залитый странным, рассеянным светом. Сквозь толщу воды сюда проникали холодные голубые отблески, отражаясь от гладкой поверхности подземного озера и мягко скользя по каменным сводам. С потолка свисали длинные сталактиты, вытянутые, словно застывшие капли, а снизу им вторили неровные каменные выступы, будто тянущиеся навстречу. Вода в гроте была почти неподвижной — прозрачной, глубокой, с лёгким изумрудным оттенком. Иногда пробивалась рябь, когда русал хлопал плавником по глади. Лишь тонкие полосы бледного сияния скользили сквозь толщу воды, разбиваясь о камни и рассыпаясь мягкими бликами по стенам. Там, где другим было бы темно и тесно, для него было спокойно. Он сидел, прислонившись к холодной скале, и лениво перебирал свои находки. Человеческие вещи. Они всегда казались ему странными — слишком хрупкими, изумительно красивыми и так разительно отличались от их быта. Но в этом и была их прелесть. Вещи, которые не должны были оказаться здесь, но они оказываются. Меж перепончатых пальцев скользнула тонкая цепочка — потускневшая, но всё ещё упрямо поблёскивающая. Рядом лежала стеклянная бутылка с отколотым горлышком, кусок ткани, давно потерявший цвет, и маленький металлический предмет, назначение которого он так и не понял. Флинс фыркнул, разглядывая его. Пальцы привычно перебирали находки, когда свет в гроте вдруг изменился. Он стал мутнее и гуще. Флинс замер, медленно поднял голову и взглянул наружу. За пределами грота вода темнела, наполняясь серой дымкой. Туман спускался сверху, просачиваясь вниз, словно чужак, которому здесь не место. — Опять… — скривился Флинс, немного раздраженно дергая спинным плавником. Наверху, у самой кромки прибоя, кто-то из людей снова нарушил древний уговор. Флинс кожей чувствовал это: жадность, с которой в воду летели слишком частые сети, или брань, брошенную в лицо шторму, который требовал тишины. Старики в деревнях не зря пугали молодых: море не прощает надменности. Оно требует доли — либо уважения, либо крови. Когда человек забывал, что он лишь гость на этих берегах, море посылало своего стража. Флинс помнил сотни таких случаев: как «наказание» обретало форму, как вода становилась вязкой, а тени — хищными. Он ненавидел эти моменты, когда сама стихия гнала его наружу, заставляя быть тем самым «монстром», которым его считали. Ему претило это бессмысленное насилие, этот порядок, заставлявший его обрывать жизни за брошенное впустую слово или лишнюю выловленную рыбу. Флинс уже собирался отвернуться, переждать это где-нибудь глубже в гроте, как вдруг заметил краем глаза движение. Едва уловимое, как будто тень, сорвавшаяся сверху. Он нахмурился, подплыл ближе к выходу, вглядываясь в мутную толщу воды. И тогда он увидел его. Человек. Тот барахтался в воде — неловко, отчаянно, слишком шумно для этого мира. Его движения были резкими, беспорядочными, он то всплывал, хватая воздух, то снова уходил под воду, захлёбываясь. Волны били его, разворачивали, не давая удержаться. Флинс замер. Он просто наблюдал. Человеческая борьба выглядела странно — слишком короткой, такой беспомощной. Руки человека всё ещё тянулись вверх, хватались за пустоту, но с каждым разом — медленнее и слабее. В какой-то момент он почти удержался на поверхности, вдохнул — судорожно, с хрипом. А потом волна накрыла его с головой. И когда он вынырнул снова — уже не так. Голова запрокинулась, движения стали вялыми, как у сломанной куклы. Он ещё пытался — скорее по инерции, чем по силе. Флинс прищурился, зрачки сузились. Его собственные жабры, скрытые в складках шеи, резко раскрылись, пропуская через себя холодную воду - он невольно затаил дыхание, сопереживая этой агонии. — Ну же… — тихо, почти беззвучно прошептал он, сжимая край каменного выступа. Человек дернулся ещё раз. И ещё. А потом — перестал. Тело его обмякло и начало медленно уходить вниз. Флинс раздражённо щёлкнул языком. Он резко оттолкнулся от скалы, и его высокий спинной плавник прорезал толщу воду, словно лезвие ножа. Вода разошлась перед ним, когда он рванул вперёд — быстро, точно, без лишних движений. Он нагнал человека уже на глубине, схватил за плечо, развернул к себе. Лицо было бледным, губы — посиневшими. — Поздновато я… — пробормотал Флинс, но не отпустил. Он подхватил его удобнее и потянул на поверхность. Вода бушевала, как при шторме. На поверхности стоял густой туман и не было видно даже протянутой руки. Но водных дух обладал удивительным зрением видеть среди этого густого дыма. Глаза Флинса опасно сияли желтизной по среди моря, и искали вход в грот. И когда он был найден, Флинс поплыл, стараясь не опускать человека под воду. Его жабры пульсировали в бешеном ритме, подстраиваясь под нагрузку. Они скользнули внутрь, в полутень камней. В глубине грота было тише и спокойнее. Флинс подплыл к каменному выступу, который поднимался над водой, и с усилием вытолкнул на него тело человека. Тот безвольно перекатился на бок, мокрая одежда прилипла к коже, волосы закрыли лицо. Флинс остался в воде. Он положил руки на край камня и несколько секунд просто смотрел. Ничего. Человек не двигался. Флинс нахмурился, затем подтянулся выше и перевернул его на спину. Лицо открылось — бледное, чужое, но живое. Наверное. Он наклонился ближе, всматриваясь. Черты были мягче, чем он ожидал. Ресницы слиплись от воды, губы приоткрыты, грудь почти незаметно, но всё же поднималась. Значит, ещё был жив. Флинс замер. Он привык видеть людей лишь издалека. Для его сородичей человек был либо угрозой с острым гарпуном, либо добычей, которую море решило забрать себе. Теперь же, в относительной сухости грота, граница между их мирами стерлась до расстояния вытянутой руки. Кирилл разглядывал человека с любопытством, которое он обычно не позволял себе при них. Он коснулся кончиками пальцев щеки человека — осторожно, будто проверяя, настоящий ли он. Оно было тёплым. Слабым, но тёплым. Это ведь называется «обжечься»? Флинс тихо фыркнул, но в этот раз без привычного раздражения. «Странные вы такие» — подумал он, не отводя взгляда. В гроте было тихо. Туман снаружи всё ещё клубился, но сюда он почти не доходил. А человек лежал на камне, едва дыша, и Флинс почему-то не спешил уходить. Этот человек был куда интереснее его находок, грудой лежащей где-то рядышком. Одежда на человеке была странной, какой-то жёсткой, не очень приятной на ощупь, а где-то были кривые швы. Серые волосы были удивительно мягкими и Флинс не мог удержать себя, не мог остановиться снова и снова перебирать их, пропуская их через свои перепонки. Для Флинса внешность этого человека была необычной, но в то же время красивой. Под глазом у него была какая-то точка. Флинс провёл пальцем по нему, но она не стёрлась. Как интересно. Что это? Человек казался ему нелепым и пугающе хрупким. У него не было ни плотной серо-голубой чешуи, способной выдержать давление бездны, ни мощных плавников, которые могли бы спорить с течением. Его кожа была тонкой, почти прозрачной, а пальцы — лишенными перепонок и когтей. Как нечто столь беззащитное могло выживать там, наверху, в мире палящего солнца и ядовитого воздуха? Флинс не знает сколько прошло времени с момента спасения, но человек медленно стал приходить в себя. Сначала он слегка дернулся, потом из горла вышел хрип, а после изо рта потекла вода. Кирилл замер, переставая трогать прядь волос и уставился на лицо человека, жмурящего глаза. Ему бы скрыться под водой, чтобы не попасться взору человека, но этого не хотелось делать. Человек слегка приоткрыл глаза и снова зажмурил их от резкого света. Флинс всё ещё сидел около него, но отпустил его волосы и стал медленно опускаться в воду. Всё же лучше, если их миры не будут пересекаться, как бы Флинса это не огорчало. ꒷︶꒷꒥꒷‧₊˚꒷︶꒷꒥꒷‧₊˚ Просыпаться после того, как ты наглотался тонны соленой воды на каком-то камне неизвестно где и как было больно, что сдавливало грудь в очередном приступе кашля. Грудь жгла от кашля, нос шипел, в ушах стоял звон, и Иллуги впервые жалеет, что вышел в море. Он согнулся пополам, цепляясь пальцами за холодный камень, будто тот мог удержать его от нового падения — уже не в воду, а в ту глухую темноту, что всё ещё тянула назад. Из горла вырвался ещё один хриплый кашель, и солёная вода с болью вышла наружу. Иллуги резко вдохнул воздух. Он жадно втянул его в лёгкие, закашлялся снова, но не остановился — дышал равно, тяжело, словно учился заново. Где-то рядом тихо капала вода. Этот звук был странно отчётливым, почти навязчивым в этой тишине. Иллуги замер, пытаясь уловить что-то ещё. Ветер? Волны? Чайки? Или это вода в уши попала? Ничего. Было до ужаса тихо. Он осторожно открыл глаза. Свет был мягким, рассеянным — не таким, как на поверхности. Он не слепил глаза, наоборот, был приглушенным и приятным. Голубоватые отблески скользили по камням, будто вода всё ещё была повсюду, даже там, где её не было. Иллуги моргнул, пытаясь сфокусировать зрение. Своды, камень, вода. Это определенно было гротом. Тем самым гротом, куда людям было запрещено ходить, так как камни здесь скользкие и глубины вод не было конца. Столько истории и легенд были сочинены об этом месте и сколько раз рыбакам вбивали голову не плыть сюда. Иллуги с трудом приподнялся на локтях, чувствуя, как всё тело ноет. Тело было тяжёлым, будто не его. Одежда всё ещё липла к коже, но в некоторых местах успела высохнуть, холод пробирался под неё, заставляя его едва заметно вздрогнуть. — Как я здесь оказался? — голос вышел хриплым, связки словно обожгло. Он встал, осторожно сполз с камня и почти плюхнулся в воду. Благо не глубоко. Он выбрался ближе к стене, подальше от воды. Иллуги озирался по сторонам, пытаясь найти какой-нибудь выход, если он был. Но глаза зацепились на разбросанные вещи у кромки воды. Иллуги осторожно подошёл к ним и стал их рассматривать. Конечно, это было невежливо без спроса прикасаться к чужим вещам, но здесь никого не было, значит никто не увидит. Вещицы были произвольные, старые, потемневшие, лишённые всяких красок, на некоторых из них прилипли какие-то ракушки, паразиты и прочая морская живность. Иллуги снова огляделся по сторонам, думая, что здесь мог кто-то жить, но грот не выглядел жилым, и он снова повернулся к потеряшкам. Перебирая их в любопытстве, некоторые вещицы гулко падали на камень, эхом разрезая тишину, особенно металлические. Здесь в основном были столовые приборы, монеты и драгоценные украшения. — Не может быть… — выдохнул Иллуги, доставая из груды хлама кинжал. Потёртый, немного поблекший, изъеденный солью. Он провёл пальцами по лезвию: оно все еще было острым; по своим инициалам, которые отец старательно выжигал у какого-то кузнеца, и по звериной коже у рукояти. Этот кинжал был подарен отцом на совершеннолетие и много значил для него. Он уронил его в море, когда разрезал сетку и найти его больше не смог. Увидеть его среди этой кучи побрякушек, в этом месте, было странно. Это означало, что в этой пещере определенно кто-то жил. — Здесь кто-нибудь есть? — прикрикнул Иллуги, крутясь на одном месте, ожидая, что кто-то выйдет из угла и увидеть… своего спасителя? Вокруг была тишина. Только капли стекали с какого-то камня. Потом прозвучал другой звук. Точно не похожий на капанье, а будто кто-то сиганул в воду. Иллуги не медля пошёл на звуки вплеска, но в повороте в какую-то из пещер было темно. Он попытался поморгать и дать глазам привыкнуть к темноте, но даже так он не увидел никого. Это было странно. Он определенно слышал звуки плесканья воды именно здесь. — Простите… вы где? — голос эхом ударилась по камням, постепенно заглушаясь, — Я бы хотел спросить… Где выход? Ответа не последовало. Как и любых других звуков. Иллуги надеется, что раз этот кто-то не хочет показываться на глаза, то ему ответят хоть какими-то сигналами. Через пару минут ожидания, снова послышались какие-то звуки. Они вели вглубь того поворота, в который он свернул. Вместе с этим над головой засветились сталактиты, указывая прямой путь. Вот уж действительно это было самое удивительное за день. Словно по волшебству. Иллуги шёл медленно, так как камни под ногами были скользкими и он мог легко упасть и расшибить себе что-то, ну или вообще сломать. Умирать ему не хотелось. Когда в конце Иллуги увидел знакомый свет, он прибавил шага, но остановился прямо у входа. Развернулся, высматривая кого-то. — Спасибо! — крикнул он, и умчался к себе домой, получать нагоняй от отца. Нагоняй был нехилый. Пару подзатыльников, запрет на рыбалку на месяц и чистка картошки. ꒷︶꒷꒥꒷‧₊˚꒷︶꒷꒥꒷‧₊˚ Когда человек пришёл, Флинс ушёл под воду, но остался на поверхности так, чтобы его не могли заметить, но видеть мог он сам. Человек то кашлял, трясь головой, сбрасывая лишнию влагу с волос видимо. Флинс замер, едва шевелясь, позволяя воде мягко держать его на границе между глубиной и поверхностью. Лёгкие волны лениво перекатывались через его плечи, скрывая любые лишние движения. Человек выглядел странно. Не так, как те, кого он видел издалека раньше. Этот был ближе — слишком близко. Волосы липли к лицу, темные от воды, капли стекали по щекам, по шее, прятались в складках одежды. Одежда, к слову, тоже выглядело необычной — тяжёлой, тянущей вниз, будто сама хотела утащить его обратно в море. Он кашлял, хрипло, будто каждый вдох давался с трудом. Пальцы дрожали, когда он провёл ими по волосам, откидывая их назад. И в этом движении было что-то притягательное. Флинс чуть наклонил голову, не отрывая взгляда. Снова заиграло любопытство. Он заметил, как человек морщится от соленой воды, как щуриться, глядя на берег, словно пытается понять, где он вообще оказался. Как его губы сжимаются — не от злобы, а скорее от растерянности. Это было красиво. Сам человек был таким красивым. Флинс не знает, откуда такие мысли. Для его сородичей люди всегда были уродливы. Кирилл подался вперед чуть-чуть, вода едва дрогнула. Теперь он мог разглядеть его снова. Человек выглядел таким живым. И от этого внутри что-то тихо сжалось. Он не переставал наблюдать за ним. То, как он озирался по сторонам, говорил — о, Куутар, у него такой дивный голос, Флинс может поклясться, что оно красивее и мелодичнее, чем у женских особей — то, как переставлял ноги, пытаясь не поскользнуться или, как хватался за каменные выступы для равновесия. Позже человек заметил его находки. Он совсем забыл их убрать. Разглядывание бессознательного человека было куда интереснее перебирания этих вещей. Человек поглядел на них растерянно, а Флинсу было интересно, скажет ли он, как они называются. Но человека больше привлёк кинжал. Он рассматривал его довольно долго. — Здесь кто-нибудь есть? Флинс не мог раскрыть себя, но и держать здесь человека не мог. Он пытался вспомнить о выходах на суше; была одна развилка, но пролезет ли человека? Он поплыл к одной из развилок и хлопнул плавником по воде, тут же скрываясь. — Я бы хотел спросить… Где выход? Слушать этот голос было так приятно, что Флинс действительно начал думать о том, чтобы оставить человека здесь. Но реальность бьёт сильнее. Не было гарантии того, что он не расскажет своим подвидовцам о нем. И скрепя сердцем Флинс указал ему дорогу, сначала он плыл рядом, но когда вода больше не могла его скрыть, пришлось прибегнуть к сталактитам. — Спасибо! Ах, какой же дивный этот человек. Флинсу всегда счастливилось наблюдать только за неотесанными грубиянами кораблях и чумазыми рыболовами. Но этот…как же хотелось оставить его в этом гроте и не давать выхода. Флинс мог бы хоть когда угодно смотреть на него. Какое же он эгоистичное создание. Когда последний отголосок плеска стих, Флинс медленно вынырнул на поверхность у самого берега. Он замер, едва выставив над водой глаза, и с невыразимой тоской уставился на твердую, неподвижную землю, по которой только что ушел его человек. Этого человека Флинс больше не видел. Он специально плыл к берегу, к причалу, в надежде увидеть этого человека вновь. Но он будто исчез сквозь воду. Иногда Флинсу казалось, что он стал так одержим людьми, что в бреду придумал его себе. И когда смысла надеется уже не было, он увидел его, стоящего на причале, свесив босые ноги. Флинс подумал, что его подвело зрение, но это действительно оказался он. В этот раз он выглядел красивее. Может из-за того, что он был сухим или одежда новая, впрочем это было не важно. Флинс увидел этого красивого человека из всех человеков снова. Хотелось снова подойти к нему, потрогать эти ноги, запустить пальцы в эти мягкие волосы и… Дальше Флинс не стал развивать мысль, разочарованно дернув плавниками. Он так и остался прямо около поверхности, чтобы видеть его не могли, а он мог. Иногда хотелось так наплевать на всё, поддастся любопытству и то, чему ещё кое-что подталкивало где-то глубоко внутри. Человек сидел, свесив ноги с причала и довольно мило болтал ими. На лице явно красовалась эмоция разочарования. Эти надутые губки говорили об этом. — Неужели даже поплавать нельзя? — обиженно проскулил человек. Флинс наклонил голову в бок. Из-за того, что Кирилл был прямо под ногами человека, было ощущение словно обратились ему. И когда он хотел подплыть ближе, услышал другой голос. — Ты всё ещё наказан, — раздался сверху новый голос. Он был куда тяжелее и суше, чем у того красивого парнишки. — Хватит сидеть без дела. Помоги мне тут. ​Флинс не понимал этих резких, лающих звуков, но он почувствовал, как изменилось пространство. Парнишка грустно выдохнул — этот звук Флинс узнал бы из тысячи — и вяло подошёл к старшему. ​Любопытство, смешанное с непонятной тревогой, потянуло Флинса вперед. Он скользнул под настил причала, стараясь не плескать хвостом. Здесь, в тени свай, обросших скользким мхом, звуки стали отчетливее. Доски над головой скрипели, пропуская редкие лучи света, которые ломались о воду мутными полосами. Флинс замер, прижав плавники к бокам. Его жабры едва шевелились, почти не пропуская воду, чтобы не выдать его присутствие случайным пузырьком воздуха. ​Сверху посыпалась мелкая древесная труха. ​— Нет, Иллуги, ты снова делаешь не так, — прозвучал старый голос. Флинс уловил в этом рокоте недовольство и усталость. ​Дух зацепился слухом за странное созвучие, которое старший произнес с особенным нажимом. «Ил-лу-ги». Это слово отличалось от других. Оно было коротким, звонким и направленным именно к парнишке. ​«Иллуги... это он?» — мелькнуло в сознании Флинса. Для него это не было именем в человеческом смысле, скорее — звуковым клеймом, определением этого конкретного тепла. ​— Да всё нормально, — буркнул парень в ответ. Его голос был мягче, в нем слышалось раздражение, смешанное с желанием поспорить. — Просто ты всё слишком… сложно делаешь. ​Флинс не знал, что такое «нормально» или «сложно», но он чувствовал ритм их перепалки. Он жадно впитывал эти вибрации, запоминая, как звучит голос его человека, когда тот злится или оправдывается. Флинс чуть повернул голову, позволяя себе смотреть сквозь щели досок. Там, наверху, мелькали ноги. Иллуги двигался медленно, с ленивым сопротивлением, будто каждое движение было ему в тягость. Он что-то держал в руках, наклонялся, ставил, снова поднимал. В его жестах не было злости — только тихое упрямство. Старик фыркнул. — Сложно? Я тебе жизнь объясняю, а ты называешь это сложным. Он снова посмотрел на Иллуги, точнее на ноги. Тот наклонился и капля света упала ему на щёку. На секунду показалось, что он смотрит прямо вниз — туда, где прятался он. Флинс невольно отступил глубже в тень. Сердце — если бы оно было человеческим — наверняка бы остановилось. ꒷︶꒷꒥꒷‧₊˚꒷︶꒷꒥꒷‧₊˚ Но Иллуги лишь выпрямился, моргнул и снова отвёл взгляд. — Ты вообще меня слушаешь? — раздраженно спросил старик. — Слушаю, слушаю, — спокойно ответил Иллуги. И после паузы добавил, — Просто не всегда соглашаюсь. — Да не соглашайся, сколько влезет, — ворчал Никита, передавая сыну тяжёлый ящик с инструментами, — Главное — делай. Вот, подержи болты, пока я доски укрепляю. Иллуги принял ящик, стараясь не выказать скуки. Пальцы, всё ещё помнящие холод той воды в гроте, перебирали старые железки. Его мысли были далеко: он всё пытался вспомнить, как именно он выбрался. Он помнил вспышки света на потолке, странный плеск и… чей-то взгляд. Тёплый, почти обжигающий на фоне ледяного шторма. — Иллуги! — прикрикнул отец, — Дай мне молоток. Парень встрепенулся, потянулся к ящику, но локоть задел край железной металлической скобы. С противным звоном деталь ударилась о дерево, подскочила и, прежде чем Иллуги успел её перехватить, юркнула в широкую щель между досками причала. Плюх. ​— Твою ж… — выдохнул Иллуги. — Ну что за руки-крюки! — Никита выпрямился, вытирая пот со лба. — Последняя была. Лезь теперь, доставай, пока отливом не унесло. Вода сегодня чистая, должна на дне блестеть. Иллуги, не споря, опустился на колени. Он прижался щекой к шершавому, пахнущему солью и смолой дереву и заглянул в тёмный пролёт между опорами причала. Внизу, в густой тени настила, вода казалась чернильной. Иллуги прищурился, ожидая увидеть блеск металла на песке, но вместо этого его сердце пропустило удар, а затем забилось так часто, будто он снова тонул. Прямо под ним, всего в паре футов, из воды медленно поднималось лицо. Сначала он увидел глаза — большие, сияющие неземной, фосфоресцирующей желтизной. Они смотрели на него в упор, не мигая. Это не был человек. Иллуги видел широкие, влажные щели жабр на шее, которые ритмично пульсировали, обнажая алое нутро. Кожа существа, серо-голубая и тугая, казалась выточенной из камня, а вдоль позвоночника, от самого затылка, тянулся острый хрящевой плавник с рваными краями. Его руки, вцепившись в сваю, пугали больше всего: длинные пальцы соединялись плотными кожистыми перепонками, а вместо ног в глубину уходил мощный, тёмный хвост, заканчивающийся тяжёлым двухлопастным плавником. Существо чуть шевельнулось, и Иллуги разглядел под кожей его тела жесткий хрящевой каркас, лишённый человеческой мягкости. Это был совершенный хищник глубин, чуждый и опасный. Флинс не успел уйти. Он так увлекся созерцанием теней наверху, что замер в оцепенении, когда человеческое лицо вдруг возникло прямо перед ним. Они застыли. Иллуги, вцепившийся пальцами в края досок так, что побелели костяшки, и Флинс, чьи перепончатые пальцы мягко придерживались за сваю причала. Между ними не было ничего, кроме холодного воздуха и запаха моря. Иллуги видел движение жабр на шее существа, видел, как дрожит вода вокруг его мощного хвоста, скрытого в глубине. Это был не миф. Это был тот самый «спаситель». — Иллуги! — голос отца прозвучал где-то в другом измерении. — Ну что ты там застрял, как тюлень? Видишь её? Иллуги не мог пошевелиться. Его губы дрогнули, он хотел что-то сказать — позвать или, наоборот, предупредить, — но из горла не вылетело ни звука. Существо внизу чуть наклонило голову, и на его губах, кажется, мелькнуло подобие той самой странной, любопытной улыбки. ​— Сын! — Никита подошел ближе, и его тяжелые шаги отозвались гулким эхом по дереву. Этот звук разрушил чары. Флинс резко, по-змеиному, дернулся. Хвост ударил по воде, подняв целый каскад брызг, которые обдали лицо Иллуги. Секунда — и под причалом осталась только взбаламученная вода и расходящиеся круги. ​— Ну? — Никита наклонился над сыном. — Утопил? Иллуги судорожно выдохнул, вытирая воду с лица. Рука его дрожала. Он быстро нащупал взглядом блеснувшую на мелководье скобу (русалка, уплывая, будто специально подтолкнула её хвостом ближе к свету). ​— Нашёл, папа… — хрипло ответил он, поднимаясь и стараясь не смотреть отцу в глаза. — Просто… рыба большая плеснула прямо под носом. Напугала. ​— Рыба у него большая, — проворчал старик, забирая деталь. — Смотри мне, в следующий раз сам в воду за ней нырять будешь. Никита вернулся к работе, а Иллуги остался стоять на краю, глядя на пустую гладь залива. Он знал, что теперь будет приходить сюда каждый день (если у него получится). И он знал, что из той глубины за ним тоже будут наблюдать. ꒷︶꒷꒥꒷‧₊˚꒷︶꒷꒥꒷‧₊˚ Флинс мчался сквозь толщу воды, не разбирая пути. Его мощный хвост работал на пределе, превращая тело в живой снаряд, разрезающий плотные течения. В ушах — если бы он мог слышать так, как люди — стоял бы свист, но для него это был лишь нарастающий гул давления. Жабры судорожно расширялись, впитывая кислород, но воздуха как будто не хватало. Ворвавшись в свой грот, он не остановился у входа, а по инерции пролетел в самую глубь, зарываясь в холодный песок у подножия своей скалы. ​Увидел. Флинс замер, прижав спинной плавник к телу, чувствуя, как хрящи внутри грудной клетки вибрируют от бешеного ритма сердца. Он должен был уйти раньше. Должен был раствориться в тени свай, как только услышал тяжелые шаги старого человека. Но он медлил. Он хотел смотреть на Иллуги. ​— Глупец, — выдохнул он на своем, и пузырьки воздуха мелким бисером облепили его губы. Он поднялся к своему каменному выступу и загреб перепончатыми ладонями груду человеческого хлама. Цепочки, монеты, старый кинжал… Кинжал Иллуги. В тот день человек выронил кинжал, как только услышал шум плеска воды, и даже не вернулся за ним. Флинс прижал холодный металл к своей щеке, закрывая глаза. Его трясло. Это была не та паника, что охватывает при виде зубов белой акулы. Это был странный, щекочущий восторг, от которого чешуя на загривке вставала дыбом. Иллуги смотрел на него. Не на «рыбу», не на «тень», а прямо в его желтые глаза. Человек видел его жабры, его когти, его истинную, нескрытую природу — и не закричал. Не схватился за гарпун. Он просто замер, как завороженный. Флинс перевернулся на спину, позволяя воде держать себя на поверхности. Перед глазами всё еще стояло лицо парня — перевернутое, обрамленное досками причала, с этими смешными мягкими волосами. Флинс коснулся своих губ. Он вспомнил, как трогал щеку Иллуги в гроте. Тогда это было просто любопытство к новому виду «находки». Но сейчас… сейчас внутри что-то тянуло, ныло, заставляя его хвост нервно бить по воде. Это чувство было похоже на водоворот: опасное, затягивающее, лишающее воли. Он не знал слова «любовь». В его мире были только территория, инстинкты и выживание. Но то, что он чувствовал сейчас, не вписывалось ни в один закон моря. Ему хотелось вернуться. Не за новой безделушкой, не из интереса к людям, а именно к нему. Посмотреть, как он болтает ногами, услышать его хриплый, вибрирующий в воде голос. Флинс сжал кинжал так сильно, что металл едва не врезался в перепонки. ​— Иллуги… — прохрипел он, пробуя человеческое имя на вкус. Оно ощущалось странно, как глоток пресной воды — непривычно, но жизненно необходимо. Он знал, что завтра снова приплывет к причалу. Даже если это будет стоить ему головы. Даже если тритоны заметят его. Потому что этот маленький человек с точкой под глазом стал для Флинса самой ценной находкой из всех, что когда-либо забирало море. ꒷︶꒷꒥꒷‧₊˚꒷︶꒷꒥꒷‧₊˚ Вечер опустился на побережье тяжёлым сизым покрывалом, но Иллуги этого почти не заметил. Он шёл за отцом, машинально переставляя ноги по каменистой тропе, а в ушах всё ещё стоял тот мощный, хлёсткий всплеск. — Опять споткнулся! Да что с тобой сегодня? — Никита обернулся, раздражённо поправляя на плече сумку с инструментами. — Гляди под ноги, а не на звёзды, горе ты моё. Весь день как обухом ударенный. То ключи роняешь, то на пустую воду пялишься. Иллуги лишь кивнул, что-то невнятно промычав в ответ. Упрёки отца долетали до него словно через слой ваты. Перед глазами, выжигая всё остальное, стояли те самые глаза. Жёлтые, как расплавленный янтарь, светящиеся из первобытной тьмы под причалом. Дома встретило привычное тепло. Запах сушёных трав, печёного хлеба и старого дерева — всё, что раньше казалось незыблемой крепостью, сейчас ощущалось странно тесным и маленьким. Иллуги скинул сапоги и, не раздеваясь до конца, опустился на низкую скамью у камина. Огонь весело трещал, облизывая поленья, но парню казалось, что это тепло — ничто по сравнению с тем жаром, который вспыхнул у него в груди под тем пристальным, нечеловеческим взглядом. На кухне загремела посуда — мама, напевая что-то себе под нос, расставляла тарелки. Отец прошёл к ней, и его голос тут же наполнил дом привычным ворчанием: — Совсем малец из ума выжил, Марта. Стоит на причале, рот раскрыл… А торговец этот, с нижней улицы, опять за гвозди цену заломил, ворюга… И сын туда же, витает где-то, слова ему не скажи, сразу «рыба большая» ему мерещится… Для Иллуги это был просто фоновый шум, мерный гул прибоя за стенами. Он смотрел на танцующее пламя и видел в нём изгибы того серо-голубого тела. «Оно было настоящим», — пульсировала в голове единственная мысль. Это не была сказка рыбаков. Он видел острый спинной плавник, видел, как пульсировали алые жабры — так близко, что, казалось, он мог почувствовать их движение. Это было пугающе и… бесконечно красиво. Иллуги прижал ладони к лицу, чувствуя, как горят щеки. Тот монстр — или бог? или дух? — он смотрел на него так, словно узнал. Внутри у Иллуги всё переворачивалось. Страх, который должен был сковать его при виде зубастого хищника, странным образом трансформировался в жгучее, невыносимое любопытство. Ему хотелось снова оказаться там, в сырой тени причала, протянуть руку и коснуться этой холодной, скользкой кожи. Проверить, не привиделось ли ему сияние этих глаз. — Иллуги, садись есть! — позвала мать, но он даже не шелохнулся. Он всё ещё был там. В тот момент, когда мир перевернулся, и из соленой пены на него взглянуло само чудо природы. Он понимал, что жизнь никогда не станет прежней. Теперь море перестало быть просто местом для рыбалки — оно стало хранителем тайны, которая ждала его под досками старого причала. Утро началось не с резкого луча солнца, который пробился сквозь щель в ставнях и полоснул Иллуги по глазам, а с мощного кукареканья у уха. Он резко сел на кровати, петух с испугом улетел на подоконник, ставни скрипнула, и сердце на мгновение сбилось с ритма — ему снилось море. Но не то штормовое, яростное, а глубокое и тихое, где в толще воды скользили длинные тени, а под кожей пульсировал холодный свет. На кухне уже вовсю кипела жизнь. Иллуги вошел, щурясь от яркого света и запаха свежего омлета с зеленью. Атмосфера была максимально домашним и привычным: на столе дымились кружки с крепким чаем, а матушка, Марта, летала между плитой и столом, на ходу поправляя скатерть. Никита сидел во главе стола, вооружившись старым, пожелтевшим письмом. Он хмурился, шевеля губами во время чтения, и время от времени громко прихлебывал чай. — Проснулся, соня? — матушка ласково потрепала Иллуги по плечу, ставя перед ним тарелку. — Ешь давай, а то одни кости остались. Иллуги опустился на стул, чувствуя себя чужаком в собственной кухне. Стены дома, которые всегда казались надежными, теперь давили. Всё здесь было слишком твердым, слишком сухим. Мысли парня постоянно соскальзывали к вчерашнему — к той серо-голубой коже, которая наверняка была влажной и холодной на ощупь, к острым хрящам плавника, разрезающим воду. Никита наконец сложил письмо и посмотрел на сына. — Сегодня погода что надо, — объявил он тоном, не терпящим возражений. — Доедаем, и на лодку. Пойдем подальше, к рифам, там сейчас косяк должен быть. Наловим побольше, а после обеда — на рынок. Надо сбыть всё до заката, пока перекупщики цены не сбили. — На рынок? — переспросил Иллуги, и внутри у него всё сжалось. Это значило целый день под палящим солнцем, среди шума, криков и запаха чешуи. Целый день вдали от той тишины под причалом, где пряталось оно. — Да, на рынок, — Никита подозрительно прищурился. — У тебя что, другие планы? Опять будешь в облаках витать или скобы в воду кидать? — Нет, отец. Я пойду, — быстро ответил Иллуги, уткнувшись в тарелку. Его пальцы непроизвольно сжали вилку. Рыбалка… Теперь сама мысль о том, чтобы бросать сеть в воду, казалась ему кощунственной. Что, если он случайно заденет его? Что, если этот водный дух увидит, как они вытаскивают его сородичей? Чувства Иллуги были похожи на взболтанный песок на дне мелководья. С одной стороны — привычный долг перед семьей, завтрак в тепле, ворчание отца. С другой — невыносимая, тянущая жажда снова оказаться у воды. Не на лодке, не с сетью, а просто там, где он сможет снова заглянуть в ту щель между досками. Он жевал завтрак, не чувствуя вкуса. В ушах до сих пор стоял тот мощный всплеск хвоста. Иллуги понимал: этот день на рынке будет самым длинным в его жизни. Каждый час, проведенный среди людей, будет ощущаться как пытка, пока он снова не вернется к морю, чтобы проверить — ждет ли его там существо с глазами цвета янтаря. — Иллуги! — снова окликнул его отец, уже вставая из-за стола. — Опять замер? Живо одевайся, море ждать не будет. «Море-то как раз подождет», — подумал Иллуги, поднимаясь. — «Вопрос в том, подождет ли он». Солнце над фьордом стояло низко, не грея, а лишь слепя холодным блеском, отражённым от свинцовой ряби. Лодка, старая и просоленная до самой сердцевины, мерно скрипела уключинами. Никита, ворча под нос древние молитвы вперемешку с проклятиями в адрес ленивых чаек, ловко орудовал багром, поправляя снасти. — Чего замер, как каменный тролль? — бросил старик, не оборачиваясь. — Траву морскую разглядываешь? Вон, косяк сельди прошёл левее, тяни сеть, пока вацнсветтюр её не объел. Иллуги вздрогнул, его пальцы в грубых шерстяных рукавицах сжали склизкий канат. Он послушно потянул, чувствуя, как море сопротивляется, неохотно отдавая свою добычу. Тяжёлая сеть, полная серебристой, бьющейся чешуи, поползла через борт, наполняя воздух резким, металлическим запахом свежей рыбы. Пока отец возился на корме, вытряхивая улов в ящики и пересыпая его крупной солью, Иллуги снова приник к борту. Его взгляд скользил по тёмной, почти чёрной воде. Здесь, на глубине, море не было прозрачным; оно было густым, как дёготь, скрывающим в своих складках тайны, от которых у людей стыла кровь. Вдруг поверхность воды в паре футов от лодки дрогнула. Без всплеска, без лишнего шума, плавно, словно поднявшийся со дна валун. Иллуги перестал дышать. Из воды медленно поднялась верхняя часть головы. Сначала показался острый, костяной гребень спинного плавника, а затем — лоб, обтянутый тугой, серо-голубой кожей, мерцающей на свету, как мокрый сланец. Вода стекала по нему тонкими струйками, исчезая в прорезях жабр, которые едва заметно пульсировали над самой поверхностью. Вацнсветтюр замер, выставив из воды лишь глаза и переносицу. Эти глаза… вблизи они были ещё страшнее и прекраснее. Огромные, с вертикальными зрачками-щелями, они светились густым янтарным светом, в котором не было человеческого тепла, но было нечто большее — первобытное любопытство хищника, встретившего равного. Иллуги видел, как расширяются ноздри существа, втягивая запах лодки, соли и самого парня. Флинс чуть качнулся в такт волне. Полоса воды закрывала его рот, но Иллуги чувствовал, что там, внизу, скрываются острые, как иглы, зубы и мощный хрящевой остов. Водный дух смотрел на него прямо, не мигая, и в этом взгляде Иллуги прочитал странный призыв. Словно Флинс проверял его на прочность — не закричит ли, не схватится ли за нож, как сделал бы любой другой рыбак фьорда. — Иллуги, подай нож! — голос Никиты прозвучал как гром среди ясного неба. Парень даже не шелохнулся, заворожённый блеском мокрой чешуи на лбу существа. Капля воды сорвалась с ресницы Флинса и упала обратно в море. — Сын! Ты что, оглох?! — старик начал разворачиваться, его тяжелые сапоги гулко ударили по днищу лодки. Флинс среагировал мгновенно. Его глаза на секунду сузились, в них мелькнула искра чего-то похожего на разочарование. Он не просто нырнул — он растворился. Тёмная вода сомкнулась над ним без единого пузырька, оставив лишь лёгкий водоворот, в котором кружилась оторванная чешуйка сельди. — Да что с тобой такое… — Никита подошёл вплотную, тяжело дыша. — Смотришь в воду, будто там золото рассыпано. Иллуги медленно перевёл взгляд на отца. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица, а в глазах всё ещё стоял этот жёлтый, неземной свет. — Просто… большая тень, отец, — тихо ответил он, чувствуя, как ладони потеют внутри рукавиц. — Показалось, что под килем прошёл кит. — Киты здесь не ходят, — буркнул старик, забирая нож. — А вот Вацнсветтюр — вполне. Не гляди долго в бездну, парень. Старики говорят, если долго смотреть на морского духа, твоё сердце станет холодным, как ледник, и ты забудешь дорогу к дому. Иллуги промолчал. Он уже забыл. Всё, что его волновало сейчас — это когда он снова увидит этот янтарный блеск среди чёрных волн фьорда. ꒷︶꒷꒥꒷‧₊˚꒷︶꒷꒥꒷‧₊˚ Вода сегодня была тяжелой, густой от холода, но Флинс не чувствовал его. Его хрящевой скелет вибрировал, улавливая каждое движение на поверхности. Он ждал у причала, скрытый тенью склизких свай, когда услышал их. Шаги. Ритмичный стук сапог по дереву, который отзывался в его жабрах глухим давлением. Они уплывали. Лодка, эта старая деревянная скорлупа, пахнущая гнилой рыбой и старым человеком, медленно отвалила от берега. Флинс не раздумывал. Он скользнул следом, держась на глубине, где солнечные лучи ломались и гасли, не достигая дна. Его мощный хвост работал лениво, но точно, удерживая дистанцию. Он видел сквозь толщу воды киль лодки — обросший ракушками, исцарапанный камнями. И видел его. Иллуги. Человек сидел у борта, и его тень на воде казалась Флинсу самой прекрасной вещью во всем океане. Когда лодка остановилась у рифов, Флинс затаился в зарослях ламинарии. Он наблюдал, как люди бросают сети — эти колючие, опасные паутины, созданные, чтобы убивать его сородичей. Ему следовало бы злиться. Следовало бы ударить хвостом по днищу, перевернуть их корыто и утащить старика на дно, чтобы тот больше не смел грабить море. Но он лишь смотрел на Иллуги. Старик на корме возился со снастями, его внимание было поглощено чешуей и солью. Флинс почувствовал момент. Это было как прилив — непреодолимое желание оказаться ближе. Он начал подниматься. Медленно. Плавно. Его жабры плотно прижались к шее, чтобы не создавать лишних пузырьков. Спинной плавник, острый и жесткий, первым разрезал поверхность воды, словно нож. Флинс вынырнул наполовину. Холодный воздух Исландии обжег его мокрую кожу, но он проигнорировал это чувство. Он замер, оставив рот под водой, чтобы не спугнуть человека своим нечеловеческим оскалом. Его глаза — огромные янтарные диски — сфокусировались на Иллуги. Флинс видел всё: капельки пота на лбу парня, ворс на его грубом шерстяном свитере, расширенные от шока зрачки. Он чувствовал запах Иллуги — запах суши, дыма и чего-то теплого, чего никогда не бывает в бездне. Ему хотелось подняться выше. Хотелось, чтобы человек увидел его целиком — не как монстра из легенд, а как Флинса. Его желтые глаза не мигали, впитывая образ Иллуги. Он видел, как дрожат пальцы человека на канате. Флинс наклонил голову, и капля воды медленно поползла по его лбу, щекоча чешую. «Не бойся меня», — хотел прохрипеть он, но из жабр вышел лишь тихий, влажный звук. Вдруг старик зашевелился. Его грубый голос разорвал интимную тишину, как острый гарпун. Флинс почувствовал опасность каждой клеточкой своего тела. Его инстинкты, отточенные веками охоты, взвыли. Взгляд Флинса на секунду стал жестким. Он в последний раз посмотрел в глаза Иллуги — в них была не ненависть, а то самое завороженное оцепенение, которое Флинс чувствовал и в себе. Рывок. Он не просто ушел под воду — он рухнул в неё, как свинцовый груз. Вода сомкнулась над его головой, скрывая янтарный блеск и серо-голубую кожу. Флинс уходил в самую темноту, ко дну, чувствуя, как сердце в его груди бьется о ребра с силой шторма. Он знал, что Иллуги теперь не забудет этот взгляд. И Флинс тоже не забудет. Теперь они оба были пойманы в одну сеть, сплетенную из соли и тайны. Флинс скользил сквозь толщу воды, почти не шевеля плавниками. Море сегодня казалось ему не плотным и холодным, а ласковым, словно обнимающим. Он вытянул тело в струну, позволяя течению нести его, куда вздумается, и это было похоже на парение в бесконечном сером небе, о котором он только догадывался. Внутри него что-то изменилось. Тяжесть, которая обычно тянула его ко дну, превратилась в странную, пугающую легкость. Его жабры пульсировали в такт какому-то новому, неведомому ритму, а хрящи в груди больше не ныли от давления — они будто вибрировали, вторя стуку того человеческого сердца, что он видел на причале. Иллуги. Имя человека перекатывалось в его сознании, как гладкая жемчужина. Флинс перевернулся на спину, подставив светлое брюхо тусклым лучам солнца, пробивающимся сквозь воду. Он видел, как над ним кружатся пузырьки воздуха, и они казались ему россыпью драгоценных камней, которые он раньше собирал на дне. Но теперь всё золото мира не стоило одного взгляда этих расширенных, живых человеческих глаз. Он ощущал себя «окрыленным» — хотя и не знал этого слова. Это было чувство безграничного пространства. Ему хотелось не просто плыть, а выпрыгнуть из воды, разорвать поверхность и закричать в холодный исландский воздух, просто чтобы заявить о своем существовании. Его движения стали плавными, почти танцующими. Он игриво пропустил сквозь перепончатые пальцы стайку мелких рыбёшек, даже не подумав об охоте. Голод затих. Его место заняла эта невыносимая, сладкая окрыленность. Флинс коснулся своей щеки — там, где когда-то (или это было вечность назад?) он чувствовал тепло кожи Иллуги. Вода вокруг него казалась теперь теплее. Он плыл к своему гроту, но не для того, чтобы спрятаться, а чтобы еще раз перебрать свои находки и представить, как эти же вещи держали руки человека. Впервые за семьсот лет Флинсу было не одиноко в своей бездне. Он плыл, ведомый не инстинктом, а чем-то, что было ярче любого фосфоресцирующего существа в самых глубоких впадинах. Он был Вацнсветтюр, хозяин фьорда, но сейчас он чувствовал себя просто… живым. И эта жизнь была связана невидимой нитью с тем, кто остался там, наверху, в мире соли, ветра и сухого тепла.