Пожиратели солнца

Месье Жан-Жак Дюпреви, чьё имя, как и следовало того ожидать, редко сохранялось в умах досточтимых гостей, служил портье в «Ле Мёрис» двадцать семь лет своей жизни из сорока девяти, милостиво отведённых Творцом, и, при всей своей скромности, втайне надеялся прожить как можно дольше. Это был невысокий, седеющий раньше срока господин, в каждом движении которого сквозила та выдрессированная элегантность, с которой ему надлежало приветствовать invités, и коя вмиг исчезала, стоило на пороге гостиницы возникнуть посыльному или маленькому разносчику газет. Быть может оттого, что Дюпреви являлся выходцем из стремительно растущего среднего класса, когда ты каждый день благословлен пропитанием, но третью зиму подряд вынужден носить один и тот же жмущий в плечах сюртук, несправедливость мира затронула маленького Жан-Жака не столь сильно, как обездоленных сирот. Пока те сбивались в банды, разбойничали и сновали по улицам наравне с крысами, спасаясь от гнева вездесущих жандармов, юный Дюпреви обучался ремеслу сапожника у своего отца, как тот в своё время у жан-жакового деда. Учеником он был, как повелось, в меру старательным, но посредственным и, будем говорить откровенно, то и дело ленящимся. Куда больше починки башмаков Жан-Жак любил разговаривать с людьми, приносившими отцу прохудившуюся обувку, и те, попадая под чары детской непосредственности, свойственной большинству розовощёких мальчуганов и девчонок, порой совали в пухлые ладошки су-другую, наказывая купить себе фруктов или медовых пряников. Если Жан-Жаку перепадала одна монетка, он безропотно отдавал её отцу, считая свой вклад в процветание семьи не менее, а то и более важным, чем весь заработок родителя. Если же он выручал две су, то лишь одна складывалась в общий карман – вторую он тратил, следуя пожеланиям добросердечных клиентов, неизменно пребывая в наилучшем расположении духа. Когда Жан-Жаку исполнилось двенадцать лет, отец окончательно разубедился в его способности продолжать семейное дело, и пристроил сынишку на место посыльного в маленькую гостиницу, чьё название не играет для этой истории ровным счётом никакой роли. Важно то, что на своё занятие Жан-Жак не жаловался, и, как показали следующие годы, был своей работой вполне доволен и даже горд, особенно, когда, сменив несколько постоялых дворов, оказался принят в качестве консьержа в процветающую гостиницу, которой предстояло в будущем не единожды принимать у себя особ в высшей степени королевских и аристократичных. На апрель 1841 года, Дюпреви приобрёл популярность в узких кругах за то, что лично прислуживал Эрнсту Августу, будущему королю Ганновера во время его визита в Париж, и якобы вёл возвышенные беседы с Петером фон Корнелиусом, окончившиеся взаимным довольством и крепкой дружбой. Последнее, впрочем, являлось слухами настолько глупыми и надуманными, что любой, знавший о глубоком невежестве Дюпреви в стезе искусства, лишь отмахивался. Сам Дюпреви, привыкший молоть языком лишь в присутствии супруги, о своих связях с постояльцами говорил мало или не говорил вовсе, за что высоко ценился начальством и награждался покоем не столь внешним, сколько внутренним. В тот тёплый вечер – как мы успели выяснить, апрельский – в комнату «18» заселилась молодая пара, прибывшая, по-видимому, издалека. Смысливший в моде ровно столько же, сколько и в искусстве, месье Дюпреви не сумел по достоинству оценить ни будоражащий шелест шёлка, приведший бы в неописуемый восторг любую французскую щепетунью, ни воздушность пелерины, ловко перехваченной у воротника камеей с изображением почтеннейшей Марии Амалии. Да что говорить, если месье Дюпреви, имея в супругах ткачиху, а в дочерях – швею и белошвейку, ни за что бы не распознал разницу между батистом и муслином? Впрочем, при всей своей вопиющей, по мнению домочадцев, невежественности месье Дюпреви оставался тем, кем его создал Господь, а именно мужчиной, и как всякий представитель сильного рода человеческого не мог отказать себе в удовольствии украдкой разглядеть прелестную мадемуазель. Эта была чудо как хороша! С завитыми в искусную причёску каштановыми волосами, ловившими блики свечей что настоящая медь, гостья воплощала в себе образец той редкой красоты, кою парижские снобы, пресытившиеся столичными изысками, несомненно, назвали бы ангельской, а скованные рясой и клятвами священники – греховной. Лицо её было узким, с прямым носом и острым подбородком, однако же не утратившим юношеской мягкости и до того безмятежным, словно душа её была лишена всякого груза, а голова – тягостных мыслей. Гостья и без того была высока – выше всех женщин, что Дюпреви встречал раньше, - но идеальная осанка, годами оттачиваемая девицами из высшего общества, будто возвышала её над самой сутью бытия, делая мадемуазель бесконечно далёкой для обычных смертных, он бы даже сказал – недосягаемой. Мадемуазель не ступала по мраморному полу – она плыла, как плывёт по кромке воды лебедь, и держала под руку своего спутника. То был настоящий исполин ростом не ниже шести с половиной футов, плечистый, с широкой грудной клеткой, гребнем вздымавшейся при каждом вздохе. Человек слегка прихрамывал на правую ногу, но, по-видимому, не испытывал от сего недостатка ни боли, ни даже элементарного неудобства. В одну его огромную ладонь без труда бы поместилась голова Дюпреви, и портье сглотнул возникший в горле ком, представив, с какой лёгкостью сокрушилась бы его черепушка под неоспоримой силой гиганта. Люди подобного телосложения, по обыкновению своему, зарабатывали на хлеб работой тяжёлой и изматывающей, приносившей мало уважения, а денег и того меньше. Кто-то добывал уголь и руду в шахтах; другие трудились в порту, день за днём таская тяжёлые ящики, и стирали руки в кровь о жёсткие тросы и канаты. Случалось и так, что обиженные жизнью, обделённые счастьем и сетующие на несправедливо покинувшую их удачу, люди эти вставали на тёмный извилистый путь. Они грабили, насиловали и убивали, не осознавая, что выложенная чужими страданиями тропа неизбежно приведёт к каторге, тюрьме или виселице – тут уж как распорядится судья. Подумав об этом, Дюпреви похолодел изнутри. Разве ж могло подобное отродье оказаться здесь, в обители роскоши и благовоспитанности, в месте, где останавливались благородные особы, в месте, много лет добропорядочно соседствующим с садом Тюильри и самим Лувром? Нет, консьерж не мог в это поверить. Он бросил беглый взгляд на парадную дверь, у которой имел привычку околачиваться швейцар – поджарый малый по имени Бенуа, - однако же не увидел его. Должно быть, прямо сейчас Бенуа занимался багажом прибывшей пары, и, следовательно, никакой подмогой ему служить не мог. Более в фойе в тот час не было никого, и Дюпреви, обретший за долгие годы работы с постояльцами самых различных характеров и настроений поистине змеиное хладнокровие, почувствовал прокатившуюся по телу дрожь. Она не была похожа на озноб мечущегося в лихорадке больного или яростное смятение, испытываемое Дюпреви в моменты редких ссор с женой. Как утренняя роса, катящаяся вниз по листку, эта дрожь скользнула вначале за шиворот, потом вниз по спине, перебегая на одеревеневшие точно в страшном сне конечности, и, наконец, достигла сердца, сковав его не пойми откуда взявшейся тревогой. Тогда, желая окончательно развеять вспыхнувшее столь внезапно беспокойство, консьерж предпринял единственную возможную в его положении вещь. Глаза, как известно, являются зеркалом души, и мало кому удаётся сокрыть истину, хранящуюся в их глубине. Разбойники не были исключением. Более того, в их очах порой отражалась столь непередаваемая буря эмоций и чувств, что вор, повинный в краже яблока, в одночасье принимал облик дьявола, а каторжник-рецидивист, приговорённый к пожизненному труду на галерах, представал существом глубоко несчастным, достойным милосердия и сострадания. Однако же исполин не смотрел на Дюпреви – взгляд его глубоко посаженных, зелёных, что лесная чаща глаз, был неотрывно устремлён на мадемуазель, принимавшей его пристальное внимание как нечто само собой разумеющееся. Консьерж уже видел подобный взгляд прежде: так взирают собаки на хозяев, от которых получали лишь незамутнённую ласку и теплоту, либо же ухажёры на своих пассий. Широкая длань исполина, которую ещё мгновение назад Дюпреви воображал сдавливающей его череп, лежала поверх ладони его спутницы, невесомо скользя по кружеву перчатки самыми кончиками пальцев. В ответ гостья дарила ему мягкую улыбку, прятавшуюся в уголках губ, и от столь незамысловатого жеста признательности лицо исполина будто-то бы озарялось сиянием. На среднем пальце гиганта покоился перстень: массивный, под стать хозяину, отлитый из латуни или, быть может, настоящего золота. В центр перстня был вставлен красный камень, то ли рубин, то ли шпинель. Будь здесь приятель Дюпреви, известный в широких кругах ювелир, то он бы, безусловно, сказал точно. Тем не менее, и без его подсказки консьерж понимал, что украшение подобного рода могло стоить неделю проживания в «Ле Мёрис». Одного кольца хватило с лихвой, чтобы Дюпреви в миг позабыл о своём страхе, тревоге и предвзятости. Подобное часто случается, когда человек ставит материальные блага выше благ духовных, но разве ж можно его за это винить? На чём держится наш бренный мир? Разумеется, на чарующем блеске и звоне монет, а как иначе? К тому времени, как гости подошли к деревяной стойке, за которой восседал консьерж, Дюпреви, тоном благожелательным чем когда-либо, поспешил засвидетельствовать им своё глубочайшее почтение. - Добро пожаловать, милостивые господа! – он поклонился настолько глубоко, насколько позволяло узкое пространство между стойкой, стеной и стулом, чуть ли не касаясь лбом деревяной поверхности. – Простите, что не поприветствовал вас раньше, и надеюсь, вы позволите мне исправить столь вопиющую ошибку. - В этом нет необходимости, добрый месье, - ответила мадемуазель и улыбнулась, не размыкая тонких губ. Голос её, тягучий и глубокий, который, казалось, подходил скорее даме средних лет, нежели юной особе. Он обволакивал Дюпреви, как стелящийся туман поверхность озера ранним утром, столь же густой и вязкий. – Мы с мужем долгое время провели в дороге, и всё, чего желаем сейчас, так это отдохнуть и восстановить силы. «Ах, так этот господин – ваш муж?» - хотел было воскликнуть Дюпреви, но в последнюю секунду, когда рот его уже приоткрылся, готовый исторгнуть оскорбительный вопрос, одёрнул себя. Отчего-то ему и в голову не пришло, что путешествующая вместе пара приходится друг другу никем иным, как супругами. А ведь это самое очевидное предположение из всех, которые только можно вообразить! Очевидно, что ни одни пекущиеся о чести своей и своего ребёнка родители не позволили бы дочери путешествовать в компании человека, который, быть может, и не осквернил себя грязными помыслами, однако же, говоря общими словами, приходился девушке никем. Вероятнее всего, Дюпреви оказался введён в заблуждение всё теми же нелепыми подозрениями, кои побудили его безосновательно приписать исполина к рядам преступников. Вместе с тем одна часть души консьержа, по неведомым ему и уж тем более всем прочим причинам, восставала против самой мысли о том, что стоящие перед ним двое молодых людей связаны брачными узами. Не раскрой мадемуазель – впрочем, теперь правильнее было называть её мадам – истинную природу их отношений, и Дюпреви непременно бы посчитал сопровождающего её господина родственником, тем же братом или кузеном. Не остановило бы от подобных рассуждений его и то, что гости не походили друг на друга столь же, сколь различны по природе своей солнце и луна. Исполин склонил голову набок, пристально, но без всякого намёка на враждебность наблюдая за консьержем. Волосы его, опять же противопоставляясь медным локонам супруги, чёрным каскадом ниспадали на плечи и спину, открывая смуглое лицо с волевым подбородком. Лишь одна-единственная седая прядь, неведомо откуда взявшаяся в столь юном возрасте, падала на лоб и выбивалась из этого мрачного потока. Её же ласково отвела в сторону тонкая ручка мадам, задержавшись на миг на щеке мужа. - Не были бы Вы так любезны, чтобы предоставить нам комнату? – попросила гостья. - Да-да, разумеется! – спохватился консьерж. Ключи хранились в лакированном деревянном ящичке, прибитом к стене аккурат за спиной месье Дюпреви. В ту пору, когда мы с вами посетили гостиницу «Ле Мёрис» вместе с притомившимися путниками, в ней насчитывалось двадцать четыре комнаты, поровну на каждый из двух этажей. Именно близость к саду Тюльери и Лувру обеспечивала «Ле Мёрис» гостями, охочими до искусства и парижского высшего общества, и она же служила первопричиной, по которой одного желания поселиться неподалёку от сада было недостаточно. Одна ночь в «Ле Мёрис» обходилась её постояльцам никак не меньше пятнадцати франков. То была чья-то оплата за несколько месяцев работы, причём работы кропотливой и непрестанной. Дюпреви был в их числе. Молодая пара изъявила волю остановиться в гостинице на три дня. Не поведя кустистой бровью, исполин выложил на стойку всю сумму – монеты, как одна, представлялись новенькими и ещё не утратившими соблазнительного блеска. Дюпреви редко когда удавалось увидеть деньги столь привлекательные, и он испытал почти что сожаление, когда складывал их в ларчик. - Прошу, милостивые господа, - сказал консьерж, протягивая мадам ключ от комнаты под номером «18». То были просторные апартаменты, особенно нравившиеся Дюпреви из-за умеренной роскоши, коей так часто пренебрегали высокородные особы. Утончённость гостьи навела его на мысль, что мадам оценит комнату по достоинству, а раз так, то и её супруг, безоговорочно влюблённый в свою прелестную жену, вряд ли бы стал возражать. – Как мне записать Вас? - Месье и мадам де ла Бер. Буквы появились в толстой записной книжке одновременно с тем, как в гостиницу ввалился Бенуа, держа в каждой руке по солидному саквояжу. - Это ещё не всё, - пояснил он и снова выскочил на улицу за остатками багажа. Мадам де ла Бер проводила его пристальным взглядом из-под густых ресниц. Месье де ла Бер напрягся – не лицом, но телом. В воздухе повисло едва различимое напряжение, которое Дюпреви приловчился улавливать за долю секунды. - Бенуа доставит ваши вещи прямо к дверям комнаты, - поспешил заверить гостей Дюпреви, а сам подумал, не принесёт ли ему проблем ревность господина. Всё же молодые люди, да ещё с деньгами, в сущности, друг от друга неотличимы – вспыльчивые и горячие, как головёшки. – Желаете отужинать, пока вечерняя трапеза не закончился? - Благодарю, мы не голодны, - отозвалась мадам де ла Бер. И тут уже, обменявшись понятными им одним взглядами с супругом, улыбнулась краешками губ и добавила. – Во всяком случае, я не голодна. Мой муж не откажет себе в удовольствии отведать ваш знаменитый мясной киш. Его ведь сегодня подадут, правда? - О, да, да, разумеется! - Замечательно. Дюпреви едва не подпрыгнул от неожиданности, когда месье де ла Бер впервые заговорил. Словно гора, мёртвая и неприступная, выучила человеческую речь и теперь исторгла из себя одно единственное слово, кое ей удалось запомнить. - Скажите горничным, что убираться в нашей комнате не нужно, - мадам де ла Бер взяла мужа под руку, и отблески от хрустальной люстры заиграли на её коже, белоснежной, точно фарфор. – Мы не хотим, чтобы нас тревожили без повода. А про себя добавила: «И чтобы тревожили когда-либо», прекрасно осознавая, что вечность – срок слишком продолжительный, чтобы прожить его спокойно. В частности, когда ты сам мертвец. В частности, когда тебе настойчиво не позволяют про это забыть.