Тайник

«Я храню твои фото в чёрно-белом альбоме».

Ключ в замочной скважине провернулся пару раз и тяжёлая, хотя вполне стандартная дверь, открылась нехотя, через силу — будто не особо и довольна проходящей через высокий порог паре. Всё в комфортабельной двушке говорило о том, как давно тут никто не живёт. Глеб, разуваясь, присвистнул, когда провел ладонью по длинной полке с толстыми, нелепыми фигурками монстров из разных материалов – явно весёлая инициатива талантливых и креативных пациентов. Он только взглядом мог определить степень пыльности помещения – скрытой, но всегда сопровождающей тебя на каждом квадратом метре и в лёгких. Всё стояло "на своём месте", и в этой натянутой чистоте и приличии ощущалась мамина рука, что хоть как-то пыталась бороться с феноменом моментального загрязнения серым войлоком и не менее серой тоской любого места, которое покидает человек. В принципе, Романенко как раз и настаивал на том, чтобы здесь сегодня не ночевать: у него это один отгул от злого начальника, а завтра один выходной, и не может он чисто физически (ладно, больше морально) к ночи прибраться на квартире. Но с Алисой спорить тяжело, хотя бы потому, что её вторая реплика в любом обсуждении всегда будет единой: "Я решила". И всё. И ставится на такой же опустевшей кухне на мягкий стул пакет с едой, второй прям на пол. Упомянутая и "решившая всё" Быкова же в мыслях гоняла другое: как казалось ей, квартира несильно изменилась с ее последнего отъезда. У отца везде было чисто, причём, скорее стерильно-безжизненно, чем действительно убрано. Не из нужды казаться чистоплотным, а из нежелания жить где-то вне туалета, кухни и спальной. У папы была огромная гостиная, где она, о господи, действительно больше трех лет назад спала, играла, читала и жила, как в очень большой своей комнате, которой у нее никогда не было. И это место до ее прихода и после – формальность лучшего врача Москвы, прекрасного терапевта. Как и всё, с чем отец не контактировал прямо: обои, цвет ванны, кресло-качалка на балконе (Быков сказал, что на нее никто не садился с тех пор, как старая хозяйка продала с мебелью квартиру). Более-менее сочетается? Не рябит в глазах? Удобно? Не провоцирует эмоционального мужчину на гнев и крик? Тогда отлично. Как ещё говорил папа, когда совсем не заинтересован в чем-то: "Ага, хорошо". — Чет не скажешь, что здесь твой отец жил. Как-то... — молодой мужчина обошёл отодвинутый от стенки чёрный холодильник — ..адекватно тут всё. И ухмыльнулся железным магнитикам с сисястыми негритяночками, большой высоткой с надписью "Я люблю Готэм" и кучей каких-то памятных пластиковых фото из Милана, Еревана, Парижа, Варшавы и, наверное, еще кучи городов и стран, куда ездил Купитман. — Да у папы всегда так. Один же жил... Она вышла из спальни, куда скинула две огромные сумки со своими вещами – спальни пустой, демонстративно не имеющей постельного белья на кровати. Алиса осмотрелась, пробегаясь взглядом по рамкам, картинкам, заглянула в ванную комнату, что была раздельной (и подумала о том, что, наверное, это причина грусти доброй тёти-мачехи Насти), прощупала косяки и, заставив Глеба мочить и мылить, пенить тряпки да губки, пошла смотреть телевизор на работоспособность. Романенко ее мысль разделял и даже сам хотел заняться великим и достойным делом по тыканью кнопок на достаточно свежей технике, но сложно тягаться с наследницей быковских генов: наглость и сообразительность в гремучем коктейле. Адская вычистка началась... Сначала они пропылесосили (перед этим повозившись с самим пылесосом) спальню, а ковры вынесли в прихожую – Глеб говорил, что будет соседствовать только со своими, купленными ещё для второй съёмной, где он жил с Филом. Заправили кровать постельным набором, который сразу напомнил о неизменно любимом мамином кондиционере стойким и пробивающим ароматом. Окна открыты были везде, где только можно; и свет солнца, лишенный преграждения в виде стирающихся прям сейчас штор, не давал оптимистичных прогнозов количеством заметной пыли. Протерли большой шкаф, раскидав достаточно небрежно свою одежду, залезли в тумбочку, за нее, под, сняли люстру и отмыли все труднодоступные поверхности. Это итак героический подвиг, конечно, но Глеба Романенко всё равно отправили на кухню – Алиса адекватно готовить не умела и не поддавалась нормальным способам обучения такой технике боя сковороды и продуктов питания. Он, конечно, тоже не особо тянет на звезды Мишлен, но у него "вроде съедобно", а с кетчупом вообще "на ура". Тем более он к роскошной домашней еде не привык – мама у него чудесная, лучшая, прекрасная, но только не на кухне. Смешно, но одновременно неудобно, научиться кулинарии у Лобанова.. Перед этим делом, однако, стоило сходить покурить. Романенко, недовольно проводив взглядом разводы на балконном стеклопакете, кинул какое-то из местных, еще не перестиранных, полотенец под ноги, и встал, открывая форточку. Быков, что для Глеба, если говорить правдиво, было всегда нелогично; не курил вообще, еще и отучивал от этого его мать – не стеснялся ругать, как девочку, забирать из чужих пальцев и ломать тонкую сигарету и при сыне, и при свекрови, и даже при дяде Жоре. Но, как оказалось позже, Быков дымил, как паровоз, но только не от нервяка, а в состоянии истинного блаженства: игра в покер, рождение сына, победа в окружном конкурсе и уход Черноус из интернатуры. И поэтому, очевидно, в бывшей берлоге картавого чудовища было место для пепельницы, может когда-то и пакетики табака да трубка здесь обитали, но последнее терапевт явно забрал при переезде. Оставалось только растянуться в какой-то победно-насмешливой улыбке, мол, а я, Глеб Романенко, знал! И прикурить прибереженный на такие радующие душу случаи лёгкий Макинтош. На плечи ложатся две тоненькие ручки, – всё такие же тонкие даже спустя несколько лет – а под руку юркает Алиса, сама охотно позволяя заключить себя в объятия. Она привычно тянется отобрать сигарету, но не успевает. Молодому врачу все эти приёмы знакомы, причём ещё, наверное, с их бурного и короткого промежутка совместной юности, когда в бесконечном движении линий и событий они столкнулись под щелчок полароида, который, быстро распечатав счастливое фото влюблённых молодых, выплюнул картину; и они разошлись каждый своей дорогой. А как встретились обратно? Ну, хоть где-то Андрей Евгеньевич прав: Романенко и правда кривая. Только Быкову невдомек, что его дочь такая же. И им – таким похожим – суждено не только соприкоснуться, но и пересечься несколько сотен тысяч раз каждым ребром и гранью, образуя такие неправильные, невысчитываемые, но особенные фигуры. Они не встают друг в друга, как пазлы. Нет, Глеб и Алиса – это две юлы, что ищут идеальный вакуум и крутятся вокруг друга друга так бесконечно долго, так невыносимо близко, что меж ними меньше сантиметра, и чувствуется, пытается примериться выступ к впадине, бугор к провалу и наоборот. И это великое чувство, а она в нем – вечная искра. Романенко предпочтет, отрицая Ромео, Отелло, Гамлета, тушить с расстояния и греться у тепла. Он опытный солдат, прекрасно знающий о любви... Они курят в особой идиллии под улюлюканье и хриплый хохот, пока соревнуются в умении красиво пускать дым. Быкова училась этому там, когда хотела объездить весь свет, а Глеб медленно, размеренно и как-то так по жизни вышло.. — Слу-ушай, надо завтра вынести эту хреновину... — Терапевт тушит бычок о замысловатую пепельницу, показательно зевая, чем вызывает звонкий смешок неизменно девичьего голоска. На была не была он садится в старое пыльное кресло-качалку, сделанное из ротанга. Эта с-натяжкой-мебель скрипит, протяжно скулит, стоит в неё плюхнуться, стукается изголовьем об стену закрытого балкона и трескается прямо под Глебом громко и до одури смешно. Повисло секундное молчание и... Сводные брат с сестрой смеялись отрывисто, переходя на откровенный ржач, что аж зазвенело не только в ушах, но и отдало возмущенно по батарее от огорченных и, наверное, сильно удивлённых соседей – конечно, никто здесь последние года два-три не жил, а теперь смиритесь и расслабьтесь... Позже, полноценно переместившись в уже убранную, проветренную и даже прохладную спальню, они приговаривали остатки бутылки шампанского, взятого для мотивации уборки. Ужин совместными усилиями всё равно вышел подростково-калорийный, однозначно обещавший утром напомнить о себе изжогой, причем процентов на шестьдесят не полезный (а остальные сорок в гремучей смеси сыра, приправ, чипсов и соусов перестали иметь особую ценность, даже будучи овощами. Всё, что им отложила в контейнеры Кисегач, они предпочли оставить на завтра). И, отведав от пуза, молодая парочка расположилась на полу, расстелив, не совсем по-взрослому и предусмотрительно, все привезенные с собой одеяла и пледы, в которые они, наоборот, по-детски кутались, сражаясь подушками и опрокидывая остатки игристого впитываться в покрывала. Пьяненькая Алиса ругалась и хихикала, прикрывая ладонью рот, а Глеб качал головой с улыбкой вроде весёлой, но не без толики осознания и ответственности, оставленной любезно после прихода этила в организм. Отложить уборку и ругательства на свое невозрастное ребячество – решение общее и не обсуждаемое вслух (лучше друг друга и самих себя, чем от отца-отчима и мачехи-матери). Зато обшарить дом, слегка выбив из головы друг друга (видимо физически все же) пузырьки, на наличие чего-то интересненького очень хотелось. "Алис, ну просто представь: сколько всего тут может быть, если тут жил Быков?" Сначала они почему-то верят, что где-то под плиткой, плинтусом или поро́жком есть тайник, потом перебирают всякое, явно не особо дорогое, либо не особо интересное хозяину барахло на антресоли, а после разбирают длинный узковатый диван какого-то хаки-черно-мрачного цвета. Их захватывает, чего таить, тот самый неуместно-пёстрый и чересчур яркий азарт подвыпивших, когда заветный "тайник" находится – в диване, между чехлами старых подушек, тонкими пледами и жёлтыми перьями скромно прячется глубокая и широкая зелено-молочная коробка из-под каких-то конфет, которые в таких объёмах и упаковках явно больше не выпускаются. Романенко хватается за ее дно и бросает в сторону девушки взгляд широких, полных радости карих глаз со звучным "Хыы..". Они, будто сокровище, (причём опасное) ставят по-быковски скрытый "артефакт" на пол, и садятся вокруг, предвкушая что-то незабываемое. Из-под картонной, мятой и стертой в углах, покрытой изломами крышки выглядывают фотографии – ну, кто бы сомневался. Нет, вообще сомневался больше Глеб.. По его скрытно-скромному мнению Быков не способен хранить что-то памятное, ну максимум фотографии своих жертв и зверств. Но первый десяток изображений не только опровергает подобную теорию, но и является достаточно скучным зрелищем. Романенко перебирает, но осторожно, старые чёрно-белые фотографии, больше похожие на какие-то распечатки-картинки. На них девочка-подросток, молодой парень с чем-то похожим на отчима лицом и, кажется, эти же люди, но уже старше, в обнимку и явно только-только женатые. Если бы до Глеб не видел молодого Быкова и не знал, что тот не настолько древний, чтобы жениться во времена дефицита цветных камер, то мог бы и спутать. Откровенно незаинтересованный, он вручает рассмотренное Алисе. Она недолго вглядывается в лица, а после расплывается в какой-то одновременно трогательной и грустной улыбке. — Это моя бабушка и дедушка. Деда я не знала, он до моего рождения умер, а бабушка со мной сидела, пока родители не развелись. — произнося это, голос её дрожал непривычно: обычно от алкоголя ее колеблет лишними децибелами, а сейчас тон становится все ниже и ниже... Глеб предусмотрительно ничего не расспрашивает, просто переводя тему. — Да я уже понял, что это Быков старший. Точнее, он Быков старший-старший, получается.. Родственница обсуждаемого веселеет, хихикнув: — Ты чё? Романенко пожимает плечами, откладывая фотографии в сторону. — Ну, твой отец же уже имеет наследника.. Стало быть, он Быков старший. Она лишь закатывает глаза и тянется обратно к коробке. Дальше идёт "тётя Тоня", которую Алиса часто видела до восьми лет и прекрасно её помнит. Молодому врачу особо не были интересны снимки несуразного подростка в очках со знакомым выражением лица, хотя существованию сестры у Андрея Евгеньевича он чуток удивился, успев даже посочувствовать девочке, что все детство жила с этим. Зато следующие кадры не оставляют равнодушным. Парень хохочет, закрывая ладонью рот, ведь маленький Быков во истину грех и смех, правда. И его девушка может понять, хотя из уважения и любви к отцу сфотографировать данный "кадр" запрещает. Они просматривают более двух десятков снимков со школьного выпускного, каких-то конкурсов, что плавно из обычных олимпиад перетекают в медицинские; поступления в ВУЗ и каких-то гулянок. Где-то смешной кудрявый шатен Купитман неуверенно держит бокал коньяка в забавном вязанном свитере, на других снимках большая компания на байках, следующие изображения – и эти же люди с мотоциклов перебираются в тату-салон. Потом довольное лицо отчима, голого по пояс, в чёрном пигменте узоров. По краям коробки прибиваются нашивки и значки с какими-то протестными лозунгами и хипстерской лабудой. Крышки и что-то еще совковское. А фотографии идут уже без хронологии, будто бы их просматривали реже, чем верхние, выложенные. Либо, наоборот, они часто оказывались в руках хозяина и теперь хаотично лежат на дне тайника. Там есть всё: какие-то коллеги и университетские друзья, первые два мотоцикла (в разбитом виде тоже), лучший друг-венеролог с первой женой, маленький сверток в розовой пелёнке. Вопреки ожиданиям, фотографий с дочерью не так уж и много: почти все они в отдельной защитной плёнке, почти все они без отца или матери рядом. Лишь на одном снимке Быков держит дочь на руках, на другом – она сидит на его коленях, играясь со странно постриженной куклой. Девушка же легко объясняет избраннику, что мама не дала унести много фотографий с их общей дочерью, и отец, очевидно, хранил имеющиеся достаточно бережливо, раз спустя более пятнадцати лет они так хорошо сохранились. Изображений с бывшей женой, очевидно, в коробке не оказалось. Глебу стало порядком неловко от копошения в чужой личной жизни, даже если она была Быковской. Можно сказать даже "тем более", ведь, пусть этому моральному уроду и хотелось залезть под кожу в ответ, памятные фотографии для многих мужчин тайна и отдушина, и чисто из этого Романенко понимал, что залез со своим любопытством достаточно глубоко в чужую черствую душу. Всё равно ему было ненавистно видеть своего отчима уязвимо живым и просто человечным. Это заставляло думать о нем лучше, а значит мешало иметь однозначные отношения терпящих через силу друг друга родственников-невольников. Это рождает в голове молодого мужчины множество мыслей. Мыслей философских, тоскливых и безыдейных, просто отбирая сон. Поэтому он пробует разогнать задумчивость, пока его не окликает его девушка, махнув в пяти сантиметрах от лица ладонью: — Эу, земля вызывает Романенко! Тут... — Как в немой сцене она, держась кончиками пальцев аккуратно за края, разворачивает к нему снимок, а на нем.. Нет, Глеб, конечно, знал, что мать знакома со вторым мужем еще со времен учёбы в медицинском; он вполне был готов к паре общих фото, может, даже в обнимочку, но все равно... Видеть, как молодая мама целует в щеку такого же юного Быкова не особо приятно. Сейчас спокойнее, ведь, вроде им по статусу положено, а тут.. А тут такие близкие даты на обороте фотографий, за полтора-два года до его рождения.. Он не особо страдал по родительскому браку, ибо скорее привык, что папы и мамы в одном доме перманентно нет и не существует, но на душе.. Ему просто не нравится ощущать себя хоть как-то близко к своему отчиму. Думать и знать, что он сам мог быть сыном Быкова. Ну, не мог, конечно, но роди мама на год раньше, не в браке.. А главное – от кого? Глеб не делится этим со своей девушкой, ибо с Алисой и под градусом выражать всю, иногда болезненную, любовь к матери и шероховатость их странной большой семьи всегда было сложнее. Он пожимает плечами и цокает, а потом встает с пола и уходит в ванную. Ему нужно ополоснуться перед сном и мимоходом подумать. Алиса Быкова же косо улыбается ему в спину уголком губ, и когда дверь за врачом закрывается, достаёт с са́мого дна семь фотографий. На одной – больница, где ныне работает часть их семьи, на другой грант за победу в руках главврача и его заведующего терапией. Какие-то снимки совсем личные: Анастасия обнимается с отцом щербатой улыбкой, он показывает в камеру одну из ее тёмных длинных кос. Изображение с ней одной, явно какое-то официальное, а подпись сзади: "А.К. Кисегач – главный врач больницы №..". Какая-то дача и несколько взрослых людей, пьющих и веселящихся, а среди них будущие супруги, направляющие друг в друга шампурами-жезлами с нанизанным мясом. Старая-старая фотография не теряет своей ценности, когда на нем прекрасная девушка в коротком чёрном платье, раскинув длинные смольные волосы, лежит на отцовском байке, смело-озорно улыбаясь в камеру, пронося даже сквозь тридцать лет ясность и нежность светлых глаз. Целым письмом на обороте сопровождается снимок молодой мачехи с маленьким сыном на руках. В нем говорится о разводе, о новом месте в Москве, о том, какой хорошенький у неё растёт мальчик и, будто ненароком, кончается оно репликой: "Буду ждать в своей больнице, Андрей, приезжай когда-нибудь". Алиса последний раз смотрит на "самое-самое" и прячет коробку обратно.

Глеб точно не захочет знать.