The Burden of Kings

В каком бы городе они ни находились, какой бы турнирный зал их ни окружал, как бы ни сверкали вспышки камер, Гарри Поттер остается неподвижной точкой — той единственной звездой, которую Том всегда может отыскать даже на самом людном небосклоне. Как в кругосветном плавании, — думает он, — словно за Полярной звездой, я иду за тобой, чтобы найти дом. Теперь шахматная доска разделяет незнакомцев, ее лакированная поверхность отражает блики ламп над головой. Стоя в стороне, Том мысленно отслеживает каждый ход; фигуры маршируют по деревянным широтам. Каждое движение ферзя Гарри напоминает ему о том, какой хрупкой бывает орбита: даже солнца гаснут и схлопываются, если дать им достаточно времени и давления. Свет словно тянется к Гарри, скапливаясь в тенях его лица, играя в изгибах его улыбки. Он согревает едва заметную россыпь веснушек на переносице — слишком бледных, чтобы их запечатлела пленка, неразличимых, пока не подойдешь достаточно близко, чтобы коснуться. Том ненавидит саму мысль о том, что кто-то другой вообще может подойти так близко. Он сцепляет руки за спиной, ногти впиваются в ладони, заставляя его не сводить глаз с доски. Фигуры, по крайней мере, послушно стоят между Гарри и его противником. Это слабая замена контролю, но он довольствуется тем, что считает звезды на коже Гарри: бледные созвездия у виска, россыпь там, где бьется пульс, и те немногие на ямочке щеки, что исчезают, когда он улыбается. Он мечтал соединить их — проследить пальцами, языком по каждому узору. Он представляет дрожь, которая пробежала бы по телу, если бы его ногти задели три точки под лопаткой Гарри. А те, что под челюстью, — думает он, — могли бы расцвести розовым от легкого укуса, и дыхание Гарри прерывисто сбилось бы от неожиданности. Только страх удерживает его руки. Мысль о том, что Гарри отпрянет, вздрогнет от отчаяния в ладонях Тома, невыносима. Он не может — он не станет — ставить на кон привязанность Гарри. Это единственное, к чему он отказывается относиться как к игре. Даже сдерживая себя, Гарри обладает гравитацией, которой Том не в силах сопротивляться. То, как его пальцы обхватывают слона, едва заметное напряжение в костяшках, вены, проступающие под загорелой кожей, — каждый жест подводит его ближе к искушению, подталкивая прямиком к греху. Том ревнует к любому другому игроку, поймавшему этот взгляд, к каждому дураку, которому посчастливилось стать добычей Гарри Поттера. Человек, сидящий напротив него, даже не достоин того, чтобы Гарри тратил на него силы. И все же он наблюдает, как Гарри сокрушает этого человека с хирургической точностью. Он делает это легко, почти небрежно, руками, которые Тому знакомы почти так же хорошо, как его собственные. Руками, которым он доверил бы вскрыть себя и баюкать уродливое, кровоточащее месиво своего сердца. И даже если бы кровь окрасила ногти Гарри, тот остался бы рядом — терпеливый и непоколебимый, пока Том распадался бы на части. Этот образ преследует его. Он провел тысячу бессонных ночей в отчаянной жажде этого момента. Улыбка Гарри становится острее, когда он заманивает в ловушку очередного короля; удовлетворенный стук дерева о дерево отдается в ушах Тома. В его воображении падает не фигура, а он сам. Бьющееся сердце Тома — это пешка, зажатая в этом кулаке. Шах и мат, — думает он, когда Гарри поднимает взгляд от доски, улыбаясь прямо ему. Победа неизбежна. Вокруг гудит турнирный зал: бормочут комментаторы, зрители переминаются с ноги на ногу, зрелище в самом разгаре. Но Тома не обмануть. Он знает: настоящая игра только что началась.

***

На гала-вечере полно фотографов. Вся эта первосортная пресса надеется примазаться к славе шахмат — к Тому и Гарри, чьи имена стали почти синонимами этой игры, — и влететь в поток актуальности. Среди помпезности и блесток мелькают толпы корпоративных спонсоров, полузаинтересованных инфлюенсеров и бывших вундеркиндов, цепляющихся за остатки былого величия. Воздух тяжело пропитан парфюмом с нотами дегтя и ванили; застарелый запах сигар смешивается с ароматом жженого сахара. Том полагает, что этот запах должен казаться приятным тем, кто привык к закрытым клубам и притонам «старых денег» — людям, у которых наличности больше, чем здравого смысла. Он старается дышать ртом, делая это как можно незаметнее. Когда Гарри замечает Тома — тот наполовину скрылся за ледяной скульптурой, уворачиваясь от особо агрессивного журналиста, — он улыбается. Даже через весь зал эта улыбка ослепляет. И тем более — когда их глаза встречаются, и уголки рта Гарри смягчаются, а его преувеличенно бодрый оскал, предназначенный для газет, тает, превращаясь во что-то настоящее. Он пробирается сквозь толпу, его плечи расслаблены, и люди расступаются. Гарри всегда действовал на них так: словно лунное притяжение, управляющее их приливами. К тому моменту, как он доходит до Тома, он успевает прихватить второй бокал шампанского. Он протягивает его, заговорщицки шепча: — Вид у тебя был такой, будто тебя пора спасать. Том берет бокал, их пальцы соприкасаются. Теперь, стоя вплотную, он может разглядеть Гарри Поттера в деталях: точный оттенок его глаз, ямочку на левой щеке. Одинокий локон падает ему на лоб, и Тому нестерпимо хочется его поправить. На ком-то другом это выглядело бы намеренным — некое тщательно выверенное «несовершенство», — но только не на Гарри, который просто прекрасен в своей беспечности. Скорее всего, он просто запустил пятерню в гель для волос, который должен был усмирить его непослушные волосы, и довел их до совершенства, окончательно все испортив. С горящим лицом Том делает слишком большой глоток из бокала. Ему нестерпимо хочется заправить прядь за ухо Гарри, урвать хотя бы миг прикосновения. Позволить костяшкам пальцев коснуться его щеки — нежной, как лепесток, — и посмотреть, что сделает Гарри, если он наклонится к нему достаточно близко, чтобы… Он крепче сжимает ножку бокала. Он удерживает руки на месте, прежде чем совершит поступок, который нельзя будет забрать назад. — Ты здесь остановился? — спрашивает Гарри непринужденным тоном. Он слегка покачивается — скорее в такт музыке, чем от выпитого, хотя Том не может быть в этом уверен. Гарри всегда выглядит так, будто он на своем месте, словно мир ждет его позволения, чтобы вращаться вокруг своей оси. — М-м? — Том часто моргает, выныривая из своих фантазий. — Да, в 217-м номере. Гарри осторожно чокается своим бокалом с бокалом Тома, и между ними раздается хрустальный звон. С такого расстояния Том улавливает нотки одеколона Гарри — бергамот и ветивер, амбра и цитрус, — и знакомый запах пускает корни в его легких. Гарри пропитывает воздух пряностями и летом, пока у Тома не начинает кружиться голова; в кондиционированном зале внезапно становится невыносимо душно. Пары кружатся мимо них на танцполе, подолы платьев рассыпаются веером. Воздух наполняет гул струнного квартета, его мелодия приглушена разговорами и щелканьем сотен камер — но все это обращается в ничто, когда Гарри наклоняется ближе. Свет люстры над головой разбивается о его кожу: тонкие золотистые уколы сбегают по горлу, ключицам, острому изгибу челюсти. Том облизывает губы, глядя, как капля света растягивается там, где у Гарри бьется пульс. Его собственный пульс отсчитывает секунды в такт медленно ползущей по бокалу капле конденсата — едва слышный и ускользающий от него. Он открывает рот, чтобы пригласить — предложить или, быть может, умолять — на танец. Его ладони влажные, нервы обнажены и чувствуются слишком близко под кожей. Но прежде чем он успевает заговорить, кто-то выкрикивает имя Гарри из другого конца зала, и его внимание украдено. Гарри оглядывается, словно извиняясь. А затем он ускользает в толпу, прочь из их собственного уголка вселенной. Том проглатывает разочарование вместе с остатками шампанского. Он снова увидит Гарри, конечно. В темноте своего гостиничного номера — в одиночестве, когда между ними будет только шахматная доска. И позже тоже — ублажая себя перед сном. С воспоминаниями о Гарри за игрой, с образом, прокручивающимся перед глазами, словно кинопленка: безупречно сидящие брюки и та особенная полуулыбка, предназначенная только для Тома. Но сейчас, окруженный поклонниками и незнакомцами, Том Реддл — самый одинокий человек в этом зале.

***

Стук в дверь раздается как раз в тот момент, когда Том заканчивает расставлять фигуры. От неожиданности он неловко вздрагивает, случайно смахивая одну со стола. Ладья с глухим стуком падает на пол. — Черт… Том опускается на колени, чтобы достать ее; гостиничный ковролин царапает кожу, когда он шарит руками под деревянным каркасом стола. Стук повторяется, на этот раз резче, и Том ругается уже более витиевато. Швырнув фигуру обратно на доску, он подходит к двери и рывком распахивает ее. — Ради всего святого, Поттер, ты что, подумал, будто я укатил обратно в Британию без тебя? Гарри стоит в коридоре — уже без галстука, воротник рубашки расстегнут. Видна впадинка на шее, кожа там раскраснелась, а на сгибе локтя опасно балансирует бутылка вина. — Никогда, — он ухмыляется. — Ты бы слишком сильно по мне скучал, Томми. Том тяжело сглатывает, во рту внезапно пересыхает. Румянец, спускающийся к груди Гарри, исчезает под расстегнутым воротником рубашки. Кто знает, насколько далеко он расходится по его телу вниз? Не пытаясь додумать ответ на этот вопрос, Том разворачивается и шагает к мини-бару. Он внезапно очень рад, что Гарри принес вино — выпить ему сейчас точно не помешает. Позади него дверь закрывается с мягким щелчком. — Переигрываем матч Джеймсона? — спрашивает Гарри, его голос доносится уже от стола. Том слышит легкий звон бутылки, когда ее ставят на поверхность, а затем — шуршание развязываемых шнурков. — Решил, что тебе не помешает его вспомнить, — отвечает он, доставая два бокала и притворяясь, что руки у него не дрожат. Гарри фыркает: — Эй, я же его разгромил! — Твой миттельшпиль был неряшлив, — парирует Том, наконец поворачиваясь к нему. Несмотря на нужду, сворачивающуюся клубком под кожей, уголки его губ подергиваются в улыбке. Гарри закатывает глаза. — Фу. Ты звучишь точь-в-точь как Рег, — он плюхается на свое место, закинув руку на спинку стула. — Ладно. Тогда ты будешь мной. А я сыграю за того никчемного американца. Том выгибает бровь, но не протестует. Вместо этого он разворачивает доску, выбирая белых, и уходит с головой в расстановку фигур — используя это как повод не комментировать засученные до локтей рукава Гарри и то, как напрягаются его предплечья каждый раз, когда он поднимает бокал. Чтобы не думать об изгибе его бедер под тканью брюк или о тенях у основания горла — как раз под размер ладони Тома. Гарри вертит в руках свои фигуры — так он делает всегда, когда находится в размышлениях: постукивает навершием пешки по доске, перекатывает коня между пальцами. Это едва уловимые приметы, язык которых понятен одному лишь Тому. Эта мысль растекается в животе, словно виски — обжигающим теплом с горьковатым привкусом дыма. Он смакует это ощущение, позволяя ему разлиться по телу. Куда лучше поглощать мысли о тайных желаниях, чем сталкиваться с необходимостью воплощать их в жизнь. Гарри, к несчастью, не разделяет попыток Тома к самообладанию. Каждый раз, когда он делает глоток, его язык слизывает оставшуюся на губах каплю вина, и Тому стоит колоссальных усилий не потянуться к нему через всю доску. Становится только хуже: спиртное жжет изнутри, а пальцы дрожат от желания коснуться. В следующий раз, когда Том поднимает глаза, Гарри уже смотрит на него. — Что такое? — Хм? Наедине друг с другом они становятся лучшими версиями самих себя. Том потратил большую часть жизни, чтобы осознать это. Он посвятил больше десяти лет тому, чтобы выучить ритм молчания Гарри, научиться предугадывать его сосредоточенность и видеть, как этот взгляд становится острым только ради него одного. И это, каким-то образом, делало самого Тома достойным. — Ты пялишься, — говорит Гарри, выгнув бровь. — У меня что-то на лице? — Немного шоколада, — лжет Том, вспоминая их первую встречу. — Вот здесь, — он постукивает себя по носу. Гарри стонет: — Ты никогда этого не забудешь, да? Конечно, нет. Я никогда ничего не забываю — ни шахматы, ни победы, ни тебя. Я самый незабывающий человек во вселенной. Гарри тянется через стол, в отместку задевая нос Тома, и Том слышит бешеный стук собственного сердца: глухой, далекий, на грани паники и предвкушения. Все, о чем он может думать — это как поцеловать его. Перегнуться через доску — то единственное, что разделяет и связывает их, — и стереть это пространство между ними. Все это. До конца. Голос Тома звучит хрипло, когда он заставляет Гарри сесть обратно: — Играй. В конце концов они входят в привычный ритм. Вино смывает напряжение с плеч, развязывает языки, и вот они уже негромко препираются, обмениваясь пешками. Смех прорывается сквозь щелчки шахматных часов, мягкий стук бокалов о стол и случайные касания ног под ним. Все кажется таким уютным, домашним и идеальным, что у Тома искрят нервы. Одной лишь силой воли Тому удается собрать остатки концентрации и победить — 427:428, — но это едва ли похоже на триумф. Не тогда, когда Гарри сидит напротив, перекинув пиджак через спинку стула, с открытым и сонным лицом, а Тому все еще запрещено к нему прикасаться. Разве может что-то считаться победой, если Том не может до него дотянуться — по-настоящему, в самом главном смысле? Как он может пытаться быть победителем, когда все, чего он хочет, остается недосягаемым? Том может виртуозно разыграть любой мыслимый эндшпиль. Но существует ли такой эндшпиль, в котором он сможет оставить Гарри Поттера себе?

***

С приближением чемпионата мира Том возвращается к старым привычкам. Он вновь впадает в знакомый изнурительный ритм, превращая изучение Гарри в свою ежедневную рутину. Одинокие июньские недели он проводит, колеся по побережью, сменяя один великолепный гостиничный номер на другой, с мягкими, но пустыми постелями. Гарри в это время в очередном турне с показательными матчами — очаровывает фанатов в Сан-Паулу, Сеуле или бог знает где еще. Он присылает открытку из Марракеша, написанную все тем же чудовищным почерком. Жаль, что тебя нет рядом, — гласит она, будто Том когда-либо желал чего-то иного. Я бы с удовольствием обыграл тебя на фоне старой медины. Том заполняет тишину дисциплиной. Чашка кофе стоит нетронутой на прикроватном столике — холодная, горькая, забытая. Окно приоткрыто ровно настолько, чтобы впускать приглушенные звуки города — далекую сирену, гудки в тумане, — ветерок время от времени шевелит занавеску, расчерчивая деревянный пол полосами уличного света. Периодически комната озаряется красным, когда проезжающие машины притормаживают поблизости. Это окрашивает обои в болезненные багровые тона; ритм стоп-сигналов остается единственным человеческим «знаком препинания» в его вечерах, если не считать призрака Гарри Поттера — всего лишь пикселей, мерцающих на экране. Он уверен, что попусту тратит время. Он видел эти интервью сотни раз, выучил их наизусть, но все равно пересматривает снова и снова, беззвучно произнося ответы за полсекунды до того, как Гарри скажет их вслух. Он принимается анализировать старые партии Гарри, черкая заметки на полях распечаток и PDF-файлов, пока не заканчивается место. Он продолжает писать, пока его почерк не становится таким убористым и безобразным, что Гарри мог бы им гордиться. В какой-то момент Том ловит себя на том, что его внимание ускользает от доски. Вместо этого он отвлекается на руки Гарри. В какой-то момент он и вовсе перестает записывать ходы. Смеется после того, как пожертвовал слоном. Смотрит влево перед «вилкой» конем. Барабанит левой рукой по столу во время расчетов. Он каталогизирует все это, жадно и благоговейно, изучая Гарри Поттера с почти религиозной точностью. Он щедро перематывает записи назад — не для того, чтобы проанализировать игру, а чтобы поймать трепет ресниц Гарри, ямочку на его щеке, едва заметную, красивую складку сосредоточенности на лбу. Запершись от мира, Том проводит эти дни, еще глубже запечатлевая в памяти единственное лицо, которое он никогда не сможет забыть. В конце концов он оставляет даже видимость изучения. Речь больше не идет об анализе. Да и как может быть иначе, когда Том знает каждое движение, которое Гарри когда-либо совершал — и на доске, и вне ее. Гарри Поттер — это не головоломка, которую можно решить. Он не формула, не теорема и не ход на шестидесяти четырех клетках. Он — проблема, в которую Том провалился с головой; неразрешимая позиция, игра, из которой нет чистого выхода. И по мере того как дни приближают его к финальному матчу, Тома все больше терзает один вопрос: Будет ли победа все еще казаться победой, если она будет означать потерю единственного человека, который имел значение?

***

За шесть недель до чемпионата мира их приглашают принять участие в матче с одновременной игрой. Это должна быть просто милая пиар-акция, нечто необременительное и понятное публике. Повод для фотосессии, на которую можно будет сослаться, когда СМИ начнут рвать друг друга на части, гадая о результатах финального матча.

Кто же окажется на вершине?

Том играет так же беспощадно, как всегда: лицо бесстрастно, движения хирургически точны. Его концентрация остра, хотя претенденты сливаются для него в одно пятно — все они скучны и предсказуемы. Не более чем парад местных «вундеркиндов» и вышедших в тираж гроссмейстеров. Гарри, разумеется, в прекрасном расположении духа. На другом конце зала он смеется, опрокидывая короля за королем. Его обаятельные, поддразнивающие комментарии долетают до безмолвной половины Тома, заражая его теплом. Грязный прием, Гарри Поттер. Мы оба знаем, что ничто не угрожает моему самообладанию сильнее, чем ты. Они находятся по разные стороны длинного стола в форме подковы, перед каждым из них — по тридцать игроков. Но в конечном итоге их глаза находят друг друга через весь зал, снова и снова, не в силах оторваться. Они всегда были такими. Две звезды на одной орбите, кружащие вокруг друг друга. Питающиеся взаимной гравитацией, навеки обреченные на столкновение. Словно самоисполняющееся пророчество, их столкновение неизбежно и ужасающе, как гибель солнца. Они следят за досками друг друга, ведя молчаливый подсчет очков. Они соизмеряют каждую победу противника со своей, отмечая, как один триумф выглядит на фоне другого; взвешивают успехи в том духе соперничества, который и определил их отношения. Даже сейчас дело не в оппонентах. Не в зрителях и не в щелкающих камерах, чьи вспышки помечают этот момент как «важный». Все и всегда сводилось только к ним двоим. Каждый ход — это послание, каждая победа — вопрос. Видел мой ход? Сможешь ли ты меня победить? Когда их взгляды встречаются в следующий раз, Гарри улыбается — широко и понимающе, — и Том, вопреки себе, улыбается в ответ. Позволю ли я тебе? Единственное, что он знает наверняка: он ни разу, ни на мгновение не переставал его хотеть.