запах хлороформа.

      Сайлас оперировал очередного смертельно раненого в бедро гвардейца после нападения демонов. Руки по локоть в крови, окружен стонами и криками по всему лазарету; какой-то ассистент пробежал мимо, унося таз, полный грязных инструментов. Не хватало рук, никто не успевал обрабатывать инструменты. Вонь стояла страшная — одни уже успели испражниться, другие испустили дух, а в углу кто-то вопил, пока ампутация проходила без хлороформа.       Сайлас работал в одиночку над почти обескровленным пациентом, который еще дышал. Шансы выжить у этого пациента точно были, иначе Сайлас бы им не занялся. Юноша тонкими пальцами пытался продеть лигатуру в иглу, но никак не мог поймать ушко. Не мог же ты разучиться, идиотизм какой?...       Сайлас на секунду с досадой повел холодными глазами по потолку, пытаясь отпустить момент и раздражение на самого себя. Это потом — в одинокой насквозь продуваемой ветрами спальне — он позволит наказание за слабость — а сейчас... Соберись, сын Ормейна. Соберись. Ты работал в полевых условиях с шестнадцати лет, а сейчас не можешь продеть лигатуру в иглу?...       Сайлас посмотрел на свои руки снова и замер.       Его руки дрожали.       Сайлас уставился на свою руку — сухую, с тончайшим запястьем, почти белую от вечной нехватки солнца. Его руки никогда не дрожали, этого быть не могло. Хозяин лечебницы, сын Ормейна, аристократ-врач — он бредил, не иначе. Или сходил с ума.       Сайлас сжал свою кисть в кулак. Но этот вид дрожащей кисти уже возымел эффект, и прежде спокойное сердце, выдерживающее вид разорванных и умирающих в крови и вывернутых кишках тел, стало колотиться при виде собственной дрожащей руки.       — Не сметь, — прошептал Сайлас, и тут же принялся продевать лигатуру в иглу снова. Один раз не получилось, второй… Сайлас обратил взгляд на гвардейца. Тот уже задыхался и становился спокойным. Слишком спокойным. По-мертвому спокойным.       Сайлас шумно вдохнул и с отчетливым скрипом зубов заозирался по сторонами — схватил первого попавшегося ассистента, восемнадцатилетнего Гилберта, который был чем-то средним между “лучше послать его собирать раненых подальше от лазарета” и “можно позволить принимать роды”. Сайлас остановил его и протянул лигатуру с иглой. Гилберт на секунду растерялся, и Сайлас прикрикнул:       — Ну конечно, не торопись! У нас много свободного времени!       Сайлас сопроводил это кивком в сторону умирающего гвардейца, и Гилберт наконец сообразил — ловко и с единой попытки продел лигатуру, и Сайлас обернулся в сторону своего пациента. Склонился, скрючился в спине и стал методично зашивать разорванные артерии на аккуратно вспоротом бедре. Чертовы руки продолжали дрожать, и Сайлас пытался дышать глубоко. Вдох, выдох. Вдох. Выдох. Мир сузился до пульсирующей скользкой плоти под пальцами. Крики, вонь и паника отошли на второй план; все сосредоточилось на движении пальцев, которые пытались поймать артерию зажимом. Сайлас пытался не обращать внимание на то, что не получалось. Не важно. Надо пытаться.       Сайлас поднял глаза. Лицо гвардейца стало белым, губы посинели, глаза смотрели неподвижно в потолок… или куда-то сквозь него. Сайлас поднес руку к пульсу, наклонился щекой над его губами, наблюдая за грудной клеткой. Ни вздоха. Умер от потери крови. Сайлас минуту как пытался зашить труп.       Сайлас стоял, парализованный, и смотрел на неподвижную грудную клетку. Вокруг стенали, кричали, умирали. Но он был не в силах к ним подойти. Он, спасавший столько смертельных и отчаянных случаев, упустил из слабеющих пальцев жизнь, которую легко бы прооперировал десяток лет — нет, год, — нет, месяц назад.       Сайлас опустил руку, швырнул инструменты в таз, стянул перчатки. Подхватил таз и прошёл мимо рядов наложенных друг на друга истязающихся раненых.       Сайлас чувствовал спиной, как где-то позади старший врач Алрик проводил его худую узкую спину сощуренным и всевидящим взглядом старого шакала, почуявшего слабость волка. —       Мир перед глазами кружился, когда Сайлас оказался в поместье, хранившее налет истории после ухода из мира его батюшки и матушки. Портреты предков смотрели на Сайласа осуждающим гневным взглядом, и Сайлас старательно смотрел перед собой, игнорируя этих высокопоставленных почивших мир людей, часть которых жила в его крови, в его разуме, в его теле. Сайлас хотел побыть в одиночестве абсолютно ото всех. Аристократ отослал слуг, не желая ни есть, ни пить, желая только умыться и соскрести с кожи пот, кровь, желчь — всё человеческое отвратительное, омерзительное, гнусное. Всё то, что напоминало ему — он тоже из плоти и крови. Для него это было досадным упущением.       И вот когда он начал подниматься по лестнице, всё было в порядке до того момента, как он оказался на последней ступеньке. Сайлас поднимался по этой лестнице миллионы раз, еще в детстве, он знал лестницу наизусть, его ноги знали эту лестницу как самое себя…       Сайлас споткнулся и рухнул всем телом на пол перед коридором, ведущим в спальню.       Испуг сжал сердце настолько сильно, что Сайлас подскочил на месте и бегом оказался в комнате. Тяжелое дыхание вырывалось сипло как у собаки; он вспотел от испуга, когда упал; он заперся в комнате. Недоверчиво пошевелил ногой, но в этот раз все двигалось исправно. Сайлас подошёл к своему столу, где стояло зеркало и уставился в отражение.       Оттуда на него смотрел юноша. Сайлас не узнавал этого человека. Знакомые черты — пронзительные глаза, жидкие волосы, фарфоровая бледность — сложились в чужую, пугающую маску. На Сайласа из зеркала смотрел незнакомец, и Сайлас захотел поднять дрожащую руку и дотронуться до него.       Но он забыл, где находится его левая рука. Врач не почувствовал ее. Его руки покоились на столешнице, и он опустил на них взгляд. Они не подчинялись, чрезмерно равнодушные и тяжелые, словно они онемели без притока крови. Он знал это чувство — еще когда в училище за границей во время пришествия Кровавого Года они учились на себе же накладывать жгуты. У Сайласа получалось лучше всего — и воспоминание об этом безжалостном онемении заставило его задержать дыхание.       Наконец рука отмерла и с задержкой подтянулась к его лицу. Сайлас щипал себя за кожу, и небольшая боль его отрезвила. Он знал один действенный способ по тому, как заставить себя ожить — тот самый способ, который занимал его ум каждый раз, стоило ему допустить малейшую ошибку или непростительную слабость. Каждый недостаток в его работе стоил кому-то жизней, и он знал, как мог себя вразумить. Но для этого надо было сначала смыть с себя всю грязь.       Раздался стук в дверь. Сайлас впустил слугу Годрика. Он занес ему бадью с теплой водой. Сайлас отпустил старого Годрика, даже не обернувшись на старого слугу и не видя, как тот покачал головой перед одиноким молчаливым хозяином. Дверь хлопнула, слуга ушел, и Сайлас направился мыться. Автоматически, не испытывая ни малейшего облегчения от чистоты кожи; воспринимая это как очередную ступень или обряд для восстановления работоспособности механизма. Его тело было лишь инструментом. И его надо было починить.       Омывшись и соскоблив все соки и выделения со своего тела, переодевшись в чистое белье и брюки, Сайлас оставил свой торс голым и встал перед зеркалом снова. На столешнице валялся сверток с его личными инструментами, всегда лежавшими дома на всякий случай — вдруг очередной демон появится прямо в их доме, и кому-то понадобится помощь? Хотя на самом деле… зачастую этот набор использовался по другому назначению.       Сайлас развернул сверток. Любимый скальпель оказался в его руке как влитой, как продолжение руки. Сайлас посмотрелся в зеркало. На рёбрах почти не было видно белых нитей, которые виднелись, только если присмотреться вплотную. Но Сайлас чувствовал каждый шрам. Потому что помнил каждый из них. Под сердцем, прямо по кости — тот самый парень с неправильно ампутированной конечностью. Чуть ниже и правее, ближе к мышце — та самая беременная женщина, которую не удалось спасти, потому что Сайлас слишком хотел спасти обоих — в итоге вырезали уже мертвого младенца из уже мертвой девушки.       Сайлас занёс руку, думая о гвардейце, неподвижной грудной клетке и трясущейся руке. Странно, что твоя рука сейчас не дрожит, не правда ли?...       С долей отвращения Сайлас приложил холодный инструмент к коже-пергаменту, под которой поджались уже остатки мышц, если на его худом скелетоподобном теле еще оставались мышцы. Не пришлось прикладывать усилий — рука со знакомой прежней легкостью провела по коже, делая аккуратный надрез на поверхности. Боль вернула его в реальность, и как только она затопила мысли и на секунду их очистила, Сайлас позволил прикрыть глаза на доли секунды, чувствуя себя снова в строю.       Он опустил скальпель в большую неглубокую миску, и тихий стук заставил его вернуться в реальность. Врач открыл глаза и уставился на тонкие полоски крови, стекающие вниз по ребрам. Каждый вдох тревожил рану, заставляя ее сочиться и посылать импульсы в мозг. Контроль над телом был снова возвращен — Сайлас видел рану и чувствовал, что она была, и его мозг это подтверждал. Он снова чувствовал свое тело, и от этого его прошибло облегчение. От этого облегчения веяло долей вины — как ты можешь быть спокоен, когда по твоей ошибке умер человек, которого легко бы спас даже этот неуч Гилберт? — но Сайлас наплевал на эту мысль. Схватил тряпку, смочил графином с чистой водой, смыл дорожки крови, рану оставил открытой — кровь уже запеклась и перестала течь.       Сайлас даже не помнил, как надел рубашку и лег спать. Он ужасно устал, и облегчение от того, что он чувствует рубец, внезапно сделало его слабым. Настолько слабым, что он упал в кровать и заснул. Заснул, забыв о грязной воде, о грязном инструменте у столешницы. Годрик зайдет забрать воду, все увидит и поймёт. Но когда он не понимал? Он всё знал, просто притворялся. Сайлас был уверен в этом, и поэтому ему было плевать.       Сайлас провалился в сон, чувствуя освежающую боль на ребре. —       Когда Сайлас пришел в лечебницу, подмастерье не поднимали на него глаз. Никто не смотрел на него. Обычно это не вызывало у Сайласа никаких эмоций. Все подмастерья его боялись. За острый язык, за жуткий взгляд, за холодную отстраненность. Маленький жизнерадостный мальчишка был похоронен в свои шестнадцать лет под возрастающей горой трупов, и эта гора становилась с каждым днем выше и неподъёмнее, превращающее его в гротескную точку на фоне апофеоза смерти.       Но в этот раз все подмастерье словно нарочно отводили глаза, и Сайлас чувствовал… осуждение? Любопытство? Голод? Когда Сайлас на них смотрел, юноши и девушки отворачивались; стоило Сайласу отвернуться, как он чувствовал их поднимающиеся взгляды спиной. Мурашки бегали по коже, и холодный пот скатывался к пояснице, а контрастная тишина по сравнению со вчерашней какофонией из воя, воплей и стенаний дополняли сюрреалистичность картины… Сын Ормейна в последнее время слишком часто начал сомневаться в реальности. Его это бесило.       Сайлас шёл мимо операционных, где валялись пациенты. Сайлас совершал свой привычный обход, направляясь попутно к своему кабинету на втором этаже. К одному пациенту он подходил, проверяя только пульс, ощупывал швы и принюхивался, улавливая первые признаки нагноений при неправильной обработке. К другим, уже очнувшимся, подходил и спрашивал о состоянии напрямую. Почти никто не жаловался, некоторые вовсе не отвечали и продолжали смотреть пустыми глазами перед собой. Сайлас не жаловался и не тормошил таких — у таких ломалось что-то глубже, чем могла достать его рука со скальпелем.       Во время очередного осмотра одного такого молчащего и неподвижного пациента Сайлас услышал знакомую шаркающую походку, которую успел возненавидеть всем сердцем за время владения лечебницей. Старший врач Алрик. Конечно же. Не преминет сбежаться на запах падали первейший.       Сайлас уже обернулся на старшего врача, чтобы съязвить, но острота не успела слететь с языка. Сайлас опустил глаза и увидел, что Алрик несет лигатуру и иглу. А позади Алрика шли его псы — врачи, поддерживавшие Алрика больше, чем одинокого и остроязычного Сайласа.       Сайлас не успел собраться с силами и придумать достойный сарказм, потому что Алрик протянул ему лигатуру и нитку.       — Здравия Вам, сын Ормейна, — сказал Алрик слащавым слегка гнусавым голосом, — ну? Что же. У меня тут возникла небольшая проблема. Одолжите мне Вашу помощь?       Сайлас хмыкнул и с ядовитой усмешкой нашелся наконец с ответом, вытирая руки о свой фартук.       — Это очередная высшая форма издевательства, до которой Вы смогли додуматься? Вам нечего делать, Алрик? Мне кажется, зашивать нынче больше некого. Не стали бы Вы переться за моей помощью через весь лазарет, если б Вам надо было зашивать истекающего кровью пациента?       — Верно, господин Сайлас, — ядовито и маслянисто вдруг улыбнулся Алрик, — верно.       Сайлас почувствовал в этих словах всё, что Алрик хотел сказать. Намек был прозрачен. Кто-то встал позади Сайласа. Раздался шепот, окруживший Сайласа как кольцо из страстей. Сайлас оказался посреди огня другой междоусобицы — и эта бойня была страшнее, чем битва между людьми и демонами посреди утопающего в крови города. Во время нападений демонов смерть была предсказуема. Здесь она предварялась пытками.       Но Сайлас все-таки предал себя и посреди десятков испытуемых и осязаемых взглядов взял лигатуру и иглу. Он попытался продеть лигатуру, но у него снова не получилось. Рука задрожала в очередной раз. Предательница. Отчужденная от него, она перестала играть по правилам. Сайлас задрожал от внутренней боли и пустыми глазами уставился на дрожащую руку. Наконец перестал пробовать и обернулся на подмастерье, которые внезапно засмеялись за его спиной.       Сайлас пожалел, что принял вызов. Его тело снова перестало быть его. Оно снова стало принадлежать тому незнакомцу, который смотрел на него из зеркала вчерашним вечером.       Алрик при виде немощности хозяина лечебницы обернулся к своим врачам и сказал что-то. Смысл его слов дошел до Сайласа только спустя несколько секунд.       — Запущенный случай. Кажется, что здесь дело в нервных окончаниях. Как Вы думаете, коллеги?       Сайлас не успел дослушать — он бросил иглу и лигатуру и протолкался сквозь ряд врачей. Кровь стучала у него в ушах, и он поспешил подняться по лестнице на второй этаж. Ноги были тяжелыми и несли его механически. Позади его спины воцарилась тишина, такая красноречивая, что Сайлас почувствовал себя внезапно таким же умершим, как тот гвардеец. Сын Ормейна, десятилетия штопавший людей и спасавший с того света, сейчас не мог продеть нить в иголку, не то что зашить кого-то. Он превратился… в кого? В кого он превратился, если лечение и спасение людей было единственным, что еще связывало его с миром людей?       Сайлас оказался в своем кабинете и простоял там несколько минут. Затем стал ходить кругами как загнанный в клетку зверь. Снаружи и внутри лечебницы стало тихо. Аристократ знал каждой клеткой своего тела — они подслушивали его шаги, вымеряли ритм его сердца, стояли у его дверей. Сайлас, дикое животное, был заперт в клетке со стальными прутьями и не мог сделать ни единого шага за пределы тюремного заточения. Снаружи оказалась стая других животных, откормленных, кровожадных, стайных. Истощенному волку с выпирающими ребрами, непослушными ребрами и кашлем вместо рычания достаточно было только вынуть нос, чтобы его разорвали в клочья.       Поэтому Сайлас сел за стол и начал делать подсчеты. Отчеты остались тем единственным, что он был еще способен делать. Подсчет поступивших и выпущенных раненых. Подсчет расхода и поступлений их запасов. Подсчёт умерших и соотношения умерших ко всем раненым. Статистика раненых на каждый взрыв. Статистика раненых в отношении к убитым демонам… Расчеты велись хладнокровно, и хотя рука изредка останавливалась и замедлялась, словно не желая слушаться своего хозяина, наливалась свинцом, а все-таки писала. Письмо было гораздо менее ответственным занятием, чем спасение жизней. Корявая цифра не могла убить человека, если она была достаточно читаемой.       Проходят два часа. Начали неметь даже пальцы. Появились жирные большие кляксы, которые не входили в планы лекаря. Сайлас посмеялся над собой, но смех вышел натянутый и истеричный, и тут же затих и прервался нервным поглядыванием на дверь. Сайлас был уверен, что они где-то там. Сайлас попытался пошевелить указательным пальцем отдельно ото всех. Но команда дошла с задержкой, словно он дергал за ниточку. Нет, не так. Он вспомнил уроки препарирования трупов в семнадцать. Тогда трупов было хоть отбавляй, и ученики привыкли к виду внутренностей. Сайлас в перчатках по инструкции преподавателя с помощью зажима манипулировал лучезапястными нервами. Мертвец двигал в ответ рукой словно живой. Сейчас ощущения были схожими — Сайлас чувствовал движение нервов в своем запястье. Но запястье принадлежало не ему, а чем-то бездушному и уже давно омертвевшему.       Третий час. Сайлас прислонился к спинке кресла и закрыл глаза. Понадеялся, что короткий отдых вернет его в тело. Это стало ошибкой. Когда он очутился в темноте, то сразу же перестал ощущать. Согнуты ли его пальцы, держали ли они перо? Наклонена ли его голова? Он сидел или стоял? Сайлас прислушался к телу, но оно молчало и не отвечало. Он не чувствовал даже стула под собой — словно он оказался с ним слит воедино. Сын Ормейна находился под водой в абсолютной темноте, его обволакивало ничто, и он не знал, где верх и где низ. Когда он открыл глаза, он посмотрел на свой кабинет в первый раз. Огляделся и не понял, где он и что он такое. Чтобы избавиться от этого ощущения, он наклонился к отчету и вывел очередную строчку. Лишь бы чувствовать. Лишь бы забыться. Но остановился, когда заметил, что вывел слово “кошмар”. Сайлас разозлился на себя, он хотел написать слово “контроль”. Сайлас грязно зачеркнул слово, оставил очередные кляксы…       В его дверь постучали. Сайлас поднял глаза и попросил войти.       Вошел Алрик со своими врачами. Врачей много. Но в этот раз они вошли не как обычно. Обычно они заходили по одному, скромно и подобострастно опуская глаза. Сейчас они ввалились толпой. Сайлас похолодел и медленно заставил тело подняться, но оно не послушалось и замерло на стуле. Шакалы зашли в клетку к волку, который не мог найти силы даже подняться.       — Рабочий день окончился или кто-то снова умирает? — попытался съязвить Сайлас, но голос его предал. Глотка онемела на половине фразы, не договорив вторую половину после “или”. Шевелились только губы, но звук исчез.       Алрик усмехнулся и внезапно приблизился. Тело Сайласа, словно вспомнив старую команду, наконец встало, и Сайлас этого не заметил. Только осознал, что они с Алриком оказалисьна одном уровне.       — Да, господин Сайлас. Для Вас рабочий день окончен. Мы с коллегами решили, что… Ваше состояние вызывает у нас определенные опасения. Поймите, все ради блага лечебницы…       Сайлас не заметил, как кто-то оказался сзади. Сайлас успел только дернуться, но слабо, потому что сжимавшие его руки были крепче.       Запах хлороформа.       Сайлас успел почувствовать сладковатый запах до того, как тряпку прижали к лицу; тело противно отяжелело. Он провалился в темноту… —       Сайлас проснулся.       Над ним нависал потолок лечебницы — выщербленный, грязно-белый. Все тело онемело, превратившись в чужеродную массу, придавленную собственной тяжестью. Мозг отказывался думать, скользя по поверхности сознания. Он видел потолок — и этого было достаточно, чтобы существовать. Если это вообще можно было назвать существованием.       Сайлас не знал, жив ли он. Он не чувствовал ни тепла, ни холода, ни собственного дыхания. Тело больше не принадлежало ему — оно стало просто субстанцией, бесчувственной плотью, вываренной костью. Тем, чего он боялся десятилетиями. Тем, что боялся даже назвать. Немой, липкий ужас, который он всегда держал на цепи, теперь разливался изнутри, заполняя пустоту там, где раньше были нервы, мышцы, воля.       Но вот один из его пальцев отмер, и Сайлас начал медленно шевелиться и что-то мычать. Он пошевелился. Тело начало отмирать. Сначала послышалось сердце — гулкое, глубокое, трепещущее. От сердца стали отходить дальше нервные окончания, но тело показалось вывороченным наизнанку. Там, где была левая рука, теперь была правая. Ноги казались глыбами. Пальцы…       Сайлас поднес к лицу дрожащие пальцы. Тремор сотрясал руки, превращая их в сплошную дрожь. Но хуже было другое: вместо привычных тонких, длинных пальцев на него смотрели уродливые отростки. Сломанные, сросшиеся криво, узловатые, будто их несколько раз ломали, а затем заставляли расти в неестественных, мучительных положениях. Сайлас попытался ими пошевелить, но не смог.       Сайлас закричал — хрипло, надрывно — и рухнул с кушетки, увлекая за собой таз с водой. Железный грохот прокатился по пустой лечебнице. Он заметался, натыкаясь на углы, опрокидывая стулья. Чужое, непослушное тело билось о косяки, как тяжелый деревянный манекен. Он разбил кулаком окно, не чувствуя боли, только глухой удар и звон. Тело его не слушалось; он бился и вырывался от испуганных подмастерье, кидался и опрокидывал стулья и пустые столы; пару раз ударился тяжелой непослушной головой об окно; разбил его; осыпанный стеклом, он метался как дикое животное, и его тело непослушной твердой глыбой билось об углы и кровоточило, дрожало. Мертвое. Мертвое тело. —       Сайлас проснулся с криком — но крик застрял в горле, превратившись в беззвучный спазм.       Он согнулся пополам в постели, хватая ртом воздух, и дыхание вырывалось из груди с мучительным свистом.       Сайлас испуганно поднес свои пальцы к лицу. Лунный свет выхватил их. Белые, ровные, аккуратные пальцы. Дрожащие пальцы.       Сайлас сжал их в кулаки, прижал к груди, где уже расползалась горячая липкая влага — Сайлас опустил глаза и увидел, что на белой рубашке расплывалось багровое пятно. Рана открылась от того, как судорожно он сжался на кровати. Сайлас подтянул колени к себе и уткнулся лицом в них. Почувствовал, что ткань на коленях вымокла и с удивлением провел трясущимися руками по лицу.       Он плакал.       Сколько лет он не плакал?       Сайлас попытался вспомнить, где он находился. В углу находилась все еще бадья с грязной водой. На столешнице у зеркала — матерчатый сверток и грязный скальпель. Он не был еще в лечебнице. Ему приснилось. Ему приснилось… но это было так реально, что в ноздрях еще вставал тошнотворно сладкий запах хлороформа.       Руки всё дрожали, хотя Сайлас пытался утихомирить дрожь. Тщетно. Это лишь усугубляло его бессилие. Озноб перекинулся на все тело, которое он перестал чувствовать. Которое стало мертвым и чужим.       И он был один…       Он был совершенно один.