Тень короля

***

Одержимость редко приходит как удар молнии. Она приходит как дым. Сначала ты просто замечаешь его — яркое пятно в школьном коридоре, смех, который громче остальных, вспышку идеально уложенных волос. Ты думаешь: «Да, он красивый. Все так думают». А потом дым проникает в легкие, и ты уже не можешь вздохнуть полной грудью, не чувствуя этого. Для Джонатана Байерса это началось с фотографии. Весной, на школьном празднике, ему поручили снимать общие мероприятия. Его камера, старенький Canon, была привычным продолжением его руки, щитом от мира и единственным способом быть в этом мире, оставаясь невидимым. Он наводил объектив на толпу, вылавливая лица, и вдруг в видоискателе оказался Стив Харрингтон. Он стоял в кругу друзей, запрокинув голову и смеясь, солнечный свет дробился в его карих глазах. В тот момент Джонатан понял, что нажал на спуск, даже не подумав. Это был рефлекс. Рефлекс хищника, который увидел нечто, достойное вечности. Когда Джонатан проявил пленку в своем темном подвале — тесном убежище, пахнущем кислотой и проявителем, — он долго смотрел на этот кадр, пока химикаты делали свое дело. Стив на фоне размытой толпы казался фигурой, вырезанной из другого, более яркого, более важного фильма. Рядом с ним все остальные выглядели статистами. И тогда Джонатан взял тонкую кисточку и черную тушь. Он аккуратно, почти религиозно, закрасил лица всех, кто был рядом со Стивом. Толпа исчезла, превратившись в чернильную массу теней. Остался только Стив. Улыбающийся. Недосягаемый. Это была первая фотография в той картонной коробке из-под обуви, которую он спрятал под кроватью.

***

В школе Джонатан был тенью. Он всегда знал, где находится Стив. Это стало своего рода навигационной системой, вторым компасом, который работал безотказно. Утром, входя в здание, он первым делом сканировал коридор: где сборище баскетболистов? Где этот звук — низкий, уверенный голос, который перекрывает шум? Если Стив шел по левому крылу к шкафчикам, Джонатан находил причину пойти туда же. Если Стив обедал в столовой, Джонатан занимал дальний столик у окна, откуда открывался идеальный обзор, и делал вид, что читает Кафку, хотя на самом деле считал, сколько раз Стив поправит волосы за обед (в среднем — четырнадцать). Он знал расписание Стива лучше, чем свое собственное. Знал, что по вторникам у Харрингтона тренировка заканчивается позже, и что после этого он всегда покупает газировку в автомате у спортзала. Он не говорил с ним. Слова были бесполезны. Что он мог сказать? «Привет, я тот странный парень Байерс, который таскается за тобой с камерой. Я храню твои лица в коробке, потому что ты — самое прекрасное, что я видел в этом чертовом городе»? Нет. Стив нравился девушкам. Нравился всем девушкам, а девушки нравились Стиву. И даже если бы он вдруг посмотрел в сторону Джонатана, что бы он там увидел? Тощего парня в клетчатой рубашке с мешками под глазами, который вечно прячется за объективом. Джонатан не смел мечтать о взаимности. Это было не в его характере. Он привык довольствоваться тем, что может наблюдать. Привык брать то, что принадлежало всем — улыбку Стива, его ловкие движения, свет в его глазах, — и присваивать это себе, в тишине своей темной комнаты.

***

Был вечер пятницы. Октябрь выдался теплым, но сырым, воздух над баскетбольной площадкой на открытом воздухе дрожал от оранжевого света прожекторов. Собралась небольшая толпа — обычная вечерняя игра, без судей, без формы, просто парни из команды и желающие подраться за мяч. Джонатан сидел на верхнем ряду металлических трибун, глубоко в тени. С этого ракурса его было не видно, но он видел все. Как в засаде. Камера висела на ремне, готовая к бою. Сегодня Стив был в ударе. Он играл в серой футболке, которая потемнела от пота на груди и между лопаток. Его джинсы сидели низко на бедрах, и каждый раз, когда он тянулся за мячом, край майки задирался, открывая полоску напряженного живота. Джонатан замирал, задерживая дыхание, чтобы не дрогнул кадр. Он ловил его в движении. Щелк. Стив ведет мяч, его лицо сосредоточено, губы сжаты, бровь сведена к переносице — воплощение хищной грации. Щелк. Стив прыгает для броска; его тело вытягивается в струну, мышцы рук напрягаются, пальцы изящно направляют мяч. В этом прыжке было что-то пугающе прекрасное — он словно на мгновение отрывался от земли, бросая вызов гравитации. Джонатан перемотал пленку, стараясь дышать тихо. Его сердце колотилось где-то в горле. Он восторгался им без остатка. Не просто похоть, нет — это было сложнее. Это было поклонение. Он восторгался тем, как Стив заправляет волосы за уши, когда они падают на глаза. Тем, как он хлопает по плечу товарища по команде, и эта легкая, собственническая фамильярность жеста. Тем, как он улыбается, забив сложный бросок, — открыто, победно, так, будто в этом мире нет ничего невозможного. Для Джонатана, который каждый день боролся с собственным миром, где брат пропадал и боролся с приступами, где мать едва держалась, где он сам был изгоем, эта уверенность Стива была наркотиком. Щелк. Стив отбил мяч, вытер лицо краем футболки, и свет прожектора скользнул по изгибу его позвоночника. Джонатан почувствовал, как у него пересохло во рту. Он прижался спиной к холодному металлу трибуны, прячась глубже в тень. В его рюкзаке уже лежала коробка, дома ждали новые листы бумаги и кисточка, чтобы сегодня ночью, когда весь город уснет, снова стереть этот мир, оставив в нем только Стива.

***

На площадке Стив вел мяч, чувствуя необычный подъем. Мышцы работали слаженно, мяч слушался, азарт кипел в крови. И все же что-то было не так. Это чувство появилось где-то в середине игры. Оно не было страхом, нет. Скорее, это было осознание чьего-то присутствия. Давление взгляда. Он привык к вниманию. Весь Хоукинс, казалось, всегда на него смотрел. Но это было другое. Обычно взгляды — это вспышки: девочки хихикают, парни оценивающе смотрят, учителя хмурятся. А тут был взгляд, который давил. Постоянный. Тяжелый, но не враждебный. Слишком пристальный. Словно кто-то держал его на мушке. Стив сделал обманный финт, прошел к кольцу и забил сверху. В воздухе он на секунду задержался и, приземляясь, бросил быстрый взгляд в сторону пустых трибун. Там было темно. Только металлические сиденья поблескивали в свете прожекторов. Никого. Но холодок прошел по спине, не имеющий отношения к ночному ветру. — Харрингтон, ты спишь, что ли? — крикнул ему приятель, возвращая в игру. Стив тряхнул головой, отгоняя наваждение. Может, ему показалось? Он оглядел периметр площадки. Группа ребят у ограждения, парочка у машины, младшие школьники на велосипедах. И больше никого. Но ощущение не прошло. Оно висело в воздухе, как запах озона перед грозой. Когда он поворачивался к трибунам спиной, ему казалось, что кто-то прожигает дыру между его лопаток. Когда он бросал мяч, ему чудилось, что чей-то взгляд следит за траекторией его пальцев. Это сбивало с толку. Стив играл чуть агрессивнее обычного, словно пытаясь доказать невидимому зрителю свою силу. Он был лучшим здесь, и пусть тот, кто там прячется, это видит. В перерыве, набирая воду из кулера, он снова посмотрел на трибуны. Теперь он напряг зрение, пытаясь разглядеть тени. И ему показалось, что на самом верхнем ряду что-то шевельнулось. Какой-то сгусток тьмы, который был темнее самой тени. Стив замер, бутылка застыла у губ. — Эй, ты с нами или как? — окликнули его. — Да, иду, — бросил Стив, но еще несколько секунд всматривался в темноту. Там никого не было. Должно быть, просто листва или игра света. Он вернулся на площадку, чувствуя странное возбуждение. Может, это был кто-то из девчонок? Нэнси? Но она говорила, что занята. Да и Нэнси смотрела бы иначе — вызывающе, открыто. А этот взгляд был… жадным. И в то же время боязливым. Как будто тот, кто смотрел, сам ужасался тому, что делает. Игра закончилась победой его команды. Стив поднял руки в победном жесте, услышал крики одобрения, похлопывания по спине. Обычно в этот момент он чувствовал себя на вершине мира. Но сейчас, вытирая пот с лица, он снова, в который раз, скользнул взглядом по пустым трибунам. Они были абсолютно пусты. Внутри зародилось странное, незнакомое чувство сожаления. И легкое, почти неуловимое разочарование.

***

Джонатан ушел за десять минут до конца. Он двигался быстро, держась у самых деревьев, пока не отошел на безопасное расстояние. Сердце все еще колотилось, когда он сел в свою машину и завел двигатель. Его пальцы дрожали на руле. Он был на грани. Еще немного — и Стив бы его заметил. В какой-то момент Джонатану показалось, что их взгляды встретились в темноте, и тогда его парализовало. Он перестал дышать, перестал моргать, только смотрел в видоискатель, даже не нажимая на спуск, боясь, что звук затвора выдаст его. Дома было тихо. Мама работала в ночную смену в магазине, Уилл ночевал у друга. Дом принадлежал только ему и его одержимости. Джонатан спустился в подвал, включил тусклый красный свет. Темная комната была его алтарем. Он достал пленку, зарядил проявитель, и началось таинство. Он работал методично, как священник, проводящий мессу. Пленка медленно проявлялась, и на ней, как призраки, рождались силуэты. Джонатан смотрел, как из белой пустоты проступают сначала очертания трибун, потом сетка, потом… Стив. Вот он ведет мяч, его лицо — маска предельной концентрации. Вот он смеется чьей-то шутке, запрокидывая голову. Вот он стоит, уперев руки в бока, тяжело дыша после быстрого рывка, и пот блестит на его ключицах. Джонатан развесил отпечатки на бечевке, чтобы они высохли. Он стоял посреди комнаты, окруженный десятками лиц Стива Харрингтона, висящих в красном полумраке, и чувствовал себя одновременно самым богатым и самым бедным человеком на земле. Затем он достал коробку из-под кровати. Она уже была полна. Он открыл ее, перебирая старые снимки. Стив в кафетерии. Стив у шкафчика. Стив в машине. Стив на футбольном поле. На каждом фото лица других людей были аккуратно, старательно закрашены черной тушью. Стерты. Уничтожены. Остался только объект. Только центр вселенной. Джонатан взял кисточку, открыл баночку с тушью и сел за стол. Он начал с первой фотографии. Стив в прыжке. Рядом с ним был его одноклассник, подставивший руки для паса. Джонатан вывел черный полумесяц, поглощая его лицо. Потом была толпа на заднем плане — он закрасил и их, превратив в чернильную мглу. Он работал медленно, с любовью. С каждым закрашенным лицом Стив становился ближе. Очищенный от ненужных свидетелей, он принадлежал только Джонатану. Здесь, в этой комнате, в этой тишине, они были наедине. Когда работа была закончена, Джонатан сложил новые снимки в коробку. Он перевязал ее бечевкой и убрал под кровать. Он лег на спину, глядя в потолок, и прокрутил в голове вечер. Блеск пота на спине Стива. Его пальцы на оранжевом мяче. Победный крик. Стив никогда не узнает. Не узнает, что во время игры чувство, которое заставило его оглядываться на пустые трибуны, было не мистикой и не паранойей. Это было чужое сердце, бившееся так сильно, что его эхо достигало площадки. Это была чужая душа, тянущаяся к нему в темноте с такой силой, что воздух вокруг сгущался. Стив никогда не узнает, что он уже давно, сам того не зная, стал чьим-то единственным солнцем, единственным объектом в мире, где все остальное было закрашено черным. Джонатан закрыл глаза, прижимая к груди невидимый образ, и улыбнулся в темноте. Это было единственное счастье, которое он себе позволял. Горькое, опасное, краденое — но его. А в другой части города Стив Харрингтон стоял под душем, пытаясь смыть с себя усталость, и никак не мог избавиться от странного чувства, что за ним кто-то наблюдает. Он выглянул в окно ванной, но во дворе было пусто. Только ветер шевелил ветки деревьев. — Спятил, — сказал он сам себе, выключая воду. Но в ту ночь ему приснился сон. Кто-то смотрел на него из темноты. Не угрожающе. А так, будто от его взгляда зависела жизнь. И Стиву во сне не хотелось убегать. Ему хотелось повернуться и разглядеть того, кто прячется. Он проснулся с необъяснимой тоской и до рассвета смотрел в потолок, чувствуя себя так, будто забыл что-то очень важное. Коробка под кроватью Джонатана тихо ждала своего часа.