Помешанный: не поймают

— Повсюду эти новости! — девушка выключила телефон, придвинулась к подруге и понизила голос. — Мне домой страшно возвращаться, куда ни гляну — везде эти листовки с розыском! — Я где-то слышала, что этот подонок — гастролёр, — вторая девушка отмахнулась и скучающе уставилась в небо. — В Яманаси, вроде как, тело нашли с похожим «почерком». Так что не парься, Мизуки. — Ты так спокойно об этом говоришь! — Мизуки нахмурилась, лицо её приобрело тревожные оттенки. Она схватила подругу за руку и затрясла её из стороны в сторону. — Неужели не понимаешь? Сайко! Он расчленяет жертв, ломает им рёбра, вырывает сердце и обгладывает мясо! Это же так страшно! — глаза её округлились, будто прямо перед ней лежал описанный ею труп. Мизуки дёрнула плечом, прогоняя мурашек. — Он ведь не из каких-то целей их убивает! Просто жрёт, как зверь! — Ну сожрать — это ведь тоже цель, — девушка хохотнула, услышав со стороны возмущённое: «Сайко!», и перевела спокойный взгляд на подругу. — Ну хочешь, я тебя до дома провожу? — Ещё чего! Чтобы я за тебя волновалась? — она упёрлась руками в скамейку, смотря на желтеющее небо, и продолжила негромко, почти умоляюще. — Давай, может, ко мне пойдём? Переночуешь, а утром к себе поедешь. — Ну уж нет. Я собиралась ещё к Нанами зайти, она утром уезжает, — Сайко посмотрела на взволнованную Мизуки и ободряюще ей улыбнулась. — Да всё хорошо будет! Вечно ты по пустякам переживаешь. — Да какие уж тут пустяки... — хмуро промямлила девушка и вздрогнула от громкого звука уведомления. На экране телефона высветилось одно сообщение, и Мизуки раздосадовано взяла телефон в руки. — Мама пишет. Пора домой возвращаться. — Значит, пора, — Сайко бодро встала со скамьи и задрала руки вверх, потягиваясь на носочках к небу. — Давай я тебя хоть до станции провожу? — Ой, да хватит уже, — девушка ухмыльнулась и махнула рукой. — До понедельника! Она не стала дожидаться ответа, развернулась на пятках и, поправляя сумку на плече, устремилась по дорожке вниз, огибая цветущие кусты. Мизуки смотрела, как она отдаляется, и к горлу подкатил противный ком волнения, странное предчувствие. Она не может заставить Сайко принять её помощь, и от этого не легче. Но ведь до станции проводить может. Должна. — Сайко! — девушка, уже собиравшаяся переходить дорогу, остановилась и повернула голову в ожидании. Горло у Мизуки сжалось, слова застряли внутри, она решалась добрые пару секунд, чтобы в конце концов выкрикнуть: — До понедельника! Напиши, как доедешь! Сайко помахала ей рукой и устремилась через дорогу, догоняя зелёный свет светофора. Мизуки продолжала наблюдать за отдаляющейся, теряющейся в толпе людей Сайко. Возможно, она всё надумала и в самом деле зря волнуется? А если маньяк действительно укатил в Яманаси и сейчас орудует там? Сайко не верит, что её может настичь участь жертв, поэтому отвергнет любое её предложение. А если настаивать, вероятно, они вообще разругаются. И хотя она может придумать сейчас миллион причин, пытаться себя успокоить, тревога разрастается всё больше и больше. *** Дазай натягивает капюшон сильнее, пряча лицо. Старается держаться обособленно от спешащей толпы. Возле станций людей всегда много. Шумят, толкаются и чем только ни воняют. Он бы ни за что не вышел сегодня на улицу — день был жарким, солнце палило с самого утра, и к вечеру земля только начинала остывать. Он плохо переносит жару, — если бы не голод. Его голод. За последний месяц он прирезал уже четверо человек, а аппетит у Чуи только растёт. Теперь он хочет не только свежие сердца, но и кровь и плоть. Осаму несложно, он достанет ему что угодно, будь это даже звезда с неба, если его ангел попросит. Но с растущим аппетитом растут и опасности. Ту девчонку-сироту никто не хватился. Кажется, она вообще жила где-то в трущобах, питалась мусором и объедками. Полиция, наверное, обнаружила её, когда тело начало разлагаться и благоухать. Но по новостям о ней не говорили, листовок о пропаже не расклеивали. Тогда ему очень повезло. Та девчонка стала второй, кого он убил. И после этого Чуя стал приходить сам. Мог прийти утром, когда Осаму только-только открывал глаза, мог и поздним вечером. Он так ласково называл его «'Саму», поглаживал по голове, острыми коготками аккуратно очерчивал линию подбородка и позволял смотреть на себя так долго, как только Дазаю этого захочется. И Осаму упивался этим. Безумным взглядом бегал от лица до самых пят, и в груди сладостно ныло от осознания, что такой ангел приходит к нему. Касается и перекатывает его имя на языке. Любит его. И когда Чуя снова сказал, что чувствует голод, Дазай, окрылённый своей эйфорией, без раздумий отправился на поиски. Далеко ходить не пришлось: поздним вечером, когда уже совсем стемнело, детская площадка в соседнем районе оказалась ещё не поглощённой пустотой. Тишину разбавлял скрип качели, на которой раскачивался одинокий семилетний мальчик. Прямо напротив жилой многоэтажки. Очевидно, мальчик ждал кого-то из родителей, но Осаму об этом не подумал. Он вообще ни о чём в этот момент не думал, кроме как о Чуе. Действовал Дазай неосторожно и глупо. Подошёл, сказал, что знает его родителей и они попросили проводить сына к ним. А вот мальчик оказался совсем не глуп. Стал кричать, звать на помощь. И Осаму испугался. Внутри всё заледенело, грудь сжало в панике, и биение сердца отдавалось в ушах. Ему нужно было срочно что-то предпринять. И побег стал бы ещё одной непростительной ошибкой. Он одним резким движением свернул мальчику шею. Противный хруст раздался под его пальцами. Крики оборвались, и мальчишка обмяк, со шлепком падая спиной на землю. У Дазая в голове всё ещё звенел его голос, руки тряслись от адреналина, сердце колотило по рёбрам изнутри. Он часто дышал, подкармливая панику, как вдруг почувствовал шёпот у самого уха: — Скорее, тебя заметили. Неосознанно вздёрнул голову и увидел на одном из балконов девушку. Лицо было не разглядеть, но телефон, который она поднесла к уху, он увидел отчётливо. Кажется, на мгновение его сердце остановилось. — Скорее, — напомнил шёпот. Осаму подхватил мальчишку обеими руками и рванул вперёд. Нельзя было оставлять его. По отпечаткам быстро найдут. Сзади до него донеслось отчаянное: «Стой, ублюдок!». Но он, конечно, не остановился. Это был его третий раз. Поймали впервые. Дазай клял себя за тупость и непредусмотрительность. Если догонят — всему конец. Он не хотел оказаться за решёткой. Боялся. И Чую потерять боялся. Рой мыслей и переживаний забрали у него ощущение времени. Непонятно, как долго он бежит, но в боку колет. И в горле пересохло. И где-то позади, отскакивая от стен домов, послышалась полицейская сирена. Конец. Он начал замедляться. Воздуха отчаянно не хватало, глотку жгло, лёгкие горели. Пульсация в висках усилилась. Ощущение приближающегося неизбежного охватило его. Осаму не знал, что ему делать. Плеча коснулись когтистые пальцы, и снова шёпот: — Голову береги. А следом сильный толчок в бок. Он полетел спиной в узкий грязный переулок между домами. Руки сами сжали мальчика сильнее, боясь оставить следы или потерять такую, теперь уж, ценную жертву. Сгруппироваться не успел, упал прямо на спину. Мокрый вонючий асфальт выбил из груди весь воздух и пронзил болью позвоночник. Лёгкие, казалось, слиплись, и он не мог сделать ни вдоха, беспомощно открывая рот. Вот теперь точно конец. Он наверняка сломал себе спину и рёбра, проткнув костяными осколками лёгкие, разбил затылок, и сейчас на плиточную дорожку медленно вытекает его мозг. Он просто не чувствует. Но когда вой полицейских сирен раздался ближе, что-то выдернуло его из мыслей о скорой кончине, и он почувствовал, что снова может вдохнуть. Почувствовал, что спина, хотя и болит, вполне себе целая, как и голова, под которую заботливо подставили руки. — Осаму, я голоден, — раздался недовольный голос где-то сверху. — Долго ты ещё будешь копаться? Дазай распахнул зажмуренные глаза, и, кажется, к нему вернулись и силы, и решимость. Чуя придерживал его затылок, хотя взгляд был не таким, каким он привык его видеть. Сейчас зрачки его по-змеиному сузились, голубизна выцвела до унылой серости, а рот разрезал оскал острых зубов. И всё равно прекрасен. — Моё терпение на исходе, — произнёс он и в этот же миг растворился в воздухе. Затылок Осаму стукнулся об асфальт, и он зажмурился, приподнимаясь и потирая голову. Он опомнился спустя мгновение, когда сирена снова дала о себе знать, приближаясь с каждой секундой. Дазай, чуть шатаясь, встал на ноги, огляделся. Этот переулок со всеми чёрными ходами, подвалами и выходами он знает хорошо. Слишком хорошо. Недолго думая, он бросился вперёд, надеясь, что успеет скрыться за поворотом до того момента, как полицейская машина будет проезжать мимо. *** В тот день он осознал свою безнаказанность и власть над человеческой жизнью. Нужно просто быть чуть хитрее, чем люди вокруг. Эта мысль окрылила не хуже Чуи. Он решил попробовать ещё раз. Утром Осаму просыпался и включал телевизор. По новостям то и дело обсуждали этот страшный инцидент, что, мол, убийца как сквозь землю провалился, будьте осторожны, не оставляйте детей одних. Были комментарии и правоохранительных органов, и соседей, и той девушки, вызвавшей полицию, и убитых горем родителей. Он смотрел на заплаканную женщину, умоляющую помочь в поисках сына, и думал, что даже немного досадно. Она ведь не сможет даже приходить на его могилу, потому что тело не обнаружили. Потому что от мальчика остались некоторые внутренности, голова, кости, обтянутые кожей и сухожилиями, и худенькие нетронутые ножки. Потому что он вынес останки в мусорном мешке в ближайший парк, недалеко от раскидистого леса, и закопал в глубине, где деревьев оказалось так много, что легко было заблудиться. Но навещать не станет и, где закопал, никому не скажет. Да и не могила это вовсе. С того дня он убил ещё троих в течение полутора месяцев. Больше Осаму не действовал так легкомысленно и опрометчиво. Теперь для каждой следующей жертвы он разрабатывал план. Детальный план с холодным расчётом. Он выбирал не случайных проходимцев, а людей определённых. Это обязательно были девушки, потому что с парнями опасно, кто знает, на кого нарваться может, а детей он вычеркнул, потому что за ними почти всегда кто-то наблюдает. Тоже опасно. Девушки должны быть тихими, в этот момент одни, и лучше, если будут сговорчивыми. Потому что хорошенько всё обдумав, Осаму решил, что уводить девушек из толпы — менее подозрительно, чем выискивать одиноко идущих. И опыт следующих трёх убийств показал, что его стратегия работает. Конечно, это временно, потому что, чем больше говорят про обезумевшего ублюдка, погубившего троих за полтора месяца, тем настороженнее станут девушки. Но пока всё работает, он будет пользоваться. Решил больше не ходить в лес закапывать тела — слишком муторно. Теперь мусорные мешки с останками находят в разных частях города в контейнерах с отходами. А в новостях всё чаще стали говорить о нём. Но, конечно, они не могли его найти, простое абстрактное «серийный убийца» и просьбы к гражданам быть осторожнее. Зато в сеть каким-то образом просочились следственные фотографии останков. Там были видны следы зубов на плоти и места, где Чуя отгрызал мясные куски. В городе тогда началась паника, и Осаму на время затих. Чуя требовал еды и, кажется, ему было всё равно на обстоятельства. Осаму пришлось таскать ему налитые кровью куски телятины и сердца́ и терпеть холодный взгляд ангела, пронзающий его собственное сердце острым, точно смазанным ядом клинком, ведь боль терпеть было невыносимо. В период затишья Чуя почти не приходил, на все тихие просьбы и призывы по всем правилам не отзывался. Это очень ранило. Почти убивало его бедную душу. Он молил его прийти, изрезал себе руки, заливая кровью пол, расплавил множество свечей и пролил тысячи горьких слезинок, но не сработало ничего. Хотя решение было до глупости простым, доходило оно до него долго. И всё-таки он решил действовать. *** Пробираться сквозь толпу тяжело и физически, и морально. Это огромное стадо задевало его со всех сторон, то и дело второпях толкалось с ним плечами. Становилось так тошно, что он уже порывался юркнуть на безлюдную дорожку, но вовремя себя остановил. Важно помнить, для кого он это делает. На его пути сборище зевак с задранными головами. Он невольно проследовал взглядом. Ведущая новостей рассказывала, что полиция нашла новые зацепки по делу «Потрошителя» — так его окрестило СМИ — и гражданам больше не нужно бояться. Совсем скоро душегуба найдут и накажут, тогда снова наступят мирные времена. Осаму хмыкнул и, проталкиваясь через сборище, пошёл дальше. Он уже не раз видел эти бумажные ориентировки на вывесках с объявлениями и понимал, что у правоохранительных органов на него ничего нет. Они в тупике и на деле ни одной улики до сих пор не нашли. Это жалкое описание «высокий мужчина в чёрной кофте с капюшоном», висящее ещё со времён убийства мальчика, не поможет опознать его. Хотя чёрную толстовку всё же сменил на синюю. Глазами он внимательно изучал толпу — искал потенциальную жертву. Девушки, стоявшие у платформы, поглощённые своими телефонами, хотя и выглядели заманчиво, не деле совсем не годились. К ним не получится найти подход настолько быстро, насколько требует ситуация, это он уже проверял несколько раз. И времени совсем мало. Осаму отошёл от платформы ближе к скамейкам, останавливаясь и рассматривая толпу внимательнее. Он сканировал взглядом девушек, на которых падал глаз, и быстро начал понимать, что среди собравшихся, кажется, никто ему не подходит. Причины разные, но итог один — Чуя к нему не вернётся. От одной этой мысли у него встал горький ком в горле и защипало глаза. Он попытался сглотнуть, но глотку сжало. Грудь сдавило, и Осаму схватился рукой за толстовку, будто вот-вот вырвет ноющее сердце. Дыхание участилось, стало поверхностным — его обуял страх, горе и паника. Если прямо сейчас не получится отыскать подходящую молоденькую суку и вскрыть ей глотку, он никогда больше не сможет даже взглянуть на своего ангела. Ангел его разлюбит. Роящиеся мысли сникли, оставив лишь эту. Карие глаза в ужасе раскрылись. Насмехающийся голос тихо повторял ему: «разлюбит», но слово будто эхом отскакивало от стен черепа, становясь всё громче. На секунду Осаму перестал дышать и с трудом сглотнул. Во рту совсем пересохло. Он не может этого допустить. В его силах не допустить. Рука сама потянулась в карман за складным ножиком, а хищный взгляд вперился в толпу. Прямо здесь завалит любого из них. Если потребует ситуация — всех перережет. А потом позовёт Чую и обрадует его шведским столом. От напряжения у него свело челюсти и явно запульсировала жилка на шее. Рука начала медленно выскальзывать из кармана, крепко обхватив металл. Глаза бешено бегали от одной мясной туши к другой. Кого же первым? — Извините, всё хорошо? Дазай вздрогнул, выдернутый из своих мыслей, и медленно повернул голову. Девушка-подросток обеспокоенно разглядывала его лицо. — Я заметила, что вы, кажется, не очень хорошо себя чувствуете, — она достала из сумки бутылку с водой и протянула ему. — Было похоже на паническую атаку. Выпьете воды? Осаму растерянно смотрел на протянутую бутылку. Вся спесь, бурлившая в нём мгновение назад, исчезла. Он выпустил нож и вынул руку из кармана, опасливо беря воду. Мерзкую сухую горечь во рту хотелось поскорее залить, поэтому он резкими движениями открыл крышку и осушил половину несколькими жадными глотками. Девушка смотрела куда-то отстранённо в сторону, выглядывая на табло свой поезд. Осаму вперился в неё взглядом, рассматривая и анализируя. Если никто до сих пор не подошёл, значит, одна. Молоденькая, щупленькая, отзывчивая. Он шумно сглотнул, отнял бутылку от рта и поджал губы. Счастливая улыбка поползла по щекам, но он постарался её сдерживать. Сама пришла. Сама к нему в руки прибежала. Сейчас главное не спугнуть. Глубокий вдох, выдох, и Дазай снова себя контролирует. Состроил болезненное лицо, закрутил крышку на бутылке и протянул девушке. — Спасибо, мне действительно в последнее время нездоровится. — Да что вы, оставьте себе. — она вытянула ладони перед собой и замахала головой. — Вам сейчас нужнее. — А вы домой собираетесь? — решил не выжидать паузу Осаму. За него говорили нетерпение и так внезапно наступивший всепоглощающий восторг. Не будь здесь людей, он бы уже ломал ей рёбра. — Да, — кивнула она. — С подружкой вот гуляли, а сейчас домой. — Не боитесь одна по вечерам ходить? — он начал прощупывать почву. — Тако́е ведь происходит. — Моя подружка тоже меня пугает, — улыбнулась девушка. — Но я не боюсь. Со мной вообще ничего не происходит. Стать жертвой маньяка — это точно не про меня. И в этот момент Осаму одной лишь силой воли сдерживал рвущуюся наружу безумную счастливую улыбку и крутящуюся на языке насмешку. Наивная молодая овечка сама прибежала в его когтистые лапы, рассказывая, что не боится волков. Ему оставалось только захлопнуть пасть. И он не собирался себе в этом отказывать. Голодно облизываясь, заведёт её вглубь тёмного леса, где разорвёт на кусочки и принесёт ему. — Какая вы смелая, — выдавил из себя радушную ухмылку Осаму. — Редко таких девушек встретишь. Овечка робко улыбнулась и, кажется, даже слегка покраснела. Всё становится настолько лёгким, что Дазай не может поверить своим глазам. — Спасибо, — пискнула она, чуть поклонившись и прикрыв рот рукой. — Сайко. Осаму улыбнулся в ответ, поклонился и представился в ответ: — Дазай. Сайко не могла сдерживать цветущую на лице улыбку, поэтому слегка прикрывалась рукой, но прищуренные глаза и розовеющие щёки её выдавали. — Скоро мой поезд придёт, давайте обменяемся LINE? — нарушила она молчание. Осаму хотел было начать отнекиваться и предложить ей прогуляться, чтобы «поболтать» ещё немного, но ничего не успел сказать, его перебил громкий женский голос из колонок на станции: «Уважаемые пассажиры, на линии возникли проблемы с подачей электроэнергии. Работы по устранению неполадок уже ведутся. Приносим свои извинения за предоставленные неудобства» Расписания поездов на всех табло сменились надписью «Движение приостановлено». Женщина продолжала повторять одно и то же, а Осаму отвернулся в сторону, прикрывая рот рукой. Оскал сам собой искривил его губы. Сегодня всё складывается как нельзя лучше. Сегодня он увидит Чую. Люди вокруг завозились, где-то в толпе послышались возмущения и поддакивания. Многие двинулись к выходу, и это был отличный шанс. — Может, дойдём до автобусной остановки? — начал Осаму. — Вряд ли они быстро исправят неполадки. — А я, честно говоря, и не знаю, где здесь остановка, — замешкалась Сайко. — Всегда на поезде отсюда ездила. — Я провожу, — улыбнулся ей он и протянул руку. — Часто на автобусах катаюсь. Девушка задумалась, высматривая на табло время. Видно, что она в сомнениях, что решается. А если не решится? Дазай сглотнул вязкую слюну. Испугался, что она может соскочить, и схватил её за руку раньше, чем успел подумать. Она подняла на него удивлённые глаза и замерла. — Здесь недалеко, — он снова натянул улыбку, пытаясь исправить ситуацию и не дать ей подумать. — Минут пятнадцать. Сайко пару секунд смотрела ему в глаза, а затем снова повернула голову к табло. Щёки её слегка порозовели, а глаза блеснули чем-то радостным. — Да, пойдёмте на остановку, — она некрепко обхватила руку Осаму в ответ и поправила чёлку. — Время уже позднее. И со стеснением улыбнулась. *** Они уже покинули станцию. На улице стемнело, и только фонарные островки освещали им дорогу. Люди вокруг, вышедшие вместе с ними, всё такие же спешные и шумные. Раздражают. Осаму продолжал держать Сайко за руку, а она о чём-то негромко ему рассказывала. Он улыбался, кивал, но не слушал. Её блеяние стало ещё одним раздражителем. Когда они вышли на улицу, шум будто в разы усилился. Так хочется закрыть уши и почувствовать мягкие ладони на своей голове. Ощутить, как острые коготки заботливо оглаживают его подбородок, надавливают, едва не вспарывая, но останавливаются за мгновение до. После аккуратно проводя костяшками рук по покрасневшим полоскам кожи. И шёпот над самым ухом: «'Саму». Осаму расплылся во влюблённой улыбке, предвкушая скорую встречу и сжимая руку Сайко чуть крепче, чтобы не сбежала. Теперь-то, когда до рая осталось совсем немного, он не позволит одной маленькой наивной овечке оборвать ему крылья побегом. Ведь он их уже чувствует. Эти белые пёрышки, которые делают его невесомым. Почти рядом. Девушка, чувствуя, что он сжимает её ладонь крепче, замолкает и поворачивает голову к нему. И дыхание вдруг сбивается. О таких влюблённых глазах она смотрела только сериалы. Ещё никто не был с ней таки́м. Никто так откровенно не обожал. Это и называют любовью с первого взгляда? Сердце у неё забилось быстрее, и она с готовностью сжала его ладонь сильнее, выдернув Осаму из его рая. — Знаете... — негромко начала она, со смущением пряча взгляд, а затем смотря ему прямо в глаза. — А вы верите в судьбу? — Судьбу? — тихо спросил Дазай, подавляя раздражение в голосе. Продолжил он уже чуть веселее, понимая, на что она намекает и иронию ситуации. — Думаю, да. Она иногда преподносит сюрпризы. У неё на тебя всегда свои планы. И ведь до последнего о них не узнаешь. — Да! Про сюрпризы — это вы верно подметили, — заулыбалась девушка, неожиданно набравшись смелости. — А в любовь с первого взгляда верите? — Любовь? И даже несмотря на то, что он сжимает ладонь глупой, без пяти минут мёртвой овечки, одно это слово рисует перед глазами его образ. И сердце болезненно ноет от разлуки, щемит где-то в груди. Вторая рука в кармане покрепче сжимает холодный металл, предвкушая плавность вскрытия. Блаженная улыбка не покидает его лица, ведь говорит он совсем не об этой тушке. — Я думаю, что любовь с первого взгляда — это и есть судьба. И встретить её можно в самых неожиданных обстоятельствах. Сайко краснеет и поджимает губы, скрывая на них своё безумное счастье. Осаму видит знакомые окрашенные фонарные столбы и оглядывается в сторону. Тёмный узкий переулок — его территория. Замечтавшись, он чуть было не пропустил его. А ведь план мог сорваться. Ему нужно взять себя в руки и наконец закончить с этим. — Сайко, нам туда, — Осаму остановился, не отпуская её руки, и махнул головой в сторону переулка. Девушка встала рядом и посмотрела в указанном направлении. Лицо её, до этого счастливое и мечтательное, исказило недоумение. Она пару секунд разглядывала поглощённый темнотой узкий проход между зданиями, и глаза её отражали всё больше неуверенности. Сайко сглотнула, неуверенно перевела взгляд на Осаму и всё же спросила: — Туда? Они уже оторвались от общей толпы, и только редкие люди проходили мимо них. Но он всё ещё не мог расправиться с ней здесь. Услышат. — Так просто быстрее идти, напрямую, — начал Дазай. — А то через сквер около получаса, не меньше. Девушка потянулась рукой к волосам, задумчиво их поправляя. Оглянулась назад, в направлении станции, потом посмотрела вперёд, на близящийся вход в сквер. На улице совсем стемнело, вот уже скоро родители начнут волноваться и названивать, а потом, чего доброго, накажут. Неизвестно, устранили ли неполадки на станции. И если нет, то от возвращения туда она только потеряет время. Но и полчаса для неё сейчас непозволительная роскошь. Сайко закусила губу и снова нашла взглядом переулок. Он, залитый мраком, показывает только самое своё начало. Неизвестно, насколько он длинный и что — или даже кто — в нём скрывается. Но Дазай ещё на станции сказал ей, что до остановки не больше пятнадцати минут, из которых они, к слову, прошли уже десять. Он же, наверное, знал, что делает. И ведь более того — она не одна! Дазай, смотрящий на неё с таким обожанием, точно защитит её от кого угодно! Тогда и бояться, получается, нечего. — А вы защитите меня, если вдруг что случится? — всё-таки не удержалась она. Слова, произнесённые им вслух, успокаивают куда больше, чем собственные мысли. — Конечно, разве можно по-другому? — улыбнулся ей Осаму. Сайко задержала взгляд на его улыбке чуть дольше. Она была не такая, как все предыдущие. Выражала какое-то туманное нетерпение. У неё пробежали мурашки. А всё-таки уже вечер, холодает. И она просто боится темноты. Всего лишь темноты. — Ну ладно, пойдём, — кивнула девушка и пошла за ним, покрепче сжимая руку. Осаму шёл впереди, утягивая её за собой. Его шаг стал неожиданно бодрым и, прямо как улыбка, нетерпеливым. А Сайко уже не стремилась идти наравне с ним, пристраиваясь чуть позади. Будто сможет отсрочить встречу с неизбежным. И чем ближе они подходили к страшащей темноте, тем сильнее она закусывала губу. От него веяло опасностью без видимых причин. И Сайко зажмурилась, когда они вошли в узкий проход и её радушно поглотила тьма. Сердце застучало. Ей захотелось разбавить гнетущую тишину. — Я сегодня ещё хотела к сестре заскочить, — сказала девушка и удивилась, как громко звучит её голос в этой мертвой тишине. — Она утром уезжает в другой город, на учёбу. Думала, попрощаться. Дазай ничего ей не ответил, продолжая молча волочить за собой. Сайко нервно смяла подол юбки, продолжая, только бы не молчать. От этого лишь страшнее. — Она недалеко от нас, семьи, живёт. Сняла квартиру на время каникул, — по спине бегают мурашки, и Сайко вздрагивает, прогоняя их. — Сказала, что неделю под одной крышей с нами она не выдержит. Забавно, да? До неё донеслось лишь дуновение воздуха. Дазай по-прежнему молчал. Замолчала и она, ощущая накатившую неловкость. В тишине они прошли ещё пару метров, прежде чем Осаму остановился и негромко сказал: — Чёрт, шнурок развязался. Его хватка на её руке ослабла, и ладонь выскользнула. Во мраке она видела только его размытый силуэт. Осаму присел перед ней, копошась со шнурками. — Там уже остановку видно, смотри. Сайко уставилась вперёд, но не возникло ни одного светлого пятнышка. А Дазай, будто кошка, видящая в ночи, указал: — Пройди вперёд меня, так видно лучше. И она, всё ещё вязнущая в неловкости и страхе, не думая ни секунды, аккуратно обошла его, прижавшись к стене, и прошла пару шагов вперёд. Ничего не поменялось. Девушка отклонилась в сторону и вытянула шею, пытаясь усмотреть хотя бы намёк на огонёк остановки. Но ничего не увидела. Осаму продолжал шуршать у неё за спиной, а она, застывшая и дезориентированная, вдруг поняла глупость ситуации. Она пыталась высмотреть свет где-нибудь за углом. Словно он маленькая точка и специально прячется от неё. Словно фонари светят не всюду, а оставляют свет в лампочке. Словно её только что обманули. Девушка ощутила нарастающую в груди тревогу, медленно, боязливо вцепилась в лямку сумки на плече. Сердце застучало сильнее прежнего, дыхание стало прерывистым. Она сглотнула вязкую слюну и снова вперилась в темноту перед собой, боясь пошевелиться. За спиной Осаму снова тихо выругался, и она больше не думала. Рванула вперёд, в непроглядную темноту. Дазай вздёрнул голову, и глаза его округлились. Убегает. Чёртова сука отрывает ему крылья. По ушам било эхо её шагов. Она не посмеет. Она не сможет. Осаму выдернул шнурок из капюшона и, сжав его в ладони, подорвался за девушкой. Его глаза налились ненавистью и животным желанием убивать. Это прибавляло сил, и он стал быстро её нагонять. Сайко, слышащая его всё ближе, не оставляла темпа. Чувствуя горячие слёзы на щеках, она с ужасом стала кричать. Рвать глотку громким визгом, желая только одного — спастись. Он озверел от её крика и в несколько широких шагов настиг, толкая со всей силы в плечо, повалил на землю. Девушка упала на спину, жадно вдохнув воздуха, и замахнулась сжатым кулаком, продолжая кричать, но промахнулась. Она разжала ладонь и отчаянно царапала ногтями, пыталась скинуть его ногами, но Осаму резким движением накинул шнурок на её шею и крепко затянул, не останавливаясь на этом. Голос у Сайко оборвался, она закряхтела, впиваясь ногтями в его руки и со всего размаху колотя его по спине коленями. Он всё сильнее тянул концы шнурка в разные стороны, терпя боль. Каждый следующий её удар был слабее предыдущего, стало тяжело давить ногтями, сил не осталось, а из глотки стали доноситься булькающие хрипы. Она чувствовала животный страх и давление в голове. В оставшиеся секунды, перед тем, как силы сопротивляться исчезнут, она в последний раз впилась ногтями в предплечья, ощущая, но уже не осознавая, как на пальцы брызнуло что-то тёплое. Последний её крик стал тихим хрипом. Ноги и руки опали, а глаза закатились под веки. Всё снова стихло. Дазай замер, не ослабляя натяжения. Глубокие его вдохи разбавляли тишину и возвращали в реальность. Всё кончилось. Он медленно выпустил шнурок из рук, и тот упал на асфальт тонкой тряпочкой. Осаму, тяжело дыша, сел прямо на её безвольные бёдра, не отрывая взгляда от лица. Луна вышла из-за облаков, и теперь размытый силуэт обрёл чёткость. Она не дышала и не двигалась. Всё точно кончилось. *** Волочить мёртвое тело по улицам города — не самая лучшая идея. Он затащил её в самую глубь тёмного переулка, о котором, казалось, знали только крысы. С фонариком он сидел над нагим телом, примеряясь, с чего бы начать. В свете блестел занесённый над девушкой нож. Сегодня Осаму держал его как никогда уверенно и победоносно. Рука, не дрогнув, повела лезвие по центру грудной клетки. Кожа под ним легко расходилась в стороны, хлынула кровь, стекая по рёбрам вниз. Тёмная, густая, уже начала сворачиваться. Он навёл свет на её лицо: его стараниями капилляры и венки на лице лопнули, страшно затемнив кожу. На шее яркая сине-фиолетовая полоса — след от шнурка. Веки Осаму опустил ей почти сразу, чтобы не смотрела своими пустыми глазами. Овечка заставила его поволноваться. Но это ничего. Сколько ещё таких овечек он порежет на лоскуты. Вернулся к разрезу. Кожа, уже не такая эластичная, некрасиво тянулась в стороны под весом груди, и аккуратный разрез стал безобразной дырой. Лезвие заскользило ещё ниже, ширя дыру, останавливаясь у пупка. Сейчас самое главное не в брюхе. Дазай срезал лоскуты кожи и мяса. Те с противным шлепком упали по обе стороны на асфальт. А ему открыли вид на клетку с золотом. Там, за костяными прутьями, боязливо прячется его главный трофей. Его главное подношение. У него не было времени ломать рёбра — слишком долго. Он ухватился за нож покрепче, направил фонарь прямо в центр груди и, найдя хрящи, держащиеся за грудину, прошёлся по ним на пробу несколько раз. Лезвие входит с трудом. При каждом движении хрящи хрустят и чавкают, сопротивляясь. Но Осаму не из робкого десятка. Сейчас его ничто не остановит. Немного усилий, первый, второй, третий, и вот, рёбра с сухим хрустом валятся в сторону на кровавое мясо. Клетка распахнулась, и Дазай направил свет внутрь. И наконец показалось оно — сердце. Тёмное, темнее вишни, налитое кровью и слегка потерявшее тонус. Но красивое и такое желанное. Он потянулся за лежащим в стороне шнурком, взял фонарик в зубы и пригнулся ближе к остывающему телу. Закатал рукава до локтя, отряхнул руки от пыли и просунул ладонь внутрь. Артерия и аорта такие же темные, как и сердце, крупные, хранят в себе столько любимого Чуей сока. Он аккуратно перевязал их чуть выше сердца, затягивая узелки, и снова взялся за нож. Приподнимая растёкшееся по полости сердце, он медленно перерезал сосуды, высвобождая трофей из их пут. Плотное, с переливающейся внутри кровавой жидкостью, наконец в его ладони. Он не верил своему счастью. Хотелось обустроить всё красиво перед тем, как звать его. Но, разглядывая своё подношение, Дазай совсем забылся, и когда по его плечам до локтей заскользили мягкие ладони с коготками, он вздрогнул, глаза широко распахнулись. Но эта плавность и аккуратность читалась в каждом движении, он сразу же узнал и не смог сдержать рвущуюся наружу счастливую улыбку. Не получилось скрыть и радостно забившееся сердце. Осаму подтянул ладонь с окровавленным сердцем ближе к себе, пока не поворачивая головы. Возле его уха Чуя шумно вдохнул. Дазай почувствовал своей спиной крепкую грудь, опирающуюся на него, дыхание на своей коже, и по рукам побежали мурашки. Вдох получился рваным, взволнованным. Когтистые пальцы неторопливо вынули фонарик из его рта и отложили в сторону, так, что противоположная стена приобрела цвет и чёткость. — Ты такой молодец, — прошептал Чуя на ухо. — Я знал, что ты обязательно справишься. Длинный тонкий язык скользнул по его щеке, вгоняя в краску. Внутри у Дазая поднимается огромная жаркая волна. Он одёргивает себя, когда нестерпимо хочется повернуться, ведь разрешения ещё не давали. — Девчонка молодая, пахнет вкусно, — тёплые мягкие губы касаются его щеки, и Осаму шумно сглатывает, не зная, куда деть бегающий от нетерпения взгляд. — Ты умничка, 'Саму. Самый лучший. И его собственное сердце заходится частыми ударами. Руки мелко подрагивают, а лицо расцветает розой, не пряча счастливой смущённой улыбки. Он так долго ждал своего ангела, молил о прощении, что внезапное возвращение окатило его лавиной, подняло все эмоции внутри и разом заставляет проживать. Его похвала и вовсе бросает Осаму в жар, пробуждает в нём животную жажду. Осаму влюбляется всё сильнее, переполняя собственный эмоциональный сосуд. Чуя снова мягко, неторопливо касается губами щеки, вплетая коготки в его волосы, чуть царапая кожу. Но Дазай плавится. Его ресницы трепещут, а дыхание, частое и прерывистое, вот-вот собьётся совсем. Чуя протягивает вторую руку, скользя по горячей коже Осаму, и вальяжно протыкает сердце на ладони всеми пятью коготками, поднося к себе. Из проколов в сердце сочится кровь, капая Дазаю на ладонь, а после тёмной дорожкой поднимается до плеча, где Чуя устроил голову. У самого уха Осаму слышит влажный, хрустящий укус и чувствует, как кровь пропитывает рукав на плече и капли катятся по руке. Чуя жуёт медленно, смакуя и наслаждаясь. Движется чуть вперёд и поворачивает голову Дазая, чтобы он смотрел. И Осаму, сгорающий в своих чувствах, вперился в своего ангела жадными блестящими глазами, не отводя взгляда. Забывая, как дышать. Рот Чуи обрамлен неаккуратной широкой тёмно-красной каймой, по подбородку текут кровавые капельки, а губы растягиваются в улыбке. Осаму снова понимает, как сильно влюблён, как не хочет потерять, как он прекрасен. Невероятный ангел. А Чуя смотрит на него с интересом и любопытством, подмечая каждый его прерывистый вдох и громкое сглатывание. Каждый замерший восхищённый взгляд и учащённое сердцебиение. Его куколка столь прекрасна в своей наивности и раболепии, что даже у демона Вельзевула просыпается желание поощрить (как будто Осаму мало позволения наблюдать). — Хочешь? — лукаво спрашивает Чуя, кивая на сердце в своей руке. Дазай переводит взгляд с лица на ладонь и глупо, в непонимании хлопает глазами. Он хочет чего угодно, связанного с ним. Его сделает счастливым одно тихое «'Саму», не говоря уже о чём-то большем. Но всё же произносит: — Что? Чуя игриво щурит глаза, длинным языком подбирая капельки со своего подбородка. Сердце в ладони продолжает кровоточить, оставляя под собой тёмные следы. — Кусочек, — он снова кивает на свою ладонь. — Я поделюсь. Осаму замирает, робеет. Щёки его краснеют всё больше. Он не знает, куда деть смущённый взгляд. Чуя предложил ему вкусить своё лакомство. Это значит больше, чем шёпот по ночам, больше, чем ласковые коготки на подбородке, больше, чем «Ты умничка, 'Саму». — Я не знаю. Если вы скажете, то я конечно... — Дазаю так льстило, что он, ангел, снова выбрал его, что так трепетно и любовно к нему относится. Но было бы огромной наглостью бросаться на предложенное. Чуя ухмыльнулся и неторопливо сел перед ним, едва не сложив ноги на остывающее рядом тело девушки. Осаму сглотнул вязкую слюну и невольно задержал дыхание. Так близко. Чуя придвинулся и поднял ладонь с сердцем на уровень его лица. Дазай бегал взглядом от мёрзлых глаз до окровавленного подношения, безрезультатно силясь скрыть смущение и нервозность. Ангел положил вторую руку на его щёку, скользя по уху и дальше, останавливаясь на затылке. Он мягко, но уверенно надавил, и Осаму, подчиняясь, наклонил голову вперёд, почти касаясь губами сердца. — Давай же, — прошептал Чуя и столкнул Осаму с подношением. Дазай неуверенно открыл рот, прижимаясь губами к сердцу, и перевёл взгляд на Чую. Тот улыбнулся и кивнул. Тогда Осаму впивается зубами в плоть, прикладывая усилия, чтобы прокусить упругую ткань. Она чуть пружинит под зубами, поддаваясь не сразу. С трудом отрывает. Звук рвущихся волокон бьёт по ушам. Небольшой тёплый кусочек на языке отдаёт металлом и солью. Жуётся тяжело и неприятно. Скользкий кровянистый вкус со слюной оседает в глотке, и Осаму хочет выплюнуть, но этот ласковый взгляд, направленный на него, гасит мысли, и он продолжает раскусывать сырые волокна. — Глотай, — шепчет Чуя. И Дазай, борясь с рвотным позывом, проглатывает кусочек и улыбается Чуе. По лицу и вокруг губ тоже было измазано кровью. Во рту осело железо. — Теперь мы похожи, — говорит ему ангел и на несколько секунд припадает к его губам. Осаму кажется, что у него остановилось сердце. Он сделает для Чуи всё. Он больше не боится. Его не поймают.