Там, где океан встречает звезды

Апрель пришёл в Нью-Йорк с затяжными дождями. Вода барабанила по карнизам их бруклинской квартиры настойчиво и монотонно, словно отбивая какой-то бесконечный ритм, стекала по стёклам мутными ручьями, и город за окнами казался размытой акварелью — серой, влажной, немного печальной, лишённой чётких границ. Но внутри, на пятом этаже, было сухо и тепло — их собственный маленький островок света и уюта, отгороженный от непогоды тонкими, но надёжными стенами. Уилл сидел за своим письменным столом, склонившись над чертежами так низко, что тёмные пряди волос почти касались ватмана: курсовая по истории городского планирования требовала финальных правок, выверенных до миллиметра. Рядом, на краю стола, стояла чашка с остывшим кофе, которую он то и дело подносил к губам по привычке, машинально, даже не замечая, что напиток давно потерял свой вкус и аромат, превратившись в горьковатую, комнатной температуры, жидкость. Майк в такие вечера обычно располагался на диване, вытянув длинные ноги и устроив ноутбук на коленях поверх пледа. Он правил статьи для университетской газеты, иногда отвлекаясь на сообщения от Дастина, который присылал бесконечные мемы и жаловался на слишком жаркую погоду в Индиане. «У вас там хоть дожди, а у нас тут пустыня», — писал Дастин, и Майк усмехался, глядя на промокшие улицы Бруклина, где в лужах отражались размытые огни фонарей. Их разговоры в те дни часто сворачивали на одно и то же. На июль. На дом у океана. — Как думаешь, там правда так красиво, как на фото? — спрашивал Майк, откладывая ноутбук в сторону и переворачиваясь на животе, чтобы смотреть на Уилла. Свет настольной лампы на его стороне комнаты выхватывал из полумрака изгиб его шеи и блеск внимательных серых глаз. Уилл поднимал голову от чертежей и смотрел на него через комнату — сквозь разделявшее их пространство, наполненное тёплым, чуть желтоватым светом. В глазах Майка горело то самое нетерпение, которое появилось ещё в марте и с каждым днём только усиливалось, разрастаясь в груди, как обещание скорого лета. — Лукас говорил, дом прямо на дюне, — отвечал Уилл спокойно, откладывая карандаш. — Из окон видно океан. — Представляешь, просыпаться и сразу видеть воду? — Майк мечтательно закатывал глаза, утыкаясь подбородком в сложенные руки. — И никаких лекций, никаких дедлайнов, только волны и солнце. — И комары, — добавлял Уилл с лёгкой усмешкой, и в тусклом свете лампы блеснула его редкая, тёплая улыбка. Майк, не задумываясь, схватил подушку и запустил в него, и Уилл поймал её, даже не глядя, — просто рефлекс, отточенный годами. *** Май был другим. Дожди кончились, и город налился зеленью — деревья в парках распустились быстро, будто торопились наверстать упущенное за холодную весну, выбрасывая навстречу солнцу липкие, ярко-изумрудные листья. Уилл подрабатывал в архитектурном бюро — чертил планы, выверял размеры, сидел до позднего вечера в офисе, который пах свежей краской и кофе из автомата, возвращаясь домой, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в акварельные оттенки розового и сиреневого. Майк взял дополнительные смены в книжном магазине в Сохо — не потому, что деньги были нужны срочно, а потому, что хотелось отложить побольше. На всякий случай. Чтобы в июле ни о чём не думать, ни в чём себе не отказывать, чувствовать себя свободным и щедрым. — У нас же всё оплачено, — сказал как-то Уилл, заметив, что Майк вернулся домой заполночь, уставший и довольный одновременно. Он стоял в дверях спальни, освещённый уличным фонарём из окна, и его силуэт казался почти нереальным. — Лукас говорил, дом уже забронирован. — Я знаю, — Майк стянул через голову футболку, бросил её на спинку стула, и в комнате запахло тёплой кожей, усталостью и чем-то родным, и рухнул на кровать рядом с Уиллом, который уже читал, оперевшись спиной о подушки. Пружины матраса мягко скрипнули, принимая его вес. — Но я хочу купить что-нибудь там. Ну, знаешь. Угостить всех ужином. Или ещё что. Чтобы чувствовать себя взрослым. Уилл отложил книгу, посмотрел на него сверху вниз. Майк лежал на спине, раскинув руки, и его волосы разметались по подушке чёрными завитками — влажными после душа, пахнущими мятным шампунем. В мягком свете настольной лампы он выглядел почти мальчишеским — расслабленным, открытым, уязвимым. Но Уилл знал, сколько в нём сейчас упрямства и желания доказать самому себе, что он справляется, что они оба справляются. — Ты и так взрослый, — сказал Уилл, и в его голосе не было снисхождения, только простая, спокойная констатация факта. Он провёл пальцами по плечу Майка, ощущая подушечками тепло его кожи, рельеф мышц под ней, и это прикосновение было одновременно успокаивающим и электризующим. — Но идея с ужином хорошая. Майк повернул голову, улыбнулся ему той улыбкой, от которой у Уилла всегда что-то сжималось в груди — счастливой, немного озорной, полной предвкушения и безграничного доверия. — Значит, договорились. *** Июнь пришёл неожиданно. Однажды утром Уилл открыл окно и понял, что воздух стал другим — плотным, тёплым, с тем самым предвкушением лета, которое помнилось по детству в Хоукинсе: запах нагретого асфальта, зелени и далёкой грозы. Майк всё ещё спал, свернувшись клубком под простынёй, его обнажённое плечо мерно поднималось и опускалось, и Уилл задержался на пороге, просто глядя на него, впитывая эту картину, чтобы сохранить в памяти надолго. Три месяца прошли. Быстро и медленно одновременно. Быстро — потому что работа, учёба, смены, вечера, когда они засыпали, прижавшись друг к другу, даже не успев обменяться парой фраз, проваливаясь в сон под мерный гул города за окном. Медленно — потому что каждый день ожидание висело в воздухе, как тот самый запах лета, который ещё не наступил, но уже обещал себя, щекотал ноздри, заставлял сердце биться чаще при одном только упоминании слова «океан». В середине июня пришло сообщение от Лукаса. *Лукас* Смотрите, что нашёл. К сообщению прилагался файл — подробный, с любовью составленный документ. Там были координаты дома, скриншоты с картами, где было отмечено всё: ближайший продуктовый магазин (пятнадцать минут на машине по живописной дороге вдоль побережья), лучший пляж (пять минут пешком по деревянному настилу, который, судя по фото, вился среди высоких прибрежных трав), тропа, ведущая к смотровой площадке на скалах (полчаса спокойным шагом под крики чаек). Даже погода — Лукас приложил графики средних температур за прошлые годы, отметив, что в июле вода прогревается до двадцати двух градусов, а воздух держится в районе двадцати шести — двадцати восьми, идеально для пляжа. «Этот идиот всё просчитал до миллиметра», — прокомментировала Макс в общем чате, и Лукас обиженно ответил что-то про «заботу о комфорте близких». Майк читал сообщение, лёжа на животе, и его пятки взлетали вверх и опускались обратно на матрас в нетерпеливом ритме, заставляя простыню сбиваться в складки. — У них там даже гриль есть, — сказал он, не скрывая восторга. Голос его звучал приглушённо, потому что лицо было наполовину утоплено в подушку. — Ты умеешь пользоваться грилем? — спросил Уилл, не поднимая головы от своего списка дел, которые нужно было закрыть перед отъездом. Он водил ручкой по бумаге, вычёркивая одно дело за другим, и в комнате было слышно только это лёгкое поскрипывание стержня и дыхание Майка. — Я научусь, — уверенно заявил Майк. — Как это вообще сложно? Кнопку нажал, мясо положил. Уилл наконец посмотрел на него. Один долгий, спокойный взгляд — и Майк смущённо замолчал, чувствуя себя уличенным в излишней самоуверенности. В этом взгляде Уилла было всё: и любовь, и насмешка, и знание всех Майкиных слабостей. — Я помню, как ты в прошлом году сковороду спалил, — спокойно сказал Уилл. — Это была антипригарная! — возмутился Майк, приподнимаясь на локтях, отчего волосы упали ему на лоб. — Я не виноват, что она оказалась… ну, не совсем антипригарной. Уилл ничего не ответил, только покачал головой, но в уголках его губ затаилась улыбка — тёплая, ласковая, предназначенная только для них двоих. *** Последние четыре дня перед отъездом тянулись медленно, как карамель, — каждый час казался растянутым, наполненным предвкушением и той сладкой, щемящей тоской, которая всегда приходит перед чем-то долгожданным. Чемоданы стояли в углу спальни раскрытые, но почти пустые, как распахнутые рты, ожидающие наполнения. Уилл, подчиняясь своей привычке к порядку, решил собирать вещи заранее, чтобы в последний момент не суетиться, чтобы всё было продумано, взвешено и разложено по своим местам. Майк же… Майк был в своей стихии. Он лежал поперёк кровати, подложив руки под голову, и смотрел в потолок, пока Уилл аккуратно раскладывал их общие вещи по сумкам. Футболки стопками — сначала Уилла, потом Майка. Шорты. Плавки. Лёгкие льняные рубашки, которые Уилл купил на прошлой неделе, потому что «на побережье будет влажно, нужно дышащее». Майк наблюдал за движениями его рук — спокойными, уверенными, экономными — и в этом ритме было что-то гипнотическое. — Ты как муравей, — сказал Майк, наблюдая за тем, как Уилл складывает носки по два и сворачивает их в аккуратные рулончики. Его голос был ленивым, чуть сонным, и весь он был расслаблен, как кот на солнце. — Это называется организованность, — ответил Уилл, не оборачиваясь. — В отличие от некоторых, я не хочу искать вторую сандалию в последний момент. — У меня отличная система! — возразил Майк, потягиваясь так, что хрустнули позвонки. — Я кладу всё в одну кучу, а потом в нужный момент достаю. — И в нужный момент выясняется, что куча состоит из трёх футболок и одной штанины от джинсов. Майк фыркнул, но спорить не стал. Ему слишком нравилось смотреть, как Уилл двигается по комнате — уверенно, плавно, с той спокойной сосредоточенностью, которая завораживала его. Лунный свет, пробивающийся сквозь неплотно задёрнутые шторы, ложился на плечи Уилла серебристыми полосами, превращая его в фигуру из старой, немного размытой фотографии. Он ступал босиком по тёплому полу, и при каждом шаге мышцы на его ногах перекатывались под кожей. Майк смотрел на него не отрываясь, и время вокруг, казалось, замедлило свой бег. На Уилле была только старая футболка с почти стёршимся принтом — Майк когда-то купил её на концерте, куда они ходили вместе, и она стала общей, переходя от одного к другому в зависимости от того, кто просыпался раньше и хватался за первое попавшееся. Футболка была слишком широкой в плечах, и когда Уилл наклонялся над сумкой, ткань сползала, открывая ложбинку между лопатками — ту самую, где кожа была особенно тонкой и гладкой. Майк смотрел на эту полоску кожи, на то, как двигаются мышцы под ней, на то, как лунный свет стекает по изгибам позвоночника, и его мысли, ещё минуту назад занятые предвкушением океана и песка, свернули в совсем другое русло, становясь вязкими и тягучими, как мёд. Уилл что-то говорил про солнцезащитный крем — кажется, интересовался, положили ли они тот, с высокой степенью защиты, который посоветовал дерматолог на прошлом осмотре. Его голос звучал ровно и спокойно, перечисляя пункты мысленного списка. Майк не слушал. Он всё так же смотрел, не отрываясь, скользя взглядом по линии плеч, по тому, как футболка облегает спину, по тёмным волосам, падающим на лоб. В комнате повисла тишина, которую Уилл наконец заметил — ту самую, полную, звонкую тишину, когда один человек смотрит на другого так, что это чувствуется кожей. Он обернулся. Майк лежал на кровати, подперев голову рукой, и его взгляд — тёмный, внимательный, полный какой-то почти осязаемой теплоты, от которой в воздухе, казалось, возникало напряжение, — был устремлён прямо на него. — В чем дело? — спросил Уилл, приподнимая бровь. В его голосе не было тревоги, только спокойное любопытство и лёгкая насмешка — он уже догадывался, о чём Майк думает, потому что чувствовал этот взгляд кожей затылка, но хотел услышать это вслух, хотел увидеть, как Майк будет подбирать слова. Майк помолчал секунду, глядя на него снизу вверх, а потом выдохнул — медленно, словно выпуская пар: — Мне будет тяжело. Уилл замер с очередной стопкой футболок в руках. Складки ткани замерли между его пальцев. — В каком смысле? — В прямом, — Майк сел на кровати, поджав под себя ноги, и простыня смялась под ним. Его щёки чуть порозовели, но голос звучал ровно, почти серьёзно, хотя в глубине глаз уже плясали озорные искры. — Целый месяц. В доме, полном людей. Лукас и Макс — они же теперь… ну, семья. И Дастин. И Джейн. Я не смогу… — он запнулся, провёл рукой по волосам, взлохмачивая их ещё больше, и этот жест был таким родным, таким Майкиным, — не смогу просто взять и… ну, ты понимаешь. Уилл опустил футболки обратно в сумку и повернулся к Майку лицом. Его бровь всё ещё была приподнята, но в глазах уже зажглись искорки — те самые, которые появлялись, когда он находил Майка забавным, но не хотел показывать это слишком явно, бережно храня этот момент для себя. — Ты о чём? — спросил Уилл, и его голос был подчёркнуто спокойным, почти равнодушным, но Майк знал этот тон. Это был тон, которым Уилл выманивал его на откровенность, делая вид, что не понимает, о чём речь, продлевая удовольствие от этого разговора. Майк закатил глаза, но в этом жесте не было раздражения — только наигранное страдание. — Не прикидывайся. Ты отлично понял. Месяц без секса, Уилл. Месяц. В доме, где в любой момент кто-то может войти на кухню или выйти на террасу. Где стены, наверное, картонные, потому что это же арендный дом, их всегда строят из говна и палок. Я не выдержу. — Ты драматизируешь, — спокойно заметил Уилл, скрещивая руки на груди. Он опёрся плечом о шкаф, наблюдая за Майком с видом человека, который смотрит захватывающий спектакль. — Ни капли! — Майк вскочил с кровати, прошёлся по комнате, размахивая руками. Его босые ступни бесшумно ступали по деревянному полу. — Ты только представь: океан, закаты, ты в этих своих льняных рубашках, которые я уже ненавижу, потому что они слишком много скрывают, и всё это — без возможности даже прикоснуться к тебе нормально. Это пытка. Это жестокое и нечеловеческое наказание. Уилл наблюдал за его метаниями с тем видом спокойного удовлетворения, с которым смотрят на разбушевавшегося котёнка — забавно, но опасно подходить близко, если не хочешь быть исцарапанным. Лунный свет скользил по фигуре Майка, подчёркивая резкость его движений, взъерошенность волос, блеск глаз. — И что ты предлагаешь? — спросил Уилл. — Отменить поездку? — Нет! — Майк остановился, развернулся к нему. В тишине комнаты его голос прозвучал особенно звонко. — Я предлагаю наверстать упущенное. Пока есть возможность. И он шагнул к Уиллу. Не дожидаясь реакции, Майк схватил его за запястья и потянул за собой — к кровати. Пальцы Майка сомкнулись на тонких костях запястий, чувствуя биение пульса под кожей. Уилл позволил увлечь себя, ощущая, как Майк тянет его вниз, и они оба падают на покрывало — Майк на спину, Уилл сверху, нависая над ним, упираясь ладонями по обе стороны от его головы. Майк смотрел на него снизу вверх, чуть запыхавшийся от собственной решительности. Его серые глаза в лунном свете казались почти чёрными — глубокими, бездонными, отражающими только тени и блики, а губы приоткрылись в предвкушении, чуть влажные, чуть припухшие. — Ну? — выдохнул он, и в этом коротком слове было всё — и вызов, и мольба, и уверенность, что Уилл не откажет, и трепет перед тем, что сейчас будет. Уилл медленно улыбнулся — той улыбкой, от которой у Майка всегда перехватывало дыхание. В ней было спокойствие, уверенность и то самое обещание, которое заставляло Майка забывать обо всём на свете. Улыбка эта была медленной, как таяние мёда, и она меняла всё лицо Уилла, делая его одновременно мягче и опаснее. — Ты такой нетерпеливый, — сказал Уилл, и его голос, низкий и тягучий, вибрацией отозвался где-то глубоко внутри Майка, заставляя мурашки побежать по позвоночнику. Он не спешил. Вместо этого он наклонился — медленно, бесконечно медленно, позволяя Майку чувствовать каждое мгновение этого движения, каждую миллисекунду нарастающего напряжения. Их лица сближались: сначала Майк почувствовал дыхание Уилла на своих губах — тёплое, с горьковатым привкусом остывшего кофе, потом тепло его кожи, ставшее почти осязаемым. Их губы почти соприкоснулись, когда Уилл остановился, глядя в глаза Майку с расстояния в один прерывистый вдох, наслаждаясь тем, как Майк замер в ожидании. — Сними футболку, — прошептал Майк, и его голос дрогнул, сорвался на полувздохе. Уилл выпрямился, всё ещё сидя на Майке верхом, и посмотрел на него сверху вниз. В этом взгляде было столько спокойной власти, что Майк замер, даже дышать перестал, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. А потом Уилл потянулся к подолу своей футболки. Он снимал её медленно. Намеренно медленно. Сначала ткань поползла вверх, открывая полоску кожи на животе — гладкую, загоревшую даже в начале лета, с едва заметной дорожкой тёмных волос, уходящей ниже пояса шорт. Потом выше, к груди, и лунный свет скользнул по рельефу мышц — не нарочито рельефных, но чётких, выточенных ежедневными прогулками по городу и тихими вечерами, когда они вдвоём выбирались в спортзал при университете. Свет пробежал по тёмным дорожкам волос, по ключицам, которые Майк так любил целовать, по родинке чуть левее центра груди, которую знал на ощупь с закрытыми глазами. Уилл перехватил ткань одной рукой, стягивая её через голову, и в этом движении было что-то нарочито плавное, почти танцующее — каждый мускул играл под кожей, каждое движение было рассчитано на то, чтобы Майк смотрел. И не мог отвести взгляд. Когда футболка упала на пол с едва слышным шорохом, Уилл остался сидеть на нём — обнажённый по пояс, залитый серебристым светом, с тёмными волосами, рассыпавшимися по лбу, и с этим выражением лица, от которого у Майка внутри всё переворачивалось. В полумраке комнаты он казался фигурой из какого-то древнего мифа — прекрасной, немного пугающей в своей отстранённой красоте, недосягаемой, но в то же время такой близкой, что Майк чувствовал жар его кожи даже сквозь ткань собственной футболки. — Ты… — выдохнул Майк, и его голос сел, превратившись в хриплый шёпот. — Ты специально так медленно? Уилл наклонил голову, и в уголках его губ заиграла лёгкая усмешка — та самая, от которой у Майка подкашивались колени, даже когда он лежал. — А ты заметил? Майк не успел ответить. Уилл наклонился, сокращая расстояние, и их губы встретились — жадно, глубоко, так, будто три месяца ожидания сконцентрировались в этом одном поцелуе. Уилл целовал его уверенно, властно, его язык скользнул в рот Майка, и тот выгнулся навстречу, пальцами вцепляясь в плечи Уилла, царапая кожу, притягивая ближе, ещё ближе, чувствуя, как мышцы под его пальцами напрягаются и расслабляются в ответ на каждое движение. Одна рука Уилла скользнула в волосы Майка, пальцы сжались в тёмных прядях, слегка оттягивая, заставляя Майка запрокинуть голову и открыться ещё больше. Майк застонал — тихо, сбивчиво, чувствуя, как Уилл углубляет поцелуй, как его другая рука скользит по боку, спускается к талии, пальцами нащупывает край его футболки, но не торопится снимать, только дразнит — проводит по коже под тканью, оставляя за собой дорожку мурашек, медленно, едва касаясь, заставляя Майка изгибаться в поисках большего прикосновения. Майк рвано выдохнул Уиллу в губы. — Уилл… — Мм? — отозвался тот, не отстраняясь, только чуть смещая угол, чтобы поцелуй стал ещё глубже, чтобы языки встретились в медленном, влажном танце. Рука Майка скользнула по спине Уилла, пальцы вжались в лопатки, ногти оставили едва заметные полумесяцы на коже. Он чувствовал, как Уилл медленно опускается на него всем телом, прижимая к матрасу, и от этого веса — реального, плотного, тёплого — от этого тепла, от того, как Уилл целовал его — требовательно, но не грубо, контролируя каждое движение, заставляя Майка подчиняться этому ритму, — у Майка темнело в глазах, и весь мир сузился до губ на его губах, до рук в его волосах, до сердца, бьющегося где-то совсем рядом. Он уже не думал ни о сумках, ни о футболках, ни о списках. Он думал только о том, как губы Уилла спускаются к его скуле, к уголку губ, снова возвращаются — медленно, мучительно, заставляя его забыть, как дышать, заставляя каждый вдох превращаться в прерывистый стон. Уилл оторвался от его губ ровно на секунду — чтобы посмотреть. Глаза в глаза. Серое в карие. В этом взгляде было столько всего, что Майк не смог бы назвать это, одним словом. Обещание. Власть. Нежность. И что-то ещё — глубокое, тёмное, что всегда жило между ними и что не нужно было объяснять словами. В карих глазах Уилла плясали отблески лунного света, и в них можно было утонуть, как в той самой океанской воде, которую они так ждали. — У нас ещё четыре дня, — сказал Уилл, и его голос звучал низко, почти хрипло, срываясь на шёпот. Майк кивнул, не в силах вымолвить ни слова, только провёл кончиком языка по пересохшим губам. Уилл наклонился снова, и их губы сомкнулись в поцелуе — на этот раз медленном, тягучем, таком, от которого хотелось раствориться, потерять счёт времени, забыть, где заканчивается его тело и начинается тело Уилла. И когда Майк уже чувствовал, как реальность начинает таять, превращаясь только в тепло тела над ним, в запах сандала и морской соли — тот самый запах, который всегда оставался на подушках после Уилла, — в пальцы, переплетённые с его пальцами, прижатые к подушке рядом с его головой, в учащённое дыхание, смешивающееся в одно… В комнате было тихо. Луна светила в окно, заливая их серебром, и тени от веток деревьев плясали на противоположной стене, как в забытом кино. Где-то внизу, в городе, проехала машина, и свет её фар на мгновение скользнул по потолку и погас. Сумки остались стоять в углу, наполовину пустые, дожидаясь утра, когда всё это будет продолжено или, может быть, начнётся заново. А поцелуй всё длился.