Исповедь

             Студия была темным, почти интимным пространством, где каждый шорох казался оглушительным. Два кресла из дорогой кожи, небольшой столик с графином воды и стаканами — вот и весь антураж, выхваченный из бархатной темноты мощными софтбоксами.       Этери Георгиевна сидела, спина прямая, будто у нее внутри стальной стержень. Она была одета в строгий черный брючный костюм, который, несмотря на всю свою простоту, сидел на ней идеально, подчеркивая ее тонкую, но сильную фигуру. Волосы, как всегда, уложены в сложную, но при этом естественную прическу, а взгляд, который знал весь мир фигурного катания, сейчас был направлен куда-то поверх камер, словно она заранее обдумывала свои действия.       Журналист, опытный, с сединой на висках, едва заметно кивнул, показывая, что запись началась.       Красный огонек загорелся на камере.       — Этери Георгиевна, — его голос был мягким, почти вкрадчивым, чтобы не спугнуть ее. — Спасибо, что согласились на этот разговор. Мы понимаем, как вам сложно выходить из привычной среды катка в студию. Вы ведь почти три года избегали таких больших, неформатных интервью.       Этери чуть наклонила голову, словно прислушиваясь к своим внутренним ощущениям.       — Мне все таки комфортнее на льду, — наконец произнесла она. Голос был ровным, с той легкой хрипотцой, которую знали по многочисленным трансляциям. — И формулируйте по-другому – я не избегала, а не хотела открываться публике, ведь каждое моё слово переворачивают задом наперед, — она сделала едва заметный жест рукой. — Здесь слишком много неопределенности. И слов. Я не люблю говорить, я люблю делать. Мои спортсменки говорят за меня своими программами.       — Но сегодня мы все-таки постараемся поговорить. И начать, пожалуй, стоит с нынешней ситуации. «Хрустальный» стал настоящей кузницей чемпионок. Ваши девочки, кажется, оккупировали весь пьедестал, выигрывая практически все, что можно. Вы ощущаете себя на пике? На вершине мира фигурного катания?       Этери Георгиевна медленно перевела взгляд на журналиста. В ее глазах не было ни триумфа, ни самодовольства, только привычная строгость и легкая ирония.       — На вершине, — она произнесла это слово с каким-то специфическим оттенком. — На вершине держаться довольно тяжело. Здесь самое сложное – не поймать звезду. Никто знает при каких обстоятельствах ты окажешься на дне. Как только спортсмен сходит с подиума, медаль остается в прошлом. Через час она уже ничто. На следующий день ты выходишь на лед, и ты снова никто. Надо доказывать все заново. Каждый день. С нуля. Это не пик. Это рутина. Тяжелая, изматывающая, ежедневная рутина, которая никогда не заканчивается. Мы никогда не останавливаемся. Если остановишься ты, тебя обгонят.       Журналист кивнул, явно уловив ее посыл.       — И эта рутина, она поглощает вас целиком? Есть ли место личной жизни, отдыху, каким-то простым радостям, о которых мечтает любой человек?       Этери Георгиевна позволила себе чуть улыбнуться, но улыбка была скорее горькой.       — Моя личная жизнь – это каток, — она пожала плечами. — Мой отдых – это когда я на секунду могу позволить себе выдохнуть после удачного проката. И то, ненадолго. Место радости... Моя радость – это чистые прокаты моих девочек. Или когда они наконец-то осваивают какой-то сложный элемент, над которым бились месяцами. Это маленькие победы, которые складываются в общую картину. Большего мне не надо. Я привыкла к такой жизни. Это мой выбор.       — Вы часто говорите о дисциплине, о характере спортсмена, о необходимости работать через «не могу». У вас даже есть фирменная фраза «Дисциплина определяет результат». Но ведь это невероятно тяжело, особенно для совсем юных девочек. Неужели они никогда не бунтуют? Не говорят «я устала»?       — Говорят, — сухо ответила Этери. — Иногда. И тогда им нужно объяснять. И не всегда ласково. Объяснять, зачем они сюда пришли. Зачем они отдают себя этому спорту. Объяснять, что на Олимпиаде никто не будет спрашивать, устала ты или нет. Там есть только ты и лед. И ты должна быть лучшей. Я не могу позволить себе быть мягкой, когда речь идет о мечте. Их мечте, которая становится и моей мечтой. Мягкость на льду – это преступление, это кража у них самих их же будущего.       — У них бывают срывы? Как вы справляетесь с растущими организмами? Все таки переходный возраст дает о себе знать?       — Определенно, но я не собираюсь быть снисходительной из-за их гормонов.       Они говорили еще минут пятнадцать о квадах, о новом поколении фигуристок, о том, как меняется фигурное катание, усложняясь с каждым годом. Этери отвечала развернуто, но в рамках своей привычной «брони». Она была тренером-стратегом, жестким руководителем, человеком, который точно знал, чего хочет и как этого добиться. В каждом ее слове чувствовалась несгибаемая воля и безграничная преданность делу.       Журналист сделал паузу, переложил карточки на столе. Наступила та самая, особенная тишина, когда все понимают, что главное еще впереди. Воздух в студии, казалось, стал тяжелее, гуще.       — Этери Георгиевна… Мы не можем обойти стороной тему, которая волновала и до сих пор волнует многих. Тем более, сейчас, когда, можно сказать, история сделала круг.       Этери перестала покачивать ногой. Движение было едва заметным, но оно говорило о мгновенном напряжении. Она медленно, очень медленно перевела взгляд на ведущего, и в ее глазах появилось выражение человека, который ждал этого вопроса годами, но все равно внутренне сжался.       — Задавайте, — коротко бросила она, ее голос стал чуть ниже.       — 2018 год. Олимпиада в Пхенчхане. И то, что произошло сразу после. Уход Евгении Медведевой.       Студию вновь поглотила тишина, теперь уже совсем гнетущая. Было слышно лишь тихое гудение аппаратуры, записывающей каждое мгновение. Этери смотрела прямо в глаза журналисту, не моргая, ее лицо стало непроницаемым.       — Вы тогда давали очень сдержанные комментарии, — продолжил он, стараясь говорить максимально тактично. — Вы говорили: «Это спорт. Люди приходят и уходят. Никто не незаменим». Вы держали лицо так, словно вас покинул не человек, с которым вы прошли путь длиною в одиннадцать лет, а… ну, просто рядовой спортсмен. Но сейчас, когда Женя вернулась, когда вы снова работаете вместе… Оглядываясь назад, Этери Георгиевна, вы были честны тогда перед прессой? Перед самой собой?       Этери опустила взгляд на свои руки, идеально сложенные на коленях. Она молчала долго, непозволительно долго для телевизионного формата, но никто не смел ее прервать. Каждая секунда этого молчания была наполнена смыслом. Затем она глубоко, почти шумно вздохнула.       — Нет. — ее голос был едва слышен, но звучал как разорвавшаяся струна. — Не была.       Эти два слова прозвучали, как выстрел.       Тутберидзе подняла голову, и на ее лице, таком же строгом, как и прежде, вдруг проступили едва заметные трещины. Броня дала сбой.       — Знаете, что такое тренерская маска? Это когда у тебя внутри все разорвано в клочья, а ты выходишь на лед, смотришь на других детей, которые ждут твоих указаний, и говоришь ровным голосом: «Поехали», там… «тройной лутц». С улыбкой. Я не имела права показывать слабость. Ни единой дрожи в голосе. Если бы я посыпалась тогда, тогда же, в марте восемнадцатого, посыпалась бы вся группа. Весь «Хрустальный». Алина Загитова, которая только что выиграла Олимпиаду, просто потерялась бы без поддержки. А молодые девочки… они бы испугались. И разбежались.       Она чуть подалась вперед, голос стал сильнее, почти обличительным.       — Я говорила прессе, что это спорт. Что так бывает. Что люди приходят и уходят. И это правда. Но Женя… — голос Этери дрогнул, и она тут же откашлялась, жестко возвращая себе контроль. — Женя не была для меня просто «спортсменкой». Мы с ней… мы срослись. За одиннадцать лет. Она росла у меня на глазах. Помню, как она, еще совсем шпингалетом, приносила мне какие-то нелепые рисунки, которые рисовала на тренировках. Или как мы сидели вечерами в Новогорске, после изнурительных сборов, она болтала ногами, и мы просто смеялись над какой-то ерундой, усталые и счастливые. Мы музыку ей выбирали так, словно от этого зависел весь мир. Часами спорили, искали, пробовали. Я знала каждый ее вздох на льду. Могла стоять спиной к катку и по звуку лезвия понимать, с какого ребра она заходит на прыжок, что у нее в голове, когда она прыгает. Она была моей частью.       Этери замолчала, словно заново переживая каждый момент тех лет, каждый звук, каждый взгляд.       — И когда случился этот разрыв… — журналист мягко, почти нежно, подтолкнул ее.       — Это было предательство. Так я это тогда ощущала, — прямо, без сдерживаний, сказала Этери Георгиевна. — Не просто уход к другому тренеру. А то, как это было сделано. Молчание. Букет цветов на льду. Сообщения через федерацию, через третьих лиц. Никакого разговора. Мне просто вырвали кусок сердца без наркоза.       Журналист потянулся к планшету, который лежал рядом.       — Я хочу показать вам кое-что, Этери Георгиевна. Это скриншоты из социальных сетей. Весна 2018 года. Тогда было очень много шума, много эмоций.       Он протянул ей планшет. Этери взяла его, ее лицо оставалось бесстрастным, но губы сжались в тонкую линию. На экране были сотни комментариев. Фанаты бушевали. «Тутберидзе просто ледяная глыба», «Бездушная», «Она даже не расстроилась, что ее любимица ушла», «У нее конвейер, сломалась одна — возьмет другую».       И ниже — ответы с аккаунта Дианы Дэвис, дочери Этери. Несколько гневных, юношеских реплик: «Вы ничего не знаете!» «Замолчите, вы не имеете права так говорить о ней!»       И самый яркий, обведенный красным маркером скриншот, ставший тогда мемом, но за которым стояла настоящая боль:       «Я видела слезы своей матери! Я имею право так говорить, защищать ее! Оставьте нас в покое!»       Этери медленно отложила планшет обратно на столик. Журналист заметил, как ее пальцы слегка дрожат, но это было единственным внешним проявлением эмоций.       — Диана тогда… — Этери сглотнула. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы совладать с голосом, чтобы он не дрогнул окончательно. — Моя дочь приняла этот удар вместе со мной. Она видела то, чего не видел никто. И чего не должна была видеть. Ни один ребенок не должен видеть такого.       — Она видела ваши слезы? Вы, Железная Этери, плакали? — уточнил журналист, хотя ответ был очевиден.       — Плакала? — Этери издала короткий, горький смешок, который не дошел до глаз. — Я выла.       Она откинулась на спинку кресла, ее взгляд устремился куда-то в потолок, словно она пыталась увидеть там те события заново.       — Я пришла домой в тот день, когда стало окончательно ясно, что Женя улетает в Канаду. Закрыла дверь. Диана была в своей комнате. Я просто сползла по стене в коридоре и не могла дышать. Это была физическая боль. Знаете, как будто у тебя ампутировали руку, а фантомная боль сводит тебя с ума. Диана выбежала на шум… Она тогда очень испугалась. Села рядом на пол, обняла меня. Ей самой было больно, она ведь тоже Женю любила, они дружили.       Этери перевела взгляд на журналиста. В ее глазах блестели слезы, которые она даже не пыталась скрыть, но голос звучал теперь удивительно твердо.       — Поэтому да. Я ненавидела те комментарии в сети. Не за то, что они оскорбляли меня. А за то, что они заставляли моего ребенка вступать в эту грязь, в эту бессмысленную перепалку, чтобы защищать мать. Диана — моя единственная семья. И она знала правду. Знала, как меня размазало.       — Как вы справлялись на работе? Ведь нужно было выходить на лед. Там были Алина Загитова, которая только выиграла золото и нуждалась в вас. Там подрастали ТЩК — Трусова, Щербакова, Косторная, которые смотрели на вас как на божество.       — Ох… — Этери потерла виски, словно отгоняя болезненные воспоминания. — Я была ужасна в тот период. Просто невыносима.       — В каком смысле?       — От меня шарахались, — ее голос был лишен всякого выражения. — Все.       Она выпрямилась, возвращаясь к образу Железного Тренера, но теперь в этом образе сквозила поразительная, пугающая честность.       — Я заморозила себя изнутри. Полностью. Надела самую толстую броню из всех возможных. Я приходила на каток, и там стояла гробовая тишина. Мелкие – Аня, Саша, Алена – они же все чувствуют. Они жались к бортам. Они видели, что со мной что-то не так, что внутри меня словно работает какой-то атомный реактор на грани взрыва. Это было непросто.       Этери горько улыбнулась.       — Я стала резче. Жестче. Не прощала ни малейшей ошибки. Мне казалось: если я сейчас дам слабину, если позволю себе хоть каплю мягкости – они все уйдут. Все меня бросят, точно так же. Я гнала их вперед так, будто от каждого их прыжка зависела моя собственная жизнь. Даниил Маркович и Сергей Викторович брали на себя роль громоотводов. Они успокаивали девочек, пока я стояла у борта с каменным лицом. Алина… Алине было тяжелее всех. Она только что выиграла Олимпиаду, она должна была праздновать, купаться в лучах славы, а вместо этого она приходила на каток, где пахло трауром и напряжением. И она молча пахала, глядя на меня огромными, испуганными глазами. Я до сих пор чувствую свою вину перед ней за ту весну. За то, что не смогла дать ей той радости и беззаботности, которую она заслуживала после победы.       — Вы злились на Женю?       — Я была в бешенстве, — мгновенно ответила Этери. — Я злилась на нее, на себя, на всю эту систему. На мир. Но больше всего – на то, что мы не смогли просто поговорить. С глазу на глаз. Как взрослые люди. Что не было шанса на объяснение. На прощание.       — Но прошло время. И она вернулась. Как это было? Как вы нашли путь друг к другу снова?       Лицо Этери вдруг неуловимо смягчилось. Тень 2018 года отступила, словно тяжелая грозовая туча.       — Это было… неизбежно. Знаете, мы обе повзрослели за эти годы. Она прошла через свои испытания, я – через свои. Когда мы встретились впервые после всего этого…       Этери замолчала, подбирая слова, и на ее губах появилась легкая, светлая улыбка.       — Я ждала ее в тренерской. В самом конце рабочего дня, когда все уже ушли. Она зашла. Похудевшая, какая-то взрослая, чужая и одновременно до боли родная. Мы смотрели друг на друга минут пять. Молча. Никто из нас не знал, с чего начать. Все эти заготовленные фразы про «рабочий процесс» и «спортивные планы» казались такой фальшью, такой глупостью.       — Кто заговорил первым? — Она, — тихо сказала Этери. — Сказала: «Этери Георгиевна, я домой пришла». В её голове была лишь одна мысль: «Моя девочка всегда начинает первой. И ругаться и мириться.»       Этери улыбнулась – тепло, искренне, и в ее глазах появилось что-то, очень похожее на счастье.       — И все. Какая тут гордость? Какая броня? Вся моя броня просто рассыпалась в пыль. Мы обнялись. И обе расплакались. Снова. Только теперь это были другие слезы. Мы закрыли эту дверь, где таились все обиды, все недосказанности, вся та боль, которую мы причинили друг другу, не желая того, — мы оставили их там, в прошлом.       — Сейчас она снова катается у вас. Ваши отношения изменились?       — Конечно, — ответила Этери, и в ее голосе теперь звучали мягкие, почти нежные нотки. — Мы больше не тренер и маленькая девочка, которая смотрит мне в рот. Мы – партнеры. Мы две взрослые женщины, которые уважают друг друга, которые знают цену ошибкам и которые ценят то, что есть. Она смеется над моими шутками. Я иногда позволяю ей спорить со мной насчет хореографии. — Этери усмехнулась, на этот раз искренне. — Чуть-чуть позволяю.       Журналист улыбнулся в ответ.       — Этери Георгиевна, последний вопрос. Если бы можно было вернуться в февраль 2018 года, в ту самую раздевалку в Пхенчхане, после объявления результатов. Вы бы что-то изменили? Вы бы сказали ей что-то другое?       Этери посмотрела прямо в камеру. Взгляд был спокойным, мудрым и немного уставшим.       — Я бы просто крепче ее обняла, — тихо произнесла она. — И сказала бы, что серебро – это не конец света. Что жизнь продолжается, и что я люблю ее не за медали. А за то, кто она есть. Возможно, тогда нам не пришлось бы идти к этому пониманию такими долгими и болезненными путями. Но… — она пожала плечами, в ее жесте чувствовалась принятие. — История не знает сослагательного наклонения. Мы там, где мы есть. И мы снова вместе. Это главное.       Интервьюер кивнул.       — Спасибо вам, Этери Георгиевна, за эту невероятную честность.       — Пожалуйста, — тихо ответила Тутберидзе. Камеры выключились. Она изящно поднялась с кресла, поправила пиджак и, не оглядываясь на суетящихся техников, направилась к выходу. Завтра в семь утра ей нужно было быть на льду. Там ее ждали ее девочки, ее работа и ее жизнь, в которой, казалось, больше не было места недосказанности и невыплаканным слезам.       Этери ждет её Женя. Их правду не узнает никто.