Survival instinct

Воздух загустел после дождя. От сырой земли тянуло прохладой, капли мерно падали с широких листьев и разбивались на мелкие-мелкие искры. Солнце лениво тянулось к горизонту, окрашивая всё в округе насыщенной рыжиной. Вечер чудный, словом, а погода и того лучше. – Ты уже почти всё сточила, – скучающе зевнул Бак, сонно растянувшись в гамаке. – У тебя теперь не нож, а рапира какая-то. – Не умничай, – проворчала Руди и снова прошлась лезвием по камню. Всё у них складывалось потихоньку. Днём рыбу ловили и искали выброшенный на берег хлам, ночью же без сил проваливались в сон. Иногда под луной случалась удачная охота, иногда и поплавать в остывшем море хотелось, а порой и просто время друг с другом провести за разговорами или ещё чем поинтереснее. Вот и сейчас дикарка вдумчиво точила кинжал о стёртый камень, а её неугомонный друг маялся от скуки. В отрыве от цивилизации они скрашивали однообразные будни друг друга, не давая сойти с ума от одиночества. За полгода обменялись всеми историями, всеми мудростями и опытом – в общем, говорить не разучились. Бакминстер был тем ещё болтуном, и подробностями своей недолгой, но насыщенной жизни делился с огромным удовольствием и энтузиазмом. Руди же, напротив, говорила редко и по делу, зато слушала вдумчиво и с интересом. Ей, выросшей в непроходимой глуши, было до ужаса любопытно узнать, как же живут люди там, далеко за океанами и морями. Одиночество отобрало у неё родную речь, а искорёженные серые воспоминания отобрали человечность. Причалившие к берегам корабли колонистов подарили ей незнакомый доселе язык, уйму полезных вещей со Старого Света и провизию на небольшой срок. Пресной водой белая запивала такие же пресные сухари, которые пришлись как нельзя кстати к свежему мясу. Человечина оказалась вкуснее рыбы. Хорошо заточенное ребро заменяло кинжал, а из бедренной кости вышла чудная флейта. Бак же стал для девушки случайным подарком судьбы, выброшенным на песчаный берег. – Так ты совсем ничего не помнишь? – он свесился с гамака лениво. – Да быть не может. – Не помню... Или не хочу вспоминать. Не нравитс-ся мне это. – Ладно-ладно, не буду тебе в душу лезть. У каждого свои тараканы. У меня вот, кажется, вообще блохи. Или вши. – Могу тебя ос-стричь. Надо? Руди едва улыбнулась хитро и вскочила с земли. Идеально заточенный нож рассёк влажный воздух и остановился прямо перед лицом мужчины. Тот скосил глаз на лезвие, прищурился оценивающе и кивнул, одобряя проделанную работу: – Ты мне скорее скальп снимешь. Давай-ка не будем проверять, какой из тебя цирюльник. – Кто? – покосилась дикарка, пряча кинжал. – Человек такой. Стрижёт, лечит, зубы вырывает. В общем, на все руки мастер. Девушка вскинула брови, оскалилась и демонстративно провела языком по обломанному клыку. От верхней губы над ним тянулся едва заметный шрам. – Ой, не припоминай старые обиды. Повздорили, бывает. Как говорится, глаз за зуб, нос за ухо, зад за… – Бакминстер неловко кашлянул и перевернулся в гамаке. – Это старое выражение. Слегка грубоватое. При даме такое говорить не положено. – Догадываюс-сь, – хмыкнула белая и с размаху вогнала нож в дерево. – Скажи спас-сибо, что не зарезала тебя потом. – Я бы не удивился, знаешь. Но за наше перемирие я, так и быть, прощаю тебе свой драгоценный глаз. Он улыбнулся нахально и подмигнул ей – а может и просто моргнул, чёрт его знает. Руди от такого возмутительного комментария не на шутку смутилась и отвернулась, не желая демонстрировать зардевшееся лицо. – Тебя жизнь ничему не учит, – бросила она через плечо. – Никакого уважения. Опять. – Я извинился за тот раз! Даже исправился! Сказал же, что ты красивая. – До этого говорил по-другому. – Да откуда мне было знать, что ты такая гордая? – пробубнил Бак. – Мы в дикой природе, а тут, знаешь ли, не до правил приличия и красивых оборотов. Он вздохнул тяжело и вытащил кинжал из сырой древесной коры. Вгляделся внимательно, покрутил в руках. Протянул нож подруге, аккуратно вложил рукоять в изящную ладонь и устроился на земле рядом. – Ну хорошо-хорошо, не злись. Мужчина заискивающе опустил голову на острое белое плечо. Дикарка не двигалась, но и прогонять не стала. Не злится, стало быть.

***

Дождь метко хлестал по лицу и спине. Тяжёлые капли срывались пулями с неба, размывали землю в вязкую грязь и застилали глаза. Ветер неистовствовал, подстёгивал в бока, сбивал с ног, трепал слипшиеся мокрые волосы. Буря была кошмарной воистину. Ливень беспощадно бил даже в тени высоких и густых деревьев. Приходилось продираться через буйные заросли папоротников и рвать запутанные лианы, чтобы добраться до дома. Бакминстер раздражённо обломал очередную ветку и – слава богам! – увидел далеко впереди клочок открытой местности, свободной от зелени. Он бросился вперёд, увязая в грязи, спотыкаясь о корни, и уже был готов ликовать, когда завидел за деревьями знакомый песчаный берег и бушующее море. Ливень не смог заглушить громкий треск ломающейся ветки и истошный рёв. Бак огляделся нервно. Вцепился взглядом в каждое переплетение лиан, во все трепыхающиеся листья. Ничего. Молния уколом рассекла небо и разрядом вонзилась в грязь. За спиной глухо чавкнула земля. Алые глаза вспыхнули во тьме двумя кострами. На дне радужек плескалась безумная, неутолимая жажда. Жажда крови. И ненависть. Одна сплошная ненависть. Кинжал вспорол воздух прежде, чем мужчина успел вскрикнуть. Лезвие полоснуло глазное яблоко косо. На мгновение всё исчезло. Боль разошлась по лицу и внутрь черепа раскалённым импульсом, словно туда залили расплавленный свинец. Ещё один удар пришелся под дых, и Бака отбросило назад, поволокло по размытой почве. Камни расцарапали спину, впились под лопатки. Глаз затянуло красным туманом, веки сжались стальным напряжением. Из-под ресниц брызнула кровь и солоноватая влага. Дождь смывал багровые струи с лица, смешивал их со слезами, размазывал по щекам, вискам и шее. Тошнота подступила к горлу. Бак рывком перевернулся на бок и сплюнул желчь, обжигающую дёсны мерзостной кислотой. Его вывернуло наизнанку дважды, третий же раз только судорога прошла по животу. Мир скрутился в тугой жгут, размылился, стал вдруг глухим, словно комок ваты. Здоровый глаз метался, не мог поймать фокус. В ушах сверлил болезненный звон, сердце предательски пропустило несколько ударов. Хрипя, щурясь, теряясь в пространстве, мужчина с трудом оторвал длинный лоскут с набедренной повязки и наспех затянул его на глазу. Ткань тут же пропиталась кровью и влагой, прилипла к лицу, но давление снаружи приглушило рвущую боль. Она стала глубже, тупее, запульсировала в такт каждому удару сердца. Животный инстинкт подстёгивал его биться быстрее, мышцы всего тела разом напряглись под кожей. Белая фигура призраком замаячила во мраке за деревьями. Притаилась, сжалась, будто ржавая пружина, и приготовилась к рывку. На земле оставаться было опасно, лезть наверх – тоже. Руди, охваченная кровожадным безумием, достанет его везде, где бы он ни укрылся. Он рванул вверх, хватаясь за ветки негнущимися пальцами. Руки соскальзывали с мокрой коры, размякшая кожа стиралась о древесину. Каждый рывок отдавался в глазнице глухой, пульсирующей болью. Листья хлестали по лицу, цеплялись за повязку, ветви раздирали плечи. Гул сердца неровно трепыхался где-то в ушах. Бак уцепился за широкую ветвь, пригнулся к ней. Затаился, огляделся. Мгла пожирала, не оставляя шанса на спасение. Брызги дождя разбивались на осколки, становились похожими на туман и хоронили под собой землю. Снова молния выжгла небо, раскат грома разверз тишину. Широкая ветка предательски дрогнула. Из облака пара показалось белое лицо и пылающие глаза. Руди выпрямилась во весь рост, сделала уверенный шаг вперёд, готовая к броску. Нож не вскинула. Разрезала воздух рывком, царапнула острыми когтями. Вцепилась в шею. Вдвоем они рухнули в грязь. Вязкая почва смягчила падение, но боль всё же прошлась тупым шипом по позвоночнику Бака. Руди склонилась над ним, прижала коленом к земле. Приставила кинжал к горлу, готовая резать от уха до уха. Он едва мог удерживать её руки, не давая лезвию войти в плоть, будто в холодное масло. Бей или беги. Отпустив свободное запястье, Бак вцепился в белую шею стальной хваткой. Сухожилия напряглись, натянулись под его пальцами. Кинжал в тощей руке дрогнул, но от горла не отступил. Давление руки усилилось. Руди беспомощно хватала спёртый воздух ртом, дождь смывал с её острых зубов слюну. Бей или беги. Она выронила нож. Лезвие скользнуло по горлу плоской частью и, чавкнув, увязло в почве. Секунды хватило. Оттолкнувшись от земли, Бак с размаху двинул головой. Удар пришёлся куда-то в скулу, в зубы. Он услышал сухой треск, и в ту же секунду Руди обмякла. Сдавленно захрипела, дёрнулась и сплюнула кровь – белый осколок утонул в грязи. А потом рухнула на землю. Бак, не давая опомниться, рванул, скинул бессознательное тело с себя, перекатился, вскочил. В голове шумело. Под повязкой горела свежая рана. Даже сквозь закрытое веко боль была невыносимой, раскалённой добела. Он мчался, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни, сдирая колени и локти. Когда лёгкие обожгло огнём, а в боку закололо пульсирующе, Бак понял, что Руди за ним не гонится. Пока что.

***

– Мне бы в пираты податься с такой-то повязкой. Мужчина обвязал мягкий лист странного происхождения вокруг головы. Глаз заживал медленно, но, благо, без осложнений. Не гноилось ничего и веки не отваливались, как у сифилитиков. Голубоватую радужку затянуло бельмом, но зато шрамы высветлялись. Под кадыком почти не осталось следов лезвия. Девушка тоже легко отделалась: нервы не задело, только теперь сколотая эмаль царапала губу, да шрам на треснувшей губе остался. Синяки с шеи так вообще сошли быстро. Прошлые обиды забылись очень скоро, уступив место крепкой дружбе. А может, и не дружбе вовсе – да кто его знает. Любовь, как ни крути, коварна в своём проявлении. – Рас-скажи что-нибудь ещё, – склонила голову дикарка, стряхивая налипший песок с локтей и распущенных дредов. – Я тебе говорил, как меня выперли из опиумной курильни? – Бакминстер мечтательно заглядывался на звёздную россыпь в чистом небе. – Отхватил же я потом от папаши… – Опиум? Мужчина рассмеялся тихонько и взялся пояснять. – Это, ну, порошок такой. Его из мака делают. Куришь его и расслабляешься. Вредная гадость. Не пробуй никогда. А хотя, где уж тут… – Вам бы только голову дурить вс-сякой мерзос-стью. Руди хмыкнула недовольно, поднесла к губам половинку кокосовой скорлупы и отхлебнула тёплый отвар лиан каапи.