Поцелуй под маской бабочки.

Говорили, что раз в пять лет в заброшенном особняке на границе земель Ланьлин Цзинь и Юньмэн Цзян проходит бал-маскарад, не имеющий названия. Туда не приносят приглашений. Туда приходят по слухам и по зову крови — той самой крови, что стынет в жилах у тех, кто слишком долго носил маску долга и чести. Правила были просты и неумолимы: не снимать маску, не называть своего настоящего имени, не спрашивать о прошлом. После полуночи — разойтись, словно сон. Никто не знал, кто устраивал этот бал. Поговаривали о богатом купце, уставшем от приличий, о беглой наложнице императора, о заклинателе, который торговал иллюзиями. Но истина была не важна. Важна была ночь, когда каждый мог стать никем, чтобы наконец стать собой. Цзян Чэн не должен был здесь быть. Как глава Ордена Юньмэн Цзян, он презирал подобную сомнительную праздность. Вся эта атмосфера тайны казалась ему ребячеством, недостойным мужчины, который держит в руках меч, способный рассечь небо. Он предпочитал ночные патрули, разбор старых свитков, бесконечные доклады старейшин — привычную тяжесть, которая хотя бы не давала ему оставаться наедине с собой. Но в последние месяцы его грудь сдавливала такая тоска, что даже Цзыдянь, свернувшийся на запястье кольцом фиолетовой молнии, гудел от напряжения, как струна, натянутая до предела. Тоска не имела имени. Она была повсюду: в пустых коридорах Пристани Лотоса, в запахе цветущего лотоса, который раньше приносил покой, а теперь казался приторным, напоминающим о матери — о её взгляде, полном разочарования, о её последних словах, которые он так и не смог оправдать. Цзян Чэнь делал всё правильно. Вёл орден, сражался с нечистью, поддерживал репутацию. Но внутри, в том месте, куда он никому не позволял заглядывать, зияла пустота. Ему хотелось забыть, кто он. Хотя бы на одну ночь. Слух о бале он услышал случайно — от пьяного торговца в таверне, который бормотал что-то о «ночи без имён». Цзян Чэн тогда чуть не казнил себя за то, что вообще задумался об этом. Но мысль уже пустила корни. Он прибыл в особняк один, без свиты, без меча —Цзыдянь он оставил в тайнике у входа, чувствуя себя обнажённым и уязвимым. Это было глупо. Опасно. Возможно, это был самый безрассудный поступок в его жизни. Особняк утопал в темно-красных фонарях и дыме благовоний. Воздух был тяжёлым, сладким, с нотками мускуса и чего-то неуловимо запретного. Гости скользили между колонн, как тени: мужчины в черных и золотых одеждах, женщины в вуалях, и все лица скрывали плотные, богато украшенные маски. Кто-то смеялся приглушённо, кто-то шептался в нишах, чьи-то пальцы уже сплетались в танце, обещая большее. Цзян Чэн выбрал самую простую маску — черную, без единого узора, только прорези для глаз, и простой тёмно-фиолетовый ханьфу, не указывающий на его происхождение. Он стоял у колонны, сжимая кубок с немного кислым вином, чувствуя себя чужим и неуклюжим. Каждый мускул его тела был напряжён, как перед битвой. Он не умел отдыхать. Он не умел быть просто человеком. А потом появился он. Цзян Чэн не заметил, как этот человек подошёл. Просто в какой-то момент воздух стал другим — более плотным, более сладким, словно кто-то разлил нагретое вино. Незнакомец был в алом ханьфу, свободно сидящем на плечах, с поясом, обмотанным вокруг тонкой талии, подчёркивающей каждый изгиб тела. Его маска была тоже черной, с размашистыми красными крыльями бабочки, закрывающими верхнюю половину лица. Из-под маски виднелись только острый подбородок и губы — изогнутые в вечной, дразнящей полуулыбке. Губы были тёмно-розовыми, чуть припухшими, и Цзян Чэн поймал себя на том, что смотрит на них дольше, чем следовало бы. — Ты выглядишь так, будто пришёл на казнь, а не на праздник, — голос был низким, с хрипотцой, пробирающей до костей. Он звучал как струна, которую перебирают пальцы — небрежно, но с намёком на мелодию. — Давай я спасу тебя от скуки. Цзян Чэн должен был отказаться. Он всегда отказывался. Он был главой одного из великих орденов, человеком, который привык контролировать всё вокруг. Но этот голос… он прозвучал где-то глубоко в позвоночнике, минуя кору головного мозга, ударив прямо в то место, о существовании которого Цзян Чэн предпочитал забывать. — Откуда ты знаешь, что я скучаю? — спросил Цзян Чэн резче, чем хотел, сжимая кубок так, что вино едва не расплескалось. Незнакомец в маске бабочки наклонил голову, и тень от ресниц упала на скулы. Ресницы были длинными, чуть влажными, и Цзян Чэнь вдруг остро захотел увидеть глаза, которые они скрывают. — Потому что ты сжимаешь кубок так, словно это шея твоего врага, — незнакомец сделал шаг ближе, вторгаясь в личное пространство с наглостью, которая должна была раздражать, но почему-то заставляла кровь быстрее бежать по венам. — А я хочу, чтобы ты сжимал меня. Цзян Чэн аж поперхнулся вином. Он ожидал насмешки, ожидал, что сейчас этот наглец рассмеётся и уйдёт, растворится в толпе, оставив его одного с его фальшивым спокойствием. Но незнакомец вдруг протянул руку. Ладонь была горячей, длинные пальцы унизаны простыми серебряными кольцами, которые тускло блестели в свете фонарей. Цзян Чэнь заметил родинку на внутренней стороне запястья — маленькую, тёмную, как капля туши. Почему-то эта родинка показалась ему самым эротичным, что он когда-либо видел. — Один танец, — сказал незнакомец. Его голос стал тише, интимнее, словно они были не в заполненном людьми зале, а в пустой комнате. — Если тебе не понравится, я исчезну быстрее, чем твоя тень. Музыканты в углу заиграли медленную, тягучую мелодию на гуцине и флейте. Когда их руки соприкоснулись, Цзян Чэна словно ударило током. Ладонь незнакомца была сильной, мозолистой — рука того, кто держал меч, а не веер. Это открытие почему-то возбудило Цзян Чэна ещё сильнее. Значит, это был не просто праздный гуляка. Значит, под маской скрывался воин или может даже убийца. Или кто-то, кто, как и он сам, пришёл сюда, чтобы на время сбросить броню. Они танцевали. Сначала на расстоянии, следуя правилам, но правила были созданы для тех, кто не горит заживо. Незнакомец быстро нарушил все границы. Его ладонь скользнула с плеча Цзян Чэна на талию, пальцы вцепились в ткань, притягивая ближе. Цзян Чэн почувствовал жар чужого тела через слои одежды — жар живого, настоящего, дышащего. Запах — сандал, табак и что-то острое, как имбирь смешанный с лёгкой горчинкой. Этот запах ударил в голову, лишая воли. — Кто ты? — выдохнул Цзян Чэн, хотя знал, что спрашивать запрещено. Его голос прозвучал хрипло, почти умоляюще. — Тот, кто хочет снять с тебя эту дурацкую маску, — прошептал незнакомец прямо в ухо, губы почти касались мочки, и Цзян Чэн почувствовал, как по спине побежали мурашки. — И не только её. Цзян Чэн замер. Его воспитывали в строгости, учили, что плотские желания — это слабость, недостойная главы ордена. Юй Цзыюань, его мать, смотрела на него с портретов немигающим взглядом, напоминая: «Ты — наследник. Ты не имеешь права на слабость». Но сейчас, в полумраке, под прикрытием маски, он чувствовал, как что-то древнее и дикое поднимается из глубины, ломая оковы. Он стиснул талию партнёра в ответ, чувствуя, как под пальцами напряглись мышцы. Талия была тонкой, но жилистой — тело тренированного бойца. — Ты играешь с огнём, — предупредил Цзян Чэн, голос сел до хрипоты, в которой звучала неприкрытая угроза. — О, я обожаю обжигаться, — улыбнулась «бабочка». Улыбка была дерзкой, но в ней промелькнуло что-то ещё — что-то хрупкое, почти неуловимое. — Особенно если после — сладко. Они больше не танцевали в привычном смысле этого слова. Они двигались в такт собственному дыханию — сбивчивому, горячему, синхронному, словно два хищника, почуявшие друг друга. Незнакомец увлёк Цзян Чэна в боковой коридор, затем — в маленькую комнату, где не было окон, только низкое ложе, заваленное шелковыми подушками, и единственный фонарь, отбрасывающий оранжевые блики на стены, покрытые выцветшими фресками. Дверь закрылась с глухим стуком, отрезая шум бала. --- Цзян Чэн упёрся спиной в холодную стену, и в следующую секунду незнакомец навис над ним, уперев ладони по обе стороны от его головы. Маска бабочки чуть сбилась, открывая прядь чёрных волос, упавших на лоб. Цзян Чэн почувствовал, как его сердце пропустило удар, а затем забилось с такой силой, что, казалось, рёбра не выдержат. — Сними маску, — потребовал Цзян Чэн, хватая его за запястье — то самое, с родинкой. Его пальцы сжались так сильно, что на коже останутся синяки, но незнакомец даже не поморщился. — Нет, — выдохнул незнакомец. Его дыхание было горячим, пахло вином и мятой. — Не сегодня. Сегодня ты хочешь меня не за имя. Скажи, что ты хочешь меня. Просто так. Не зная, кто я. Не зная, стоит ли меня желать. Гордость Цзян Чэна восставала. Он не просил. Он никогда никого не просил. Но тело уже предало его. Он был твёрдым, почти болезненно возбуждённым от одной только близости этого голоса, этого запаха, от того, как этот наглец в маске смотрел на него — пристально, жадно, будто раздевая взглядом, будто уже видел его обнажённым и знал все его тайные стыдливые желания. — Я… — начал Цзян Чэн и запнулся. Слова застревали в горле. Незнакомец опустился на колени. Это было настолько неожиданно, что Цзян Чэн перестал дышать. Мозолистые, грубоватые пальцы ловко распустили пояс, стянули слои шёлка с такой уверенностью, будто он делал это сотни раз. Цзян Чэнь хотел остановить его, схватить за волосы, оттащить, сказать, что он не какой-то… Но вместо этого его пальцы запутались в чёрных прядях, когда горячий, влажный рот коснулся его члена. — Гх… — вырвалось непроизвольно, и Цзян Чэн закусил губу, чтобы не издать ни звука. Губы незнакомца были мягкими, но язык — настойчивым, умелым. Он дразнил, обводил, вбирал орган в себя так глубоко и жадно, что у Цзян Чэна потемнело в глазах. Незнакомец двигался медленно, с какой-то мучительной неторопливостью, словно упивался каждым вздохом, каждым сдавленным стоном, который Цзян Чэн не мог полностью сдержать. Он работал языком, создавая вакуум, и Цзян Чэн чувствовал, как напряжение скапливается внизу живота невыносимым комком, как дрожь начинается в коленях и поднимается выше, выше, грозясь уничтожить последние остатки контроля. Цзян Чэн кусал собственные костяшки, сжимая пальцы в кулак так, что ногти впивались в кожу. Его бёдра непроизвольно двигались навстречу, и незнакомец принимал его глубже, не отстраняясь, издавая низкий, вибрирующий звук, который прокатился по телу Цзян Чэна волной чистого наслаждения. — Остановись, — прохрипел Цзян Чэн, когда понял, что ещё немного — и всё закончится слишком быстро. Он дёрнул незнакомца за волосы, заставляя поднять голову. — Я не хочу так. — А как ты хочешь? — спросил незнакомец, вытирая губы тыльной стороной ладони. Его губы покраснели, припухли, блестели в свете фонаря. Глаза за маской блестели влажным, диким блеском. Цзян Чэн не ответил. Он рывком поднял незнакомца на ноги, развернул и толкнул на ложе. Подушки разлетелись в стороны, и незнакомец оказался на спине, раскинув руки, — алый шёлк разметался вокруг него, как крылья раненой птицы. — Хочешь быть сверху? — усмехнулся незнакомец, но в голосе сквозила дрожь. Он смотрел на Цзян Чэна снизу вверх с выражением, в котором смешались вызов и… благодарность. — Заткнись, — прохрипел Цзян Чэн, накрывая его тело своим. Целовать сквозь маску было неудобно. Цзян Чэн сорвал её — свою собственную — и отбросил в сторону, чувствуя, как холодный воздух касается раскрасневшихся щёк. Но маску незнакомца он не тронул. Почему-то эта черно-красная бабочка, закрывающая половину лица, делала происходящее ещё более запретным, ещё более остро-сладким. Цзян Чэн целовал шею — там, где бился пульс, бешеный, как у загнанного зверя. Он кусал ключицы, оставляя метки на коже, которая была бледной, гладкой, пахнущей сандалом. Незнакомец выгибался под ним, запуская пальцы в его волосы, царапая спину, притягивая за бёдра. Его стоны были сбивчивыми, разбитыми, и он не пытался их сдерживать — в отличие от Цзян Чэна, который кусал его плечо, чтобы не закричать самому. — Смазка, — выдохнул незназнакомец, кивая на столик у ложа. — В ящике. Этот особняк предусмотрителен. Цзян Чэн, дрожащими руками, нашарил склянку. Его пальцы скользили, он пролил половину, но незнакомец лишь тихо рассмеялся — смех прервался стоном, когда пальцы Цзян Чэна, смазанные и неуклюжие, коснулись его. — Осторожнее, — прошептал незнакомец, но его бёдра уже сами раскрывались навстречу, приглашая, требуя. Цзян Чэн вошёл в него резко, жадно, без должной подготовки, и оба задохнулись. Незнакомец вцепился в его плечи, оставляя полумесяцы ногтей на коже, и выгнулся дугой, принимая его полностью. Это было не нежно. Это было отчаянно и грубо. Цзян Чэн двигался резко, почти грубо, вбиваясь в податливое тело с ритмом, который диктовало не удовольствие, а какая-то первобытная, дикая потребность стереть границы, уничтожить расстояние между ними. Он чувствовал, как ноги незнакомца обвивают его талию, сжимая всё сильнее, как пальцы впиваются в его спину, оставляя саднящие царапины. — Сильнее, — прошептал незнакомец, глядя на Цзян Чэна снизу вверх. Маска сдвинулась ещё больше, открывая влажную от пота родинку под глазом. — Не останавливайся. Я хочу запомнить это на всю жизнь. Цзян Чэн наклонился и накрыл его губы поцелуем — впервые за эту ночь. Он целовал жадно, грубо, впутывая язык, кусая нижнюю губу, пока не почувствовал вкус крови. Незнакомец отвечал тем же, и их дыхание смешивалось, становилось единым. Оргазм настиг Цзян Чэна внезапно, как удар молнии. Он кончил с глухим, сдавленным стоном в губы незнакомца, чувствуя, как тело под ним содрогается в ответ, как пальцы сжимают его волосы до боли, как слышится хриплый, разбитый крик, который незнакомец утопил в его плече. После они лежали в ворохе скомканных одежд. Цзян Чэн чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как пот остывает на коже, как тело тяжелеет, наливается приятной, давно забытой истомой. Он прижимал к себе незнакомца, уткнувшись лицом в его волосы, и думал, что никогда в жизни не чувствовал себя таким живым. Волосы пахли лотосом. Странно. Почему-то этот запах показался Цзян Чэну болезненно знакомым, но он отогнал мысль, не желая разрушать иллюзию. — Оставайся, — прошептал Цзян Чэн. Его голос был чужим — мягким, почти умоляющим. — Сними маску. Я… — Не надо, — тихо ответил незнакомец. Он лежал неподвижно, но Цзян Чэн чувствовал, как напряжены его мышцы, как он готовится уйти. — Таковы правила. — К чёрту правила! — Цзян Чэн схватил его за руку, сжимая запястье с родинкой. — Я не знаю, кто ты, но я… Незнакомец на мгновение замер, потом медленно сел, поправляя одежду. Его движения были плавными, но в них чувствовалась поспешность — он убегал. Цзян Чэн видел это. — Послушай, — незнакомец склонился и поцеловал родинку на запястье Цзян Чэна — ту, которая была идентична его же. Губы Цзян Чэна были всё ещё горячими, влажными. — Ищи меня. Если сможешь найти — я твой. Навсегда. А затем он исчез. Просто встал и вышел в коридор, растворился в полумраке, оставив после себя только запах сандала и табака, скомканные подушки и чувство, которое Цзян Чэн не мог назвать иначе, чем потеря. Он сидел на ложе, обнажённый, сжимая в руке серебряное кольцо, которое незнакомец обронил в спешке. Кольцо было простым, без надписей, но нагретым чужим телом. Цзян Чэн зажал его в кулаке и просидел так до чуть ли не до рассвета. --- Цзян Чэнь вернулся в Пристань Лотоса другим человеком. Сначала это заметили слуги: глава стал более резким, раздражительным, но не потому, что злился на них, а потому, что не мог думать ни о чём, кроме него. Он забывал отдавать распоряжения, подолгу стоял у окна, глядя на лотосы, и перебирал в памяти каждое прикосновение, каждое слово. Родинка на запястье. Шрам на левом ребре — он нащупал его пальцами, когда проводил рукой по телу незнакомца. Манера кусать губу перед тем, как произнести самую откровенную фразу. Хрипотца в голосе, когда тот был на грани. Запах лотоса в волосах. Он искал. Цзян Чэнь объездил все базары, все заведения, где продавались маски. Он расспрашивал — тайно, через доверенных лиц, — о мужчине в алом, который мог появиться на закрытом балу. Но ответ был один: таких сотни. Алое любят многие. Он искал по шраму, по родинке — но кто позволит главе ордена осматривать свои рёбра? Он начал сходить с ума. По ночам ему снились горячие губы и смех. Он просыпался с именем на губах, которого не знал, с эрекцией, которая не проходила до утра. Он принимал холодные ванны, медитировал, пытался заглушить желание работой — но ничто не помогало. Каждый раз, когда он закрывал глаза, он видел черно-красную маску бабочки, сдвинутую набок, влажную родинку под глазом, губы, шепчущие: «Ищи меня». И впервые в жизни Цзян Чэна — человек долга, человек правил, человек, который никогда не позволял себе слабости, — готов был разрушить всё ради одной встречи. --- В это же время на другом конце света, в заброшенной гостинице на дороге между Юньмэном и Цишанем, Вэй Усянь сидел на подоконнике и смотрел на луну. Он не снял свою маску бабочки. Она лежала рядом, на грязном полу, но он всё ещё чувствовал её на лице — тяжесть, жар, вкус кожи под ней. Ту ночь он прокручивал в голове снова и снова. Сильные, грубоватые руки, которые так неожиданно нежно гладили его спину после. Голос, срывающийся на стон, когда он шептал: «Оставайся». Глаза, которые он так и не увидел, но чувствовал их взгляд — жёсткий, требовательный, и в то же время полный какой-то щемящей, почти детской беспомощности. Вэй Усянь — беглец, изгой, тот, кого проклинали и боялись, чьё имя было под запретом в пяти великих орденах, — впервые в жизни захотел быть найденным. Он знал, что это безумие. Если его узнают — не просто узнают, а поймут, кто он, — его убьют. Или, что хуже, сдадут в Ланьлин Цзинь, где его ждала участь, о которой он старался не думать. Но он помнил эти пальцы, сжимающие его бёдра, помнил, как незнакомец прошептал в кульминации: «Ты мой». И в этом «мой» не было собственничества. Там было что-то другое. Что-то, чего Вэй Усянь никогда не получал. — Глупец, — прошептал Вэй Усянь сам себе, касаясь родинки на своём запястье. Родинка была точной копией той, что он видел на руке незнакомца. Совпадение? Или знак? — Зачем ты ему сдался? Ты — проклятие. Ты — тот, кого все боятся. Он тебя возненавидит, если узнает. Но сердце уже приняло решение. Он начал оставлять следы. Слух о таинственном заклинателе в красном, который помогает крестьянам за бесценок, быстро разошёлся по землям Юньмэна. Вэй Усянь не скрывался — наоборот, он делал всё, чтобы о нём говорили. Он изгонял злых духов, разбирал проклятия, лечил болезни, которые не поддавались обычной медицине. Он знал, что если тот человек — из этих мест, из Юньмэна или окрестностей, он обязательно услышит. Если тот человек тоже ищет — он придёт. Проходили недели. Никто не приходил. Вэй Усянь начал сомневаться. Может быть, тот незнакомец был просто пьяным гулякой, который уже забыл о нём. Может быть, это была лишь игра, развлечение на одну ночь. Может быть, он был не единственным, с кем тот… Вэй Усянь сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони, и заставлял себя не думать об этом. Он почти сдался, когда однажды вечером, разбирая очередное проклятие в деревне на границе с Юньмэном, почувствовал знакомое напряжение в воздухе. Разрядку молнии. Электричество, которое не имело ничего общего с природой. Он обернулся. На краю рисового поля стоял мужчина в тёмно-фиолетовом. Без маски. Лицо было суровым, красивым, с острыми скулами и нахмуренными бровями. В руке — кнут, пульсирующий фиолетовой энергией. За спиной — ещё двое заклинателей в форме Юньмэн Цзян. Отряд. Ловушка. Но Вэй Усянь смотрел не на кнут. Он смотрел на запястье, сжимающее рукоять этого кнута. На маленькую тёмную родинку. Сердце пропустило удар. А затем забилось так, что, казалось, разорвёт грудную клетку. — Я искал тебя три месяца, — сказал Цзян Чэн. Голос его дрожал, но взгляд был жестким, как лезвие. — Ты думал, что сможешь скрываться вечно? Вэй Усянь медленно снял шляпу, открывая лицо. Улыбнулся той самой улыбкой — дразнящей, опасной, но в глазах стояли слезы. — Нашёл, — сказал он тихо. — И что теперь? Арестуешь меня, глава ордена Юньмэн Цзян? Цзян Чэн замер. На секунду его маска непроницаемости дала трещину. Вэй Усянь увидел в его глазах смятение, узнавание, гнев — и что-то ещё, что заставило его сердце сжаться. — Отойдите, — приказал Цзян Чэн своим людям, не отводя взгляда от Вэй Усяня. — Это личное. — Глава Цзян, но это же Вэй Усянь! Предатель! Убийца! Мы должны… — Я сказал — ОТОЙДИТЕ! — Цзыдянь полыхнул ярко-фиолетовым, и подчинённые поспешно ретировались, оставив их одних на краю поля. Цзян Чэн пересек поле за три широких шага. Он схватил Вэй Усяня за ворот, притянул к себе, и на секунду показалось, что сейчас ударит. Но вместо этого он впился в его губы поцелуем — таким же отчаянным, жадным, как в ту ночь, только теперь в нём была горечь, злость, три месяца бессонницы и бесконечный, мучительный вопрос: «Почему ты не пришёл раньше?» Вэй Усянь всхлипнул в поцелуй. Его руки обвили шею Цзян Чэна, притягивая ближе, и он чувствовал, как слёзы текут по щекам, смешиваясь с их дыханием. — Ты — идиот, — прохрипел Цзян Чэн, отрываясь от его губ, но не отпуская. — Ты знаешь, что я искал тебя? Ты знаешь, что я чуть не… что я готов был… — Знал, — прошептал Вэй Усянь, касаясь пальцами его лица — скул, губ, тёмных кругов под глазами. — Поэтому я и ждал. Я хотел, чтобы ты нашёл меня. Не потому, что я не мог прийти сам. А потому, что… если бы ты пришёл сам, это значило бы, что я тебе действительно нужен. Не просто ночь. А я. Цзян Чэн сжал его так сильно, что захрустели кости. — Дурак, — сказал он, и в его голосе не было злости. Было облегчение. Такое огромное, что оно не помещалось в теле. — Конечно, нужен. Я… — он запнулся, не умея говорить такие слова. — Я не спал три месяца. Я не мог есть. Я думал, что ты — просто сон. Или проклятие. Или… — Или? — Вэй Усянь улыбнулся сквозь слёзы. — Или моя судьба, — выдохнул Цзян Чэн, и в его глазах, наконец, появилось то, чего Вэй Усянь так ждал. Не гнев. Не осуждение. Принятие. Они стояли обнявшись под светом луны, на краю рисового поля, и Вэй Усянь чувствовал, как тяжесть сваливается с его плеч. Он знал, что это только начало. Что впереди — объяснения, ссоры, возможно, войны с другими орденами. Что Цзян Чэн — глава Юньмэн Цзян, а он — тот, кого ненавидит весь мир заклинателей. Но сейчас, прижавшись к груди человека, который искал его три месяца, Вэй Усянь понял: ради этого стоит жить. Ради этого стоит быть найденным. — Теперь ты никуда не денешься, — прошептал Цзян Чэн в его волосы, пахнущие лотосом. — Кем бы ты ни был. Как бы тебя ни звали. Я больше не отпущу. Вэй Усянь рассмеялся — звонко, свободно, впервые за много лет — и обхватил лицо Цзян Чэна ладонями, всматриваясь в каждую черту, запоминая, запечатлевая в памяти. — Меня зовут Вэй Усянь, — сказал он серьёзно, глядя прямо в глаза. — Я — тот, кого вы все ненавидите. Тот, кого ищут, чтобы убить. И если ты сейчас отпустишь меня — я пойму. Но если нет… я останусь. Навсегда. Цзян Чэн посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах пронеслось всё: имя Вэй Усяня, окружённое проклятиями, слухи о резне в Ланьлин Цзинь, приказы о поимке, которые он сам подписывал. И перед всем этим — три месяца поисков, ночь на балу, губы, шепчущие «оставайся», и чувство, которое он не мог объяснить, но знал наверняка: это — его. Его человек. Его выбор. — Вэй Усянь, — сказал Цзян Чэн просто, вместо всех ответов. И это было больше, чем любое признание. Вэй Усянь взял его за руку — ту самую, с такой же родинкой как и у него — и сжал пальцы. Не отпуская. Под светом луны, на краю рисового поля, они стояли обнявшись — двое, которые нашли друг друга вопреки маскам, именам и судьбе.