Обещание

Когда-то это должно было случиться. Птичка с именем, похожим на слово "листик", ещё с приходом осени подозревала, что не жилец. Не здесь. Не в лесу, обители диких матëрых зверей. Все другие птицы здесь могут летать, а их перья лучше сохраняют тепло. Тело Лифи не приспособлено ни к тому, ни к другому. Она даже не линяет. Её собратья, правда, где-то там, во дворе и в курятнике, таких сейчас далëких, периодически сбрасывали перья клочками, неприятно лысея в эти периоды; она же, по непонятным даже ей причинам, никогда не замечала за собой сезонного сброса оперения. То есть, утеплиться ей нечем, как и перелетать на приличные расстояния в поисках еды. Единственное преимущество – это довольно тяжëлый вес и сильные широкие лапы, но они не помогут выжить в зимнем лесу. К тому же, Лиф заболела. Из этого следует сделать вывод, что она всë равно не дождëтся своего Грина. Еë малыша... След от его солëной слезинки всë ещё теплится на кончике клюва Лиф. Она пообещала ему, что обязательно дождётся его, но не верила в это сама. В конце концов, она домашняя птица, и навсегда ею останется. Её лето и осень в дикой природе были лишь её последним перфомансом. Неприкаянная. Нигде ей не было места: ни в затхлом курятнике с единственным падающим лучиком света из четвертованного окошка, в котором, словно маленькие светлячки в сумраке вечера, размеренно парили частички пыли. В еë курятнике всегда был вечер. Птицы там часто теряли счëт времени, если в их пугающую теснотой обитель никто подолгу не заходил. Со двора её изгнали за неповиновение. Лишь только суровый лес и озеро обняли её, и то – лишь до начала зимы, а объятия их кусались влажностью воздуха и слабым иммунитетом её самой. Лифи ведь соврала Грину. Однако она сделала это ради благой цели. Родительской. Она не хотела, чтобы он переживал. Этого ещё ему не хватало в длительном, и без того изматывающем путешествии. Вдруг она яснее ощутила потоки ветра, ласкающие её малопуховые пëрышки. Здесь, на краю высокого утëса, ветер был особенно игривый. Он даже подбросил к её лицу ворох белых снежинок, рассеяв их по редеющим маленьким пëрышкам. Дыхание неба так освежает... Хотела бы она ощутить его всем своим телом. Так, как ощущают перелëтные птицы. Как её Грин. Вдруг Лиф слышит хруст тонкого слоя снежка, покрывшего осеннюю грязь. Доносится он из-за её спины. Обернувшись, она видит её. Ту самую ласку. Её тело сгорблено в спине из-за злой усталости, лапы дрожат, однако единственный глаз этого зверя горит неукротимым синим огнëм. Она никогда не сдастся. Из грубо оскаленной страшными клыками пасти доносится нутряной рык. Когти впиваются в снежный покров земли. Лифи смотрит на неë и не видит жадного охотника. Она видит отчаянную мать. Где-то там ведь она оставила в своей укромной норке пятерых малышей, их шëрстки более светлого оттенка, чем у неё самой, глаза слабы и ещё не могут открыться и увидеть мир. Ей обязательно нужно кого-то съесть, чтобы накормить детёнышей. Они еë будущее, еë любовь и её прелестнейшая ценность в мире, выше собственной жизни и превыше всех других. Они – её всë. Лифи вздохнула и одарила пришедшую долгим, пронзительным взглядом. Эти глаза говорили о многом. Они словно сообщали самой душе ласки: им всë известно, они видят её насквозь. Потом курица отвернулась, еë лапы передвинулись в изначальное положение, скользнув по заснеженной сгнившей траве. Без слов она сообщила: "да, ты можешь съесть меня, чтобы твои дети не умерли от голода". Лифи отдаëт свою жизнь этой ласке, несмотря на то, что обещала Грину дождаться его прямо здесь, у их чудесного озера. Зимой оно, наверное, тоже красиво, под зеркалом толстого льда. Грин в своëм странствии, возможно, увидит, что на озëрах лёд обычно более толстый, чем на реках. Но ей уже не расскажет. Ласка оторопела. Она совсем не ждала такой реакции от пернатой жертвы. Ей вмиг стало как-то горько внутри, струны сердца защемило. Раньше она всегда блокировала в себе это странное, неправильное чувство, но теперь, от поведения этой удивительной курицы, оно овладело ею. Она, кажется, сочувствует своей жертве. Но если так, то больше всего она сочувствует себе. Она не хочет убивать. Её вынуждает делать это один из главных принципов работы её же тела. И голодные дети за спиной, оставленные на данный момент в надëжно скрытом логове. Издав отчаянный рык, ласка бросается вперëд, выпустив на всю длину свои острые, блестящие от трения об первый снег, когти и ещё сильнее скалит свои клыки, прицеливаясь прямо в шею птице. Все мышцы работают на пределе, как никогда раньше. Тело ощущается словно натянутая струна. Оставшийся глаз в начале броска сжат в тонкую щëлочку, чтобы сфокусироваться на единственной цели... Но потом время вдруг странным образом замедляется, хмурость уходит, и раскрывшийся до предела отчаянный глаз колет слеза. В середине своего броска ласка поняла, что она в отчаянии. Глаза Лифи покорно закрыты, она приняла свою судьбу уже давно. Наконец хищница настигает осознанно забывшуюся большую птицу и прижимает её лапами к земле, действие чисто рефлекторное. Лапы при этом дрожат. Поначалу Лифи взбрыкнулась, будто бы заново осознав, что сейчас решается вопрос о её жизни, но в следующую же секунду сама замерла. Ей уже всë равно. Да и она решила, что окажет другой матери последнюю услугу. Лиф очень любила детей. Любые малыши могли вызвать в её нежном сердце трепет. Настолько, что она готова была отдать им всю себя. Морда ласки приблизилась к её шее, горячее дыхание обожгло даже через перья. Тëмно-бурая хищница нависла над ней, тяжело дыша. "Вот и всë", – подумала Лифи. Какое-то время ничего не происходило. Внезапно она почувствовала на основаниях своих перьев влагу. Это слëзы. Зубастая ласка плакала, рыча и скалясь, замерев над желанной шеей добычи. Лифи открыла глаза и уставилась на неё снизу вверх. Увидев этот взгляд, ласка низко прорычала и слезла с куры, давая той возможность подняться на лапы. Если уж убить её прямо здесь и сейчас, то по крайней мере она сделает это мягко. Хотя бы одну жертву она прикончит именно что мягко, почти нежно. Потому что ей, в общем-то, не хочется её убивать. И её сбивает с толку такая готовность этой птицы отдать ей свою жизнь. – Эм... Я... – начала неуверенно мямлить птица. Затем она сглотнула и проговорила ещë тише: – Я не виню тебя. Такова жизнь, помнишь? Услышав свои собственные слова, прозвучавшие из чужих уст так странно, ласка внезапно снова напряглась. Эта птица всë-таки странная! Но как заставить себя убить её? Убить такое невинное, немного глупое и неприспособленное создание может только монстр. Значит, она должна снова стать монстром. Так будет лучше. Сильное тело хищника вновь напряглось и бросилось вперëд, как надорванная струна. Она просто хотела побыстрее закончить это, но какая-то часть её, спрятанная глубоко внутри, зачем-то шептала ей задержаться в этой ситуации подольше. Она никогда ведь больше не встретит такую птицу. Она знала это так же хорошо, как родной лес. Челюсти клацнули в миллиметре от шеи. Она всë ещё боролась с собой. Лифи было трудно это выносить. Хоть она и распрощалась с жизнью, всë же настолько долгое ожидание смерти при её холодной близости сводило с ума. Наконец ласка текуче сместилась вбок и смогла заставить себя сжать челюсти на шее жертвы, желанной и нежеланной одновременно. Слëзы наконец-то перестали течь, теперь она снова стала собой, по крайней мере внешне: собранная и целеустремлëнная хищница, делающая всë, чтобы прокормить себя и свою маленькую семью. Мышцы напряглись и она смогла развернуться и потащить крупную добычу в сторону своего логова, прочь от утëса. Однако в пути её хват периодически ослабевал, чтобы потом вновь усилиться. Она тащила её. Глаза самоотверженной птицы были закрыты. Вдруг... Розоватые веки взлетели вверх, точно ангельские крылья. Курица с именем под стать недавно прошедшему листопаду вспомнила что-то важное. – Стой, – прошептала она. Тон её был смесью приказа и мольбы. На удивление, хищница слегка ослабила свою удушающую, мелко царапающую хватку зубов, позволяя Лифи говорить. И сама ласка удивилась бы своему действию, если бы сегодня все её психологические барьеры не были разбиты в дребезги. – Ты должна пообещать мне кое-что, прежде чем сделаешь то, что намереваешься, – залепетала Лифи. Ласка остановилась. Они были уже не так далеко от её норы. Не выпуская свою жертву по согласию, она вопросительно промычала. Голос звучал приглушëнно из-за набитого рта. – Обещай мне... – тихо сказала Лифи, – что никогда, во что бы то ни стало, не тронешь моего сына. Ты запомнила его. Какое-то время с её стороны доносилось лишь тяжëлое дыхание. Потом бурая ласка едва слышно промычала утвердительный ответ. Что-то вроде "угу". – Ты обещаешь? – переспросила Лифи. Ласка отпустила её из своих сильных челюстей и на выдохе, с нотками раздражения от какой-то глубоко спрятанной борьбы и силой сердечной клятвы, произнесла: – Обещаю! Твой сын будет в порядке. Тогда ты отпустила моих малышей. Значит и я не буду трогать твоего. Несмотря на то, что голос ласки звучал грубо, как и обычно, взгляд её потеплел на короткий миг. Редкий момент грубой нежности на морде такой опасной хищницы. Потом всë снова поменялось и стало как раньше. Им больше нечего друг другу сказать, ведь они хищник и жертва, и ничто этого не изменит. Ласка грубым рывком снова притянула ослабевшую птицу за шею к себе, держа её так, пока они дошли остаток пути до логова. Вернее, ласка с напряжением шла, волоча тяжëлую ношу, а птица болталась в её зубах, умирая с мыслью, что ей всë равно было не выжить, да и она не хотела бы. От долгого волочения по снегу онемели неподвижные лапы, шея тупо болела от сдавливания, но на удивление, силы уходили довольно гладко. Боль ни разу за это время не стала невыносимой. Она даже не усиливалась. Лифи закрыла глаза, и её разум улетел далеко. Теперь она была не здесь. Ласка же в эти моменты думала лишь о том, что должна сдержать своë обещание. Даже когда жизнь ускользнула из нежных глаз Лифи, и во все моменты после этого. Пока ласка съедала её тело, напитываясь всем необходимым, чтобы прокормить своих детей, просьба отважной Лифи оседала глубоко в душе ранее беспринципного хищника. Она точно сдержит обещание, данное этой птице. Ведь другую Лифи она за всю свою жизнь не встретит. Перед своей смертью Лифи же думала о своëм малыше, улетевшем далеко. Он надеялся, что его мама дождëтся его, чтобы он смог ей рассказать о своих приключениях. Чтож, не расскажет. Быть может, мистер Хитрый бы позаботился о ней. Они ведь даже успели сдружиться. А её Грин? Что он подумает, когда узнает, что она всë же не дождалась его? Чтож, он неглупый селезень. Поймëт и сам. Остаëтся надеяться, что его, как и Странника когда-то, не возьмëт жажда мести, либо просто праведный гнев. В конце концов, все они здесь – лишь звенья одной цепи. Части большого круга жизни.