Пастораль

      Рассветное солнце раскидывало розовые лучи, золотя луга и верхушки деревьев, зажигая огоньками свежие росинки. Кагами сидела в траве, среди полевых цветов; она неспешно срывала ромашки, одну за другой, мастеря умелыми, тонкими пальцами венок. Голова Феликса лежала у нее на коленях. Он смотрел куда-то высоко в светлое, подернутое розовой рассветной дымкой небо, наблюдал за мирно плывущими, румяными облаками. Кагами перехватила его сосредоточенный взгляд, улыбнулась, заправила ему за ухо ромашку. Феликс тихо рассмеялся, грустные глаза загорелись искорками от ее внимания. — О чем ты думаешь? — спросила Кагами, пристально следя за тем, как стебелёк ромашки в ее руках стягивался с другим стебельком. Феликс слегка качнул головой, будто отрицая ее слова. — О нет, Феликс, каким бы талантом ты ни обладал в актерской игре, со мной это не пройдет. О чем ты думаешь, душа моя? Она завязала еще один узелок ромашек. — Я и так постоянно пристаю к тебе со своими философскими размышлениями, — поморщился Феликс, — Это глупо, это неважно… — Кагами приложила палец к его губам. — Ничто, связанное с тобой, не может быть глупым или неважным, — строго сказала она и отняла палец. Тепло разлилось в его груди, улыбой затеплилось на губах. — Так на чем же ты остановился: быть или не быть, кажется? Феликс удивленно взглянул на нее— ведь он еще даже не начинал— и коротко рассмеялся. — Ты читаешь меня, как книгу, — улыбаясь, сказал он и вновь глянул в высокое небо. — Да, быть или не быть… Я просто думал… Думал о том, как хрупка человеческая жизнь. Особенно- моя… — кольцо на пальце, кажется, обожгло его, и он чуть сдвинул брови. Кагами уловила и это малейшее движение его черт; сердце ее больно и сладко сжалось за него. Как красив он был в розовых, позолоченных лучах рассвета, с ромашкой за ухом; и как больно ей было, что это молодое лицо бороздили такие немолодые морщины. Ромашки дружно сплетались в ее руках. — Думал о том, как легко могло меня в этом мире не быть… — продолжал Феликс. Руки его с переплетенными пальцами лежали на поднимающемся и опускающемся животе. — Когда я был ребенком, мне приходила мысль… приходила мысль о том, что я не хотел бы родиться… — признался Феликс. Но он знал: Кагами это давно уже прочла в нем и давно уже целовала его и за это, залечивая рану. — А сейчас, глядя в это высокое небо, глядя… — он столкнулся с глазами Кагами. В них, янтарных, бегали, прыгали задорные искорки, огненные искорки, обжигающие искорки; искристая улыбка дернула уголки его губ, искристый электрический заряд защипал его грудь изнутри. Сердце сжалось от любви- от боли и от любви, от боли за любовь, от боли за Кагами. Отчего, он не знал, но всегда больно- за всех, кого любишь, всегда ужасно больно, даже если с ними все хорошо. — Глядя в это высокое небо, — повторил он, сглотнув волнение, —  будучи благословленным твоей любовью и этой ромашкой за моим ухом, я начинаю так дорожить… я понимаю…— он замолк на миг и зацепился взглядом за рваное розовое облачко,— понимаю, что ужасно, ужасно глупо, трусливо и судорожно хочу жить, цепляюсь за эту жизнь… Когда-то мне было нечего терять; я ничем не дорожил, и мне было все равно даже, жив я, мёртв я, и как буду жить после того, как… как украл камни чудес, — сказал он прямо, не подбирая слов. И Кагами нежно поправила прядь на его лбу, поддерживая одним этим движением. — А теперь я понимаю, как судорожно люблю жить… и теперь мне еще больнее знать, что жизнь моя может так просто, так глупо, так легко оборваться; но я… я счастлив, Кагами. Я очень счастлив, что тетушка Эмили и ее муж-психопат нашли эти проклятые камни чудес; я счастлив, что у меня есть жизнь! И еще больше я счастлив, что есть ты! — добавил он вдохновенно; в глазах его, восторженно направленных на Кагами, поблескивали слезы. — Что у тебя есть я… — Видишь, — улыбнулась Кагами, вертя готовый ромашковый венок в своих руках, покручивая стебельки то там, то здесь, — Ты ко всему пришел сам и без моей помощи. Жизнь — это благословение. И раз она так хрупка, я решила не терять время; будем же дарить друг другу нашу любовь, «пока смерть не разлучит нас», как говорят строчки стихотворения одного великого поэта- Феликса Фатома, — сказала она, склонилась над ним и одела на его голову ромашковый венок. — Мои самые глупые строчки. Нет, даже смерть не разлучит нас, — губы Феликса пронзила теплая улыбка, глаза его нежно сузились на Кагами, как и весь мир сузился до нее одной, стоило ему почувствовать нежное прикосновение ее пальцев к своим пшеничным локонам. Лепестки венка вспыхнули белизной в его золотистых волосах, сердцевины ромашек засветились маленькими солнышками. — Твои слова, Кагами, всегда так точны. Все так понятно тебе, так ясно, и меня ты видишь ясно; я себя вполовину так же ясно не вижу, как ты меня!.. Восхищенные глаза Феликса, приковавшись к Кагами, открыто светились, и сам он светился, как солнце, и тепло излучалось от него самое солнечное. Кагами всегда сравнивала его с солнцем, с самой большой и самой яркой звездочкой во Вселенной. Может быть, поэтому она так любила встречать с ним рассветы? — Ты писатель, ты должен размышлять, — сказала Кагами, склоняясь над ним и любуясь тем, как венок сидит на его голове, — Ты должен передавать процесс мыслей на бумагу, чтобы люди видели, как ты к ним пришел. Я же художница; я не в словах выражаю оттенки жизни… Губы Феликса тронула нежная улыбка. То ли розовые отсветы рассвета, то ли румянец теплился на его щеках. Где-то жужжали проснувшиеся пчелы, мирно колыхались колосья и позванивали синие колокольчики. — Как много ты сделала для меня, — вздохнул Феликс, как-то сжавшись, — А я… я ничего не сделал… Подул легкий ветерок, затеребив ворот его рубашки. Феликс отвел взгляд, зацепился им за качающийся маковый цветок. — Что ты говоришь! — удивилась Кагами, положив ладонь на его щеку и поворачивая его голову к себе, — Ты… ты все для меня сделал! Знаешь, без тебя я… без тебя мне тоже иногда хотелось не родиться. — призналась она, опустив взгляд куда-то в траву. Феликс обнял ее руку, лежавшую на его щеке, и сжал, поддерживая Кагами. Она улыбнулась и посмотрел на него. Свежо и сладко пахло травой и цветами. — И о чем мы говорили? Еще раз плохо скажешь про моего жениха, и я не знаю, что сделаю! Бойся, ведь я отменная фехтовальщица! Обещаешь? Феликс бархатисто рассмеялась. Кагами жадно ловила искорки его смеха всем существом своим. — Обещаю. Она склонилась над ним, и, как цветы тянуться навстречу солнцу, так и он невольно потянулся к ней. Поцелуй искорками разнесся по их венам. Он был для них, как лист подорожника для раны. Необъяснимые, целительные огоньки согрели каждую частичку тела; бережно, нежно залатывались глубокие ссадины сердца; стягивались воедино клочья разорванных душ, сглаживались шрамы; и теплая нежность растапливала холодные уголки их от природы горячих, любящих душ. Рассвет розовым заревом заливал небо. Розовые лучи искрились розовыми огоньками в их волосах, розовым сиянием отливали белые лепестки ромашек, вплетенных в венок Феликса. Они дышали свежестью, и травой, и счастливой улыбкой солнца.