Письмо

— Благодарю за помощь, мистер Гонт, — Крылов устало, но удовлетворённо улыбнулся, пожимая руку заморскому собеседнику. В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — Знайте, мы всегда будем рады видеть вас в стране Советов. — Не за что, мистер Крылов, — Том ответил на рукопожатие ровно, но уголки его губ чуть дрогнули в усмешке. Деловая, сухая благодарность большевиков забавляла его. — Буду рад вернуться. — Уже уезжаете? — Крылов прищурился, пытаясь уловить истинную причину такой поспешности. — Если дадите разрешение, я бы хотел остаться, — Том пожал плечами с видом человека, которому, в общем-то, всё равно, но… — С учётом того, что моя страна будет не слишком рада узнать, что я помог вам организовать смену власти.       Крылов понимающе хмыкнул. В Лондоне о таких «услугах» не забывают и не прощают. — Оставайтесь столько, сколько понадобится, — он тяжело опустился в кресло, жестом приглашая Тома присесть, но тот остался стоять у двери. — Чем ещё могу помочь? — Миссис Крылова просила встречи, — Том позволил себе едва заметную, полную превосходства улыбку. — И мисс Крупская тоже желает услышать взгляд со стороны на свои реформы. — В таком случае не смею вас задерживать, — Крылов взял со стола папку с документами, но взгляд его стал жёстче. — И на будущее… Иосиф Джугашвили. Помните его? Мы встречались как-то в подполье в том году. — Припоминаю, — кивнул Том. Он помнил. Тяжёлый, колючий взгляд, хрипловатый голос и запах табака. Коба. — Какие-то проблемы? — Он вам решительно не доверяет, — Крылов устало потёр переносицу. В голосе слышалась усталость от внутренних склок. — Особенно после того, как Владимир Ильич выдвинул идею об объединении нашего мира и людского, как было до Петра I. С тех пор Коба выступает за то, чтобы выслать вас из страны.       Том внутренне напрягся, но на лице не дрогнул ни один мускул. Выслать? Умно. И опасно. — Но есть и хорошие новости, — Крылов попытался изобразить улыбку, но вышло скорее болезненно. — Троцкий, вернее Лейба, вступился за вас. — Кто? — Том нахмурился, перебирая в памяти лица. Слишком много новых имён, слишком много теней в этом хаосе. — Еврей в очках, — не удержался от усмешки Крылов, пряча её в усы. — Он, так же как и Владимир, выступает за объединение. И Кобе прямо сказал: «В тебе нет магии, Коба. Тебе не понять, что это будет значить для нас, волшебников». — А вы? — Том вскинул бровь, разглядывая собеседника с новым интересом.       Крылов вдруг посерьёзнел. Взял со стола тяжёлое пресс-папье и повертел в пальцах. — Я на стороне Сталина, — ответил он глухо. — С начала правления Петра I, который рванул в Европу, утекло слишком много воды. Наши миры уже не соединить, как при Иване Васильевиче Грозном. Совет народных магических комиссаров планирует выступить против этой задумки. Людям не понять, почему Жар-птица может спокойно пролетать над городом, как это было во времена Древней Руси. Может, в перспективе, но явно не сейчас, мистер Гонт.       Он замолчал, и в тишине кабинета стало слышно, как за окном где-то далеко хлопнул выстрел. Или показалось. — Или всё-таки Реддл? — вдруг уточнил Крылов, возвращаясь к прежней деловой интонации. — Реддл – для других стран, — губы Тома тронула тень холодной усмешки. — Для Англии – Гонт.       Он на мгновение задержал взгляд на своём правом запястье, где под рукавом сорочки скрывались часы. — И всё же, — Том выпрямился, вновь становясь невозмутимым. — Я пойду. Не буду вас отвлекать от дел. Кажется, казаки недовольны новой властью. — Что верно, то верно, — Крылов с тоской глянул на доклад с юга, где кровавыми чернилами было выведено: «Великий Дон не покорится». — Преданы царю и стране. Великие волшебники и люди. Попытаемся договориться… если получится. — В маггловской части страны назревают бунты, — Том придержал дверную ручку. — Белогвардейцы, как они себя называют. — Столицы за нами, — Крылов поднял голову, и в его глазах на миг сверкнула та самая большевистская сталь, которая заставляла трепетать врагов. — Что Петроград, что Москва. С остальным разберёмся. — Хорошего вечера, мистер Крылов, — Том открыл дверь, и в кабинет ворвался гул коридора: чьи-то шаги, приглушённый спор, запах махорки и тревоги. — Настолько, насколько он возможен в наше время. — Вам того же, мистер Гонт, — Крылов уже не смотрел на него, впившись взглядом в стопку документов, испещрённых торопливым почерком Ленина и нервными, угловатыми буквами Кобы.       Дверь закрылась. Крылов остался один. Только карты фронтов, кричащие алым, да письма, в которых решалась судьба двух миров.       А Том Марволо Реддл для стран Европы, а для своей родины – наследник рода Гонт, поднявший свой род и его капитал до невиданных ранее высот. Но только никто не мог взять в толк, к чему он ездит в Европу в такое время. Пусть война на тот момент ещё не была закончена, и интерес – что у солдат, что у руководителей стран – уже поугас к ней. Но он настойчиво продолжал кататься туда и обратно, раз за разом привозя в Англию новый список реформ, которые непременно нужно провести, чтобы страна устояла в этом море новых направлений, стран и движений. — Далеко собрался, Реддл? — насмешливый голос коснулся его спины раньше, чем шаги.       Том не обернулся сразу. Позволил себе задержать дыхание ровно на секунду, усмиряя раздражение, которое эта ведьма умела вызывать одним лишь тоном. Что ж, она никогда не оставит его в покое. — Вам какое дело, Жданова? — он медленно, с нарочитой плавностью повернулся к ней лицом.       Она стояла, уперев руки в бока, и вся её поза дышала вызовом. Растрёпанные рыжие волосы, смуглая кожа, глаза зелёные, яркие, как ядовитый шёлк. Простое платье – но сегодня на ней было то самое, расшитое, которое делало её похожей то ли на цыганку, то ли на боярышню из старых сказок. — Что ж вы сегодня особенно нарядны, — он позволил себе лёгкий, почти любезный кивок, и взгляд его скользнул по вышитому вороту, задержался на ключицах ровно на миг дольше положенного. — А ты, как обычно, бледен, — Мария усмехнулась, делая шаг вперёд. Она оказалась ближе, чем он ожидал. — Ничего не терял? — Не припоминаю, чтобы что-то ускользало мимо моих глаз, — Том пожал плечами, но позволил себе осмотреть её с откровенностью, которую в Лондоне сочли бы неприличной. В Петрограде сейчас всё смешалось. — А вас так заботят мои пропажи? — Конечно заботят, — с приторной, почти театральной заботой пропела Мария. В голосе её звенела сталь. — Особенно если одна вещица окажется, предположим, на столе у Кобы.       Том не дрогнул. Только бровь приподнялась – холодно, вежливо, с оттенком высокомерного любопытства. — Вы слишком много проводите времени со Сталиным, — заметил он, делая шаг навстречу. Теперь они стояли так близко, что он мог разглядеть бисеринки пота у неё на виске – и это в декабрьском холоде. — Настаиваю, чтобы вы общались больше с мистером Троцким. У него и происхождение, и образование, нежели у этого грузина. — Ах, вот как? — Мария подалась вперёд сама, и между ними почти не осталось воздуха. — А теперь оставьте меня в покое со своими теориями, — Том сделал попытку обойти её, голос стал ледяным. — Меня ждёт миссис Крылова. — Конечно, идите, — она почти пропела это, но в голосе появилась новая, опасная нотка. — А это, я думаю, останется со мной.       И вот тогда она медленно, с нарочитой неспешностью, начала приподнимать длинную юбку расшитого платья.       Том замер. Подол поднимался выше, открывая щиколотку, икры, колено. А на подвязке, плотно обхватывающей бедро, лежал до боли знакомый конверт. Его конверт. Письмо в Англию для правительства, с подробным отчётом о том, как идут дела в стране, которая развалилась изнутри и пытается соединить её обратно. А самое главное – места, в которых новая власть не имеет понятия, и как сделать так, чтобы она вышла проигравшей в тот момент, когда будут подписывать условия, по которым новая страна выходит из Первой мировой войны. Брестский мир, который планировался на 1918 год.       Состав делегации был обычен. Его никто не впечатлил из списка. Но жажда выйти из бесконечной войны была сильнее, с учётом того, какие движения начинаются в самой стране. — Не понимаю, о чём вы, — голос Тома звучал ровно, но внутри всё сжалось в пружину.       Он смотрел на её ногу. На смуглую кожу выше полвязки, туда, где бедро округлялось, переходя в тень под юбкой. На конверт, прижатый к телу. И в горле пересохло не только от ярости.       Длинные, открытые его взгляду ноги манили, обещали то, что в Англии ни одна женщина не позволила бы себе даже в намёке. Но он уже смирился с тем, что находится в другой стране. И с Марией Ждановой, которая преследовала его везде, где только можно. Что ж, однажды он уже мельком увидел её полуголой, когда она переодевала ночную рубаху на платье, а дверь в комнату приоткрылась ровно настолько, чтобы он успел заметить. У этой женщины с мужским характером и неиссякаемым упрямством была грудь. Небольшая, но была – и этот образ врезался в память, застрял под веками, возвращаясь по ночам. В тот момент он сумел удержать себя от того, чтобы не открыть дверь полностью и не провести время вдвоём с рыжей женщиной, которая, наверное, не только в спорах была как пожар, но и в постели тоже.       А теперь она показала ему ноги. Демонстративно, нагло, зная, что делает. Игра, которую она вела, длилась слишком долго. Приз в виде Ждановой маячил где-то вдалеке, дразнил, ускользал. Теперь пора было забирать своё.       Он шагнул ближе. Не спросил разрешения. Просто сократил расстояние так резко, что она не успела отступить. — Казачка, — медленно произнёс он, и в голосе зазвучала угроза, но в глазах горело совсем другое. — Каково будет мистеру Крылову узнать, что одна из его сторонниц родом из большого сословия, которое собирается воевать с нынешней властью? — Моё происхождение не имеет значения, Реддл, — прошипела она, и глаза её полыхнули яростью. — А вот твои письма вполне могут поставить крест на твоём желании пригласить друзей, которые поделят между собой богатства моей страны.       Она не отводила взгляда. Том чувствовал, как её дыхание касается его губ. — «Дорогой Рейналф, мы сможем заработать на рудниках. И передай идею правительству, чтобы мы скупили редкие ингредиенты, пока эта страна тонет в крови и продаст их за копейки», — пропела Мария, и каждое слово её было как пощёчина. — «Мы сможем открыть своё дело, заработать состояние, которое никто и никогда не видывал». Что молчишь, Реддл?       Она стояла так близко, что он видел, как бешено бьётся жилка у неё на шее. И от этого зрелища кровь быстрее побежала по его жилам – вопреки всему расчёту, вопреки опасности. — Вы воровали мои письма, — голос Тома упал до шёпота, и в этом шёпоте было что-то опасное, тягучее. — Рылись в моих вещах. Следите за мной. — А вы, мистер Гонт, — она впервые назвала его по родовому имени, и это прозвучало как вызов, — вы торгуете кровью моей страны. — Я спасаю то, что можно спасти, — он вдруг резко сократил расстояние, и их тела почти соприкоснулись. — Пока вы тут играете в революцию, устроившую кровавую кашу.       Он навис над ней, и она вдруг оказалась зажатой между ним и стеной. Или не между стеной – он не помнил, когда успел подойти так близко. Помнил только, как его рука легла на стену у её плеча, а вторая опустилась на талию, пальцы впились в ткань платья, притягивая её вплотную.       Мария вскинула голову, и её зелёные глаза сверкнули яростью. Но он видел и другое – расширенные зрачки, сбившееся дыхание, то, как её грудь вздымалась под расшитым воротом. — Теперь мы поговорим, Мария Жданова, — голос Тома упал до хриплого шёпота, в котором смешались торжество и что-то гораздо более опасное.       Женщина не успела ни вскрикнуть, ни отшатнуться. Его ладонь резко, без тени сомнения, зажала ей рот, и Мария оказалась прижатой к нему всем телом. Она билась, как дикая кошка: ногти царапали его руку, ноги молотили воздух, но он лишь крепче сжал её в охапку, чувствуя, как её отчаянное сопротивление разжигает в нём что-то первобытное.       Одним толчком он распахнул дверь пустой комнаты и внёс её внутрь. Мария полетела вперёд, но не упала – чудом удержалась на ногах, развернулась, и в её глазах полыхнула такая ярость, что Том на миг почувствовал себя загнанным зверем. Но отступать было поздно. Да он и не хотел.       Не медля ни секунды, он наложил на дверь заклятие тишины и ещё одно – чтобы их теперь никто не потревожил. В последний момент он успел увернуться от кирпича, валявшегося здесь невесть откуда, и дальше началась схватка, от которой кровь закипела быстрее виски.       Мария не сдавалась. Проклятия срывались с её губ одно за другим – слабые, торопливые, но отточенные злостью. Том уворачивался, пригибался, ловил её за запястья, но она выскальзывала, как ртуть, и каждый раз, когда ему казалось, что он настиг её, она оказывалась в другом углу, растрёпанная, раскрасневшаяся, с горящими глазами и тяжело вздымающейся грудью. — Да стой ты! — рявкнул он наконец, чувствуя, как его собственное дыхание сбивается, а в висках стучит бешеная дробь.       Она не остановилась. И тогда он сделал резкий выпад, загоняя её в угол. Мария вскрикнула, ударившись спиной о стену, и в этот миг он навалился на неё всем телом, прижимая её руки над головой.       Жданова дышала часто, тяжело, и этот звук сводил его с ума. — Руки… отпусти, Реддл… — прошипела она, дёргаясь.       Вместо ответа он медленно, глядя ей в глаза, снял с себя галстук. Шёлк скользнул между его пальцами, и Мария замерла, глядя на эту ленту с внезапным, животным страхом. — Не смей…       Он рванул её к себе, развернул и одним движением стянул её запястья. Узлы затянулись туго – не больно, но надёжно. Она дёрнулась, зарычала от бессильной ярости, но он уже прижал её к себе спиной, чувствуя, как её лопатки упираются ему в грудь, как бьётся её сердце где-то под его ладонью. — Спокойно, мисс Жданова, — его губы коснулись её уха, и голос превратился в шёпот, от которого по её коже побежали мурашки. Он медленно, с нарочитой неспешностью, провёл носом вдоль её шеи, вбирая запах: дым, травы, пот, возбуждение. — Мы всего лишь поговорим о том, как плохо рыться в чужих вещах. А читать чужие письма… — он прикусил мочку её уха, чувствуя, как она вздрогнула и замерла, — дурной тон для волшебниц.       Мария замерла. Всё её тело напряглось, превратилось в тугую струну, и Том чувствовал каждую дрожь, каждое сбившееся дыхание. — И за каждым проступком, — продолжил он, и его голос стал ниже, хриплее, — следует наказание.       Мужчина подхватил её на руки, легко, будто она ничего не весила, и Мария дёрнулась, но он уже опускал её на стол. Одним движением он уложил её на спину, и прежде чем она успела сообразить, что происходит, его пальцы уже вычерчивали в воздухе магическую вязь. Связанные руки Марии прижались к столешнице – не больно, но так, что вырваться было невозможно.       Она осталась лежать перед ним, растрёпанная, с разметавшимися по столу рыжими волосами, с расшитым воротом, сбившимся на плечо, с бешено бьющимся сердцем, которое он видел сквозь тонкую ткань. — А ну отпусти! — крикнула Мария, дёргаясь на столе. В голосе её звенела ярость, но в глазах плескалось что-то ещё – то, от чего у Тома перехватило дыхание. — Не подходи! — Тише, — он навис над ней, опираясь одной рукой о стол у её головы. Его пальцы другой руки медленно, почти невесомо провели по её щеке, от виска к подбородку, и она замерла, втянув воздух сквозь стиснутые зубы. — Я же сказал, мы всего лишь пообщаемся. — Пообщаемся?! — выдохнула она, и её грудь тяжело вздымалась под его взглядом. — Ты связал меня, запер в пустой комнате и называешь это «общением», Реддл? — Ты начала первой, — он наклонился ниже, и их лица разделяли теперь считанные дюймы. — Ты рылась в моих вещах. Ты украла моё письмо. Ты шантажировала меня. И теперь ты ещё смеешь кричать?       В ответ Мария дёрнулась и прикусила его нос. Он охнул скорее от неожиданности, чем от боли, и на миг ослабил хватку. Этого мгновения хватило, чтобы она рванулась вверх, и в следующую секунду случилось то, чего не ожидал никто из них.       Её губы коснулись его губ.       Случайно. Нечаянно. Легкое, едва ощутимое касание, которое даже поцелуем трудно было назвать. Просто мимолётное столкновение, следом за которым должно было последовать движение назад, новый рывок, очередная вспышка ярости.       Но оно запустило в Томе что-то такое, от чего мир вокруг перестал существовать.       Он замер, глядя на женщину, распростёртую перед ним на столе. Глаза расширились, дыхание перехватило. Её губы – эти дерзкие, язвительные губы, которые поливали его проклятиями и сарказмом, – только что были на его губах. И он хотел этого снова. Прямо сейчас. Сильнее, чем когда-либо хотел чего-то в своей жизни.       Мария, стараясь сохранить лицо, лежала с видом победительницы. Вскинула подбородок, сощурила зелёные глаза, всем своим видом показывая, что ничего не произошло. Но он видел. Видел, как алым пожаром залилась её шея, как сбилось дыхание, как ложбинка груди под расшитым воротом платья тяжело вздымалась.       Он наклонился снова. Не спрашивая разрешения. Не раздумывая. Просто прильнул к её губам – на этот раз по-настоящему.       Строптивая, гордая, несгибаемая Жданова замерла. На секунду. На одну короткую секунду он почувствовал, как её губы дрогнули под его, и в ней что-то сломалось. Но потом она словно очнулась. Напряглась, стиснула зубы, отвернула лицо.       Она не отвечала. Сопротивлялась. Держалась за свою гордость, как за последний бастион.       Том усмехнулся ей в щёку. — Не хочешь? — прошептал он, и в голосе его прозвучало что-то опасное, тягучее. — Ну что ж…       Он быстро, решительно запустил руки под платье. Пальцы скользнули по икре, поднялись выше, к колену, задержались там на мгновение, чувствуя, как её кожа покрывается мурашками. Мария дёрнулась, но он уже двигался дальше – выше, по гладкой, горячей коже бедра. И там, на подвязке, его пальцы нащупали конверт.       Том сжал его, скомкал в кулаке, но не вытащил. Вместо этого он продолжил путь – выше, туда, где кожа становилась ещё нежнее, ещё горячее. Он чувствовал, как она затаила дыхание, как её тело напряглось в ожидании, как под его ладонью бешено колотится пульс.       И когда он добрался до того места, где бедро округлялось, переходя в мягкость выше, он слегка ущипнул. — Ах! — Мария распахнула рот в возмущении, и он не упустил возможности.       Его губы накрыли её, впуская в себя этот выдох, превращая его в стон. Она попыталась сжать зубы, но было поздно – он уже был внутри, уже чувствовал её вкус, уже тонул в нём.       Поцелуй вышел грубым, почти злым. Он брал её без спроса, без нежности, вкладывая в это всё: ярость, желание, одержимость, которую эта женщина вызывала в нём с первой их встречи. Его язык скользнул по её губам, по нёбу, и она вздрогнула, выгнулась под ним, но всё ещё не отвечала. — Сдавайся, Жданова, — выдохнул он ей в губы.       Вместо ответа она впилась зубами в его нижнюю губу – не больно, скорее предупреждающе. Бунт. Она бунтовала даже в его руках, даже прижатая к столу, даже со связанными руками. Это сводило его с ума.       Он углубил поцелуй, настойчивый, требовательный, и наконец – наконец! – она сдалась. Её губы раскрылись навстречу, и мир перевернулся.       Мария целовала его так же страстно, как и он. В этом поцелуе не было ни капли смирения – только ответный огонь, только вызов, только ярость, переплавленная в нечто совершенно иное. Она прикусывала его губу, втягивала в рот, царапала связанными руками столешницу, но не отстранялась. Её тело выгибалось навстречу, и Том чувствовал, как её бёдра приподнимаются, прижимаются к нему, как она сама тянется к нему в этом бешеном, безудержном танце.       Мужчина оторвался от её губ только чтобы перевести дыхание и увидел её: растрёпанную, с разметавшимися по столу рыжими волосами, с припухшими, влажными губами, с глазами, в которых горел зелёный огонь. Она смотрела на него с вызовом, но этот вызов был уже не тем, что раньше. — Неплохо, — просто сказала Мария, рассматривая его лицо с видом знатока, оценивающего товар. Губы припухли от поцелуев, волосы разметались по столу, но взгляд оставался насмешливым, победительным. — Но знаешь… Яшка целуется лучше.       Мария хлопнула невинными глазами, и в уголках её губ затаилась такая дьявольская усмешка, что Том почувствовал, как в груди закипает что-то первобытное. — Ты…! — его голос сорвался на рык. — Можешь продолжить, — она отдала ему приказ, причём не словами – всем своим видом, тем, как удобнее устроилась на столе, откинувшись на связанные руки, как выгнулась, демонстрируя платье и полуприкрытую грудь. — Или я могу передумать, Реддл.       Не медля больше ни секунды, Том впился в её шею.       Тонкая кожа, её запах – то, что сводило его с ума всё это время. Он не покрывал её нежными поцелуями. Он брал. Брал то, что принадлежало ему по праву собственности – по праву того, кто не отступал, не сдавался, шёл за ней сквозь её насмешки, её слежку, её язвительные удары.       Жданова в ответ выдохнула, запрокинула голову, открывая ему новые участки кожи, подставляясь под его губы. Он целовал её шею – жадно, голодно, оставляя следы, которые будут гореть до утра. Она вздрагивала, когда его зубы смыкались на ключице, и негромко, сдавленно стонала, когда он прикусывал особенно чувствительное место.       Она не просила нежности. Она не была создана для нежности. Над платьем он долго не думал.       Одним взмахом руки он порвал ткань посередине – от выреза до талии. Ткань треснула, разошлось, открывая ему вид на то, что он видел лишь мельком, в щёлку приоткрытой двери, когда она переодевалась. Её грудь. Небольшая, но такая же упрямая, как и её хозяйка.       Мария вдруг почувствовала, как на самом деле в пустой комнате прохладно, и как её соски становятся острее от холода и от его взгляда. Том тоже это заметил. По его лицу расползлась довольная улыбка – нет, оскал, предвкушающий, хищный.       Он медленно, мучительно медленно опустился ниже, не отрывая от неё глаз. Его дыхание коснулось сначала ложбинки между грудей, потом правого соска. Он дул на него – легко, едва ощутимо, наблюдая, как кожа покрывается мурашками, как Мария выгибается, как её пальцы сжимаются в кулаки. Она смотрела на него с вызовом, но в этом взгляде уже не было прежней насмешки. Только ожидание. Только нетерпение, которое она пыталась скрыть.       Медлительность мужчины её не устраивала. Она пихнула его коленкой в бедро – резко, требовательно, без тени стеснения.       Поняв приказ Ждановой, Том тут же накинулся на её грудь. Его рот накрыл правый сосок, губы сжались, язык начал вычерчивать круги, а зубы прикусывали – достаточно сильно, чтобы она охнула, но не настолько, чтобы захотела остановиться.       Правая рука не оставляла без внимания другую грудь – пальцы сжимали, поглаживали, дразнили, пока левая рука держала её за талию, прижимая к столу.       Мария выдохнула – громко, протяжно, срываясь на стон. Её тело выгнулось навстречу, грудью вжимаясь в его губы, в его ладонь, и Том чувствовал, как под его языком бьётся её сердце – бешено, сбивчиво, безудержно. — Да… — выдохнула она, и это было больше похоже на рык, чем на просьбу.       Он втянул сосок глубже, языком надавил на чувствительную вершину, и Мария вскрикнула, пальцами вцепившись в край стола, ногами обхватив его бёдра, притягивая ближе. Она хотела большего. Он знал это.       Когда он собрался отстраниться, чтобы перевести дыхание, чтобы сменить позицию, чтобы – он сам ещё не знал зачем – Мария не позволила. Её ноги сомкнулись у него на талии, обвились вокруг, прижимая его к себе так плотно, что он почувствовал жар её тела сквозь оставшиеся лоскуты одежды.       Она посмотрела на него суровым взглядом. В этих зелёных глазах не было просьбы. Не было мольбы. Был приказ. Требование. Право той, которая никогда никому не подчинялась.       На лице Тома появилась хищная, довольная ухмылка. Он смотрел Марии в глаза – не отрываясь, не мигая – и медленно, с нарочитой неспешностью, опустил руки обратно под её юбку.       Пальцы скользнули по её ногам, от колен вверх, по внутренней стороне бедра, где кожа была самой нежной. Он останавливался – специально, мучительно – чтобы погладить те участки, что были скрыты от его взгляда, и проследить за тем, как меняется выражение её лица: от удивления, когда он начал, до напряжённого ожидания, когда он замедлился.       Жданова смотрела на него, прикусив губу, и в этом жесте было столько нетерпения, что Том едва сдерживался, чтобы не сорваться в галоп.       Но он хотел видеть. Хотел чувствовать. Хотел, чтобы она запомнила каждое мгновение.       И вот он добрался до того места, куда так жаждал добраться с той самой минуты, как увидел её впервые.       Медленно, с преувеличенной незаинтересованностью, он провёл пальцами по её промежности – лёгкое, скользящее движение, будто случайно, будто невзначай. Ткань была влажной насквозь, и это влажное тепло обожгло его пальцы, ударило в голову, лишило остатков самообладания.       Из груди Марии вырвался вздох. Не тот сдержанный, деланный выдох, которым она обычно сопровождала свои язвительные реплики. Настоящий. Глубокий. С хрипотцой, от которой у Тома перехватило дыхание.       Она выгнулась навстречу, и в её глазах плескалось ожидание –жадное, нетерпеливое, требующее продолжения.       Том вытянул руки из-под её юбки. Мария замерла. Взгляд её стал опасным. — Ты… — начала она, но он уже положил руки на ремень своих брюк, приподняв бровь.       Она приподнялась настолько, насколько позволяли связанные руки, чтобы посмотреть, чем он там занимается. В её взгляде читалось чёткое, недвусмысленное: «Немедленно верни руки обратно».       Том усмехнулся. Звук бляшки раздался в тишине комнаты – звонкий, отчётливый, не оставляющий сомнений. Потом последовал звук расстёгивающейся ширинки, и он приспустил брюки, давая Ждановой возможность увидеть, что она с ним делает.       Мари смотрела не отрываясь. Зелёные глаза скользнули вниз, задержались, оценили. В уголках её губ появилась лёгкая, довольная усмешка – та самая, от которой у Тома кровь в жилах закипала. Она прикинула размеры, задержала взгляд ровно настолько, чтобы он почувствовал себя под прицелом, и медленно кивнула.       Согласие. Одобрение. И вызов, который не угас ни на секунду. — Можешь начинать, — бросила она, устраиваясь поудобнее на столе.       Он рывком притянул её к себе. Руки подхватили её бёдра – широко, крепко, пальцы впились в ягодицы, приподнимая её над столом. Мария тут же обвила его тело своими длинными ногами, сомкнув их у него на пояснице, прижимаясь к нему так плотно, что он чувствовал каждый изгиб, каждую дрожь.       Они смотрели друг на друга. Женщина – с вызовом, с хищным огнём в зелёных глазах. Мужчина – с одержимостью, с голодом, который копился месяцами.       Он начал двигаться. Медленно сначала – чувствуя, как она сжимается вокруг него, как её ноги смыкаются на его пояснице, притягивая глубже, сильнее. Каждый толчок отдавался в ней дрожью, каждое движение заставляло её пальцы впиваться в край стола, сжимать связанные руки в кулаки.       Её бёдра двигались навстречу – жёстко, в такт, без тени смирения. Она не подчинялась. Она брала так же, как и он, и от этого его хватка становилась только крепче, движения – резче, глубже.       Тонкая бумага письма, зажатого где-то между ними, хрустнула, когда он в порыве страсти слишком сильно сжал её бедро. Они оба услышали этот звук, но ни один не остановился. Письмо, шпионаж, революция, Крылов, Коба – всё это исчезло, сгорело в том огне, что полыхал между ними.       Он наклонился ниже, и их лбы соприкоснулись. Дыхание смешалось, стало одним – горячим, прерывистым, почти животным. — Жданова… — прошептал он куда-то между её шеей и плечом, прикусив загорелую кожу, чувствуя солоноватый привкус пота и её жар.       Она отвечала тем же – её зубы впивались в доступные участки его шеи, оставляя следы, которые будут гореть до утра. Никто из них не хотел уступать, никто не просил пощады. Это была не ласка – это была битва. Битва, в которой проигравших не будет.       Кажется, первая к концу подходила Мария. Её дыхание сбивалось, пальцы вцепились в край стола, ноги дрожали, сжимая его талию с такой силой, что он едва мог двигаться.       Что ж, Том должен был помочь женщине. Как истинный английский джентльмен.       Его рука нырнула под юбку обратно – туда, где он соединялся с ней в едином ритме, туда, где было жарко и влажно от их общего безумия. Его пальцы опустились ниже, нащупали то самое место, о котором Мария, кажется, даже сама не знала – или делала вид, что не знает. Маленький, напряжённый бугорок, от прикосновения к которому её тело выгнулось дугой. — Ах… — выдохнула она, и в этом звуке не было ничего от прежней насмешницы. Только чистое, животное наслаждение.       Том медленно начал водить пальцами по клитору – круговыми движениями, слегка надавливая, дразня, наблюдая. Наблюдал за тем, как Жданова начинает задыхаться в своих ощущениях, как её губы приоткрываются, как зелёные глаза закатываются, теряя фокус.       Её стенки начали сжиматься вокруг его члена – ритмично, сильно, почти болезненно. Это сводило его с ума. Каждый спазм отдавался в нём молнией, лишая остатков самообладания, стирая грань между контролем и безрассудством.       Это звук, сорвавшийся с её губ в тот самый миг, когда её тело начало ломаться под ним, ударило сильнее, чем любая ласка. Он ускорил движения – и пальцами, и бёдрами, чувствуя, как она приближается к краю.       Пары движений хватило. Она достигла пика с тихим, сорванным криком – или мычанием, он не разобрал. Её тело выгнулось, сжалось вокруг него, ноги обвили талию мёртвой хваткой, и на миг он потерял себя в ней целиком.       Мария упала на стол, прикрывая глаза, тяжело дыша. Грудь вздымалась, волосы разметались рыжим пожаром, губы приоткрылись, и на лице её застыло выражение полного, беззащитного удовлетворения – такое, которое она ни за что не позволила бы ему увидеть, будь у неё силы сейчас строить защиту.       Но Том не остановился. Он продолжал двигаться в ней – медленнее теперь, но глубже, чувствуя, как её тело всё ещё содрогается от отголосков оргазма, как она вздрагивает при каждом толчке. Ему нужно было своё. Он ждал слишком долго, играл в её игры, терпел её насмешки, её слежку, её дерзость.       Мария лежала с закрытыми глазами, и он смотрел на неё – растрёпанную, разметавшуюся, с разорванным платьем, с влажной кожей, с припухшими губами.       В последний момент, когда наслаждение накрыло его с головой, он успел излиться ей на живот – белёсыми каплями на смуглую кожу, между грудью и пупком. И тут же рухнул на неё, восстанавливая собственное дыхание, слушая, как бешено колотится её сердце под его ухом.       Том лежал на ней, чувствуя, как постепенно возвращается реальность. Пахло потом, страстью, чем-то сладким от её волос. Он не хотел двигаться. Никогда.       Но Мария, как всегда, разрушила идиллию. — Развязывай, — приказала она, пихнув его плечом. Голос был хриплым, но в нём уже прорезались привычные командирские нотки.       Том поднял голову, посмотрел на неё. Она смотрела в ответ – зелёные глаза блестели, на губах застыло выражение, которое он не мог прочесть. Смущение? Нет, Жданова не умела смущаться. Торжество? Возможно. Или что-то ещё, что она никогда не позволила бы себе произнести вслух. — Ты серьёзно? — спросил он, приподнимая бровь.       Ранее женщины стремились к тому, чтобы провести с ним как можно больше времени – особенно после того, как он доводил их до удовольствия. А Жданова так и норовила вырваться, демонстрируя свой отвратительный характер.       Стоило ему наконец понять одну вещь.       Он не где-то в странах Европы и не в родной Англии. Он, Том Марволо Гонт, находился в новообразованной стране под названием РСФСР, которая в ближайшие годы станет Союзом Советских Социалистических Республик. Здесь дамы не нуждались в тех, кто им поможет и успокоит. Они брали своё – или убирали конкурентов на своём пути. — Быстро, — прошипела она, ударяя его коленкой во второй раз.       Усмехнувшись, Том взмахом руки отклеил её руки от стола. Но развязывать свой же галстук на её запястьях он принялся мучительно медленно. Пальцы скользили по нежной коже, по следам, которые оставила ткань, по горячим, всё ещё дрожащим запястьям. Он запоминал этот миг – то, как её пульс бьётся под его пальцами, то, как она нетерпеливо дёргается, то, как её дыхание всё ещё сбито. — Ты специально, — выдохнула она сквозь зубы. — Всегда, — ответил он, не торопясь.       Когда галстук упал, он вытащил из кармана платок – белый, накрахмаленный, идеально чистый – и медленно, тщательно вытер остатки семени с её живота, пока они не засохли. Каждое движение было нарочито неспешным, почти нежным. Мария замерла, не отводя от него взгляда, и в этом молчании было что-то большее, чем любая ссора. Он сложил платок и убрал обратно в карман пиджака – ближе к сердцу. — Я куплю тебе новое платье, — просто сказал он, наблюдая, как Мария с помощью магии медленно зашивает разорванную ткань обратно. Лоскутки срастались, нити тянулись друг к другу, но он не отводил взгляда от её лица. — Больно надо, — закатила глаза женщина, когда платье соединилось. Она поправила ворот, одёрнула подол, и в этом жесте было что-то нарочито равнодушное. — Можешь дальше идти к Соньке, которая тебя утешает.       И тут до Тома дошли масштабы всего того, что произошло. Вернее, из-за чего он тут оказался вместе с этой советской ведьмой в одной комнате. На его лице медленно расплылась довольная, хищная улыбка. — Жданова, — он шагнул к ней, сокращая расстояние. — Ты приревновала меня к Ротковой? И из-за этого рылась в моих вещах?       Мария выпрямилась, всё ещё сидя на столе. Гордо вскинула подбородок, скрестила руки на груди. Но он видел, как алым пламенем залилась её шея, как дёрнулась щека, как она сжала пальцы, чтобы они не дрожали.       Молчание было громче любых слов. — Я к Крылову, — прошипела она, толкнув его в плечо. Соскочила со стола, прошла к выходу, не оглядываясь. — Расколдуй, — бросила через плечо.       Усмехнувшись, Том подошёл к ней со спины. Взмах палочки – и все заклинания, что он накладывал, растворились в воздухе. Дверь щёлкнула, открываясь.       Но прежде, чем Мария успела сделать шаг, он развернул её к себе. Резко, властно, прижимая за талию. Их губы встретились в последний раз – коротко, жадно, с привкусом их общей тайны. А когда он отстранился, на его лице застыла загадочная, непроницаемая ухмылка. — Торопитесь к мистеру Крылову, — сказал он негромко. — Не стоит задерживаться. У него сегодня столько дел.       Мария метнула на него взгляд, в котором смешались ярость, смущение и что-то ещё, чему она никогда не дала бы имени. Но она ничего не сказала. Только дёрнула плечом и вышла в коридор.       Когда Мария распахнула дверь кабинета Василия Владимировича, она предусмотрительно – прежде чем войти – достала письмо из-под юбки платья. Конверт был помят, но запечатан. Она протянула его Крылову, ничего не объясняя.       Тот взял письмо, сломал печать, развернул. Читал раз. Читал второй. Читал третий.       Поднял глаза на Марию – и расхохотался. Громко, в голос, откидываясь в кресле, хлопая себя по колену. Протянул письмо обратно. — Боюсь, это вам, Мария Константиновна, — выдохнул он сквозь смех, вытирая выступившие слёзы.       Она схватила письмо, вчиталась. И замерла. В том злополучном письме теперь были выведены другие строчки. Идеально каллиграфическим почерком, каждая буква была выведена с нарочитой тщательностью:       «Дорогой Рейналф, не мог бы ты отправить мне с моего счёта пару тысяч галленов? Рыжей ведьме, о которой я рассказывал в последнюю нашу встречу, требуется новое платье. Поверь, все слухи о том, что девушки восточной части Европы великолепны в сравнении с каменными аристократками Англии, оказались не такой уж и выдумкой. Жду ответа. Т. Г.» — Чтоб ты провалился, Реддл, — прошептала она одними губами.