Диагноз: "Ханахаки"

– …Нелегальный «игровой» комплекс, который хранил свои тайны на протяжении почти четырех десятилетий, продолжает открывать их одну за другой. Голос женщины-диктора с канала «KBC» звучит ровно и отстраненно – как говорят о катастрофах, когда те уже перестали быть горячей сенсацией, но по-прежнему приковывают к себе внимание всей страны. Ки Хун рассеянно теребит завязки своей серой толстовки – одной из немногих вещей, что уцелели после пожара в «Pink», – и неотрывно смотрит на экран, не столько слушая, сколько наблюдая за картинкой. Между тем в новостях мелькают кадры, что крутят уже которую неделю: съемки с вертолета, сделанные в день штурма. Камера выхватывает знакомую пристань: там военные в форме береговой охраны высаживаются на бетонные плиты, а солдаты в розовом мечутся по пирсу. Кто-то из них пытается отчалить на катерах, другие – просто бегут внутрь комплекса. Вертолеты кружат над островом, и их тени скользят по камням, словно огромные птицы. Этот ролик показывают снова и снова – видимо, других кадров у журналистов нет. Архипелаг Игры все еще оцеплен, и на нем продолжается разбор затопленных помещений. Репортеров туда не пускают – по многим причинам, включая аварийное состояние комплекса. После резкого отключения электричества многие насосы вышли из строя, и часть этажей затопило морской водой. Зрителям только и остается, что смотреть на эти кадры, записанные чьей-то нашлемной камерой. А вот Ки Хун помнит этот момент иначе – с воды. Практически из первых рядов. В тот день волны громко били о борт, а брызги летели в лицо. Их лодка плыла к кораблю У Сока на полном ходу. Ки Хун сидел, хватая ртом воздух, и чувствовал, как его грудная клетка наконец-то расширяется после спазма. Болезненно, но жадно. Кто-то стоял у штурвала и общался по рации, а кто-то был рядом с ним, держа за плечи, и это было единственным, что не давало игроку потерять сознание до прибытия на берег. Когда они добрались до У Сока, тот уже стоял на палубе и махал руками, издалека походя на встревоженного медведя. – Сюда, сюда! – звал он, перекрикивая шум воды. – Я уже вызвал в порт реанимацию! Ки Хун помнит, как его втаскивали на борт – и как кто-то накрыл его оранжевой курткой. Помнит, как корабль набрал ход, уходя от острова, и как он, повернув голову, увидел это: первые катера береговой охраны, ворвавшиеся в бухту, и солдаты в розовом, оказавшиеся в западне. Их самих так никто и не обнаружил: маленькая рыбацкая лодка скрылась за скалами прежде, чем первый вертолет военных сделал круг над архипелагом. Они ушли незамеченными – горстка человек, которые смогли обрушить целую империю. Однако, как ни странно, Ки Хун чувствовал в тот момент вовсе не торжество, а какую-то тяжелую, выматывающую пустоту. С тех пор прошел целый месяц. Часть этого времени финалист провел в больнице – на капельницах, под наблюдением пульмонолога, с трубками в носу и датчиками на груди. Еще часть – тут, в этой квартире, которая вообще-то ему даже не принадлежит. Здесь нет никакого запустения или чрезмерной роскоши, к которым Ки Хун мысленно готовился, когда соглашался переехать. Обычная современная жилплощадь в спальном районе Кымчхон: две комнаты, объединенный санузел с просторной ванной и кухня с гостиной. Пара декоративных растений, светлые стены, деревянный пол и диван бежевого цвета, на котором удобно лежать. Телевизор на стене – не слишком большой, но достаточный, чтобы видеть лицо дикторши в деталях. На узком журнальном столике стоит пара кружек с недопитым чаем, валяются пульт, телефон У Сока и мятая папка с какими-то бумагами, которую ростовщик притащил с собой. Кухня отделена стеной, но в ее дверном проеме видно, что там сейчас сидят двое и ведут беседу, которую полностью перекрывает шум новостей. Словом, обстановка скромная, но хорошая. Не руфтоп, а просто дом. Тихий, чистый, безопасный. В этих стенах пахнет кофе, новой мебелью и выпечкой из пекарни в доме по соседству. Однако поселиться здесь – не было инициативой Ки Хуна. Ему предложили переехать после выписки из больницы. Временно. Чтобы стабилизировать его состояние. И пускай это решение все еще кажется бывшему 456-му сомнительным, после всего произошедшего у него не осталось ни денег, ни сил, ни желания выдумывать что-то еще. – ...и это вызывает наибольшее потрясение у общественности, – тем временем продолжает говорить ведущая «КВС», но Ки Хун к ней особо не прислушивается. – Минувшим вечером специалистам наконец удалось вскрыть архив, где были обнаружены... Внимание игрока снова рассеивается при взгляде на бегущие строчки текста внизу экрана. Ки Хун до сих пор привыкает к этой новой странице истории: той, на которой их команда все-таки добилась успеха и ему больше не нужно никого искать, выслеживать и допрашивать. Ведь они победили – и теперь он просыпается по утрам не из-за чувства долга или тревоги, а исключительно от голода или позывов в туалет. – Чу! Вы только послушайте, что говорят эти «пострадавшие», которых они нашли, – ворчит У Сок, сидя рядом с игроком на диване и тоже глядя в экран. – Какая же бредятина! А все потому, что нормальные люди молчат! Этот пухляк развалился на подушках с таким видом, будто это – его собственная гостиная: одна рука лежит на спинке дивана, а нога закинута на ногу. Сам он одет в какую-то пятнистую сорочку с принтом под далматинца и смотрит в телевизор с выражением крайнего неодобрения. Крошки от крекеров подпрыгивают на его животе, когда он фыркает. Между тем в новостях идет нарезка из интервью, и, приглядевшись, Ки Хун узнает эти лица: еще одни бывшие участники – и почему-то снова из команды «О». Те, кто не явился на Игру повторно, но захотел поговорить о ней после закрытия. Первым на экране появляется некий «рэп-музыкант, Танос», как указывает подпись сбоку. Бывший игрок 230. Ки Хун запомнил его, как шумного балабола с фиолетовыми волосами и немного безумным взглядом. Сейчас этот тип имеет зеленые волосы и сидит перед микрофоном за столом, активно жестикулируя на камеру. – Okay-okay, just listen! Я был там и видел все своими глазами, – он делает паузу, а потом выразительно вскидывает бровь. – Эти парни в розовых комбинезонах – они не просто солдаты, это trained professionals. Вы когда-нибудь видели, как стреляют обычные охранники? А эти – bang! – и точно в голову! Это правительственные спецагенты, я вам отвечаю, guys! Следом за этим чудаком в новостях показывают некую «шаманку», бывшего игрока 044: женщину средних лет с ярко обведенными глазами. Ки Хун видел ее в форме участника, но теперь она сидит в желтом балахоне и говорит с той же непоколебимой уверенностью, с которой прежде пророчила всем смерть на 37-й Игре. – Я почувствовала сразу, – эта особа подается вперед, и ее глаза сверкают, – как только вошла в то место. Там были духи! Сотни, тысячи неприкаянных душ! Эти матчи – не просто развлечение, а ритуал. Жертвоприношение! Его организаторы кормили остров кровью, чтобы получить награду от демонов!.. На этом женщина ударяет в бубен, и картинка снова меняется на съемку из студии. У Сок трагически вздыхает и поворачивается к Ки Хуну. – Ха! Вот видите, господин Сон?? А ведь вы тоже могли бы дать интервью! Толкнуть речь! Чтобы правда прозвучала из уст героя, а не от этих... Стряхнув с себя крошки, ростовщик неопределенно машет рукой в сторону экрана. Бывший 456-й моргает. – Интервью? – Да! – У Сок подается к нему, едва не расплескав чай на столе. – Нормальное интервью! Вы ведь были на Игре аж трижды, потеряли там друзей и рисковали собой! Э! Ваша история – это настоящая бомба! А вместо нее люди слушают этих психов и думают... – Я не герой, – сухо обрывает его Ки Хун, мрачнея лицом и глядя исподлобья. – Хо-оо! Да знаю я, что не герой, – уныло отмахивается ростовщик. – Но людям нужен герой. Понимаете? Они всегда ищут кого-то, на кого можно равняться. Кто скажет: «Это было бесчеловечно, но я положил этому конец, и теперь наша задача не допустить повторения». У Сок хмурится, будто изображая своего босса, после чего со вздохом качает головой. – А если никто не выступит, то какой-нибудь умник просто возьмет и снимет по этой теме дораму. Представляете? Про Игру! – ростовщик округляет глаза и взмахивает руками для пущей выразительности. – С какой-нибудь романтической линией и красивыми актерами! Позовут того же Ли Джон Джэ – и дадут ему щеголять своими длинными ногами, спасая мир от социального неравенства… Ки Хун с сомнением смотрит на разошедшегося пухляка, впрочем, не слишком понимая, о ком тот говорит. Ему в любом случае кажется все это глупостью. – Дораму? Хо, да кто такое будет смотреть? – он морщит нос. – Это же дико. – Ну, снимают же кино про ядерное оружие! – в свою очередь парирует У Сок. – И ничего, людям нравится. Даже награды за такое выдают! В ответ игрок открывает рот, но – следом же закрывает. Ему нечего сказать. Он даже не знает, что хуже: то, что это – правда, или что У Сок говорит об этом настолько буднично. Одновременно с тем на экране начинается реклама, и Ки Хун отвлекается. Его взгляд сам собой тянется к кухонной двери, откуда доносится приглушенный разговор. Там за плиточной стойкой все еще сидят двое. Чжун Хо – с бумагами в руках и в помятой темной рубашке. Его лицо серьезное, сосредоточенное: он что-то объясняет, показывая на документы. А рядом с ним... Ин Хо. В легкой белой футболке и домашних брюках – без какого-либо плаща или маски. Ки Хун уже договорился называть этого мужчину по имени хотя бы про себя. Не «Ведущий» и не «сосед». Но вслух – он все еще старается обращаться к нему так пореже. То, что было на острове – не в счет. Тогда игрок себя не контролировал из-за приступа. Зато теперь осознает целиком, и это – не облегчает ему жизнь, делая все лишь более запутанным. Бывшему финалисту странно просыпаться в одной квартире с человеком, который когда-то смотрел на него, как на букашку, через экраны в рубке. Ему кажется неправильным делить теперь с ним одну кухню, ванную, тишину по вечерам. Непривычно видеть, как этот тип пьет кофе, читает новости, трет лоб. Чуждо осознавать, что он – не монстр. Не абстрактное зло, которое ему до этого представлялось, а такой же мужчина. Со своими привычками, проблемами и прошлым. При мысли об этом типе бывший 456-й сразу же вспоминает про больницу и свою палату: белую, стерильную, с окном на парковку и голубым покрывалом. В памяти проносятся капельницы, от которых гудела голова, и слова врача-пульмонолога, который ругал его за позднее обращение. А еще Ки Хун вспоминает визиты Ин Хо. После случившегося на острове этот тип приезжал к нему в больницу практически каждый день. Без предупреждения или разрешения – просто заходил в палату, кивал, садился в гостевое кресло и доставал книгу. Иногда – бумаги по делу. Иногда – телефон. Из-за своего статуса «объекта» этот тип имел неограниченный доступ к палате финалиста. Врачи поощряли подобные встречи и убеждали Ки Хуна не отказываться от них, потому что «присутствие рядом того, кто вызвал ханахаки, многократно облегчает симптомы». Ки Хуну нечего было им возразить. К тому же – ему все равно уже не хватало воли прогнать этого человека. Когда-то у игрока были планы высказаться. Обвинить и потребовать ответов. Но – все это рухнуло ровно в ту секунду, когда дуло чужого пистолета повернулось к голове Ин Хо. Ки Хун помнит, как его сердце тогда замерло. А еще помнит свой рывок: ремни впились в его запястья, кляп не дал закричать, – но ему было плевать. Он не хотел, чтобы этот человек умирал. И в тот момент впервые ощутил, что это желание было сильнее его ненависти. Сильнее пережитой боли и всего того, что он пытался себе внушить. Однако, лежа уже в палате, Ки Хун заново держал с Ин Хо дистанцию. Он смотрел мимо него, отвечал коротко и говорил только по делу: о следствии, показаниях и Чжун Хо, который продолжил копать под VIP-гостей. Ин Хо не сопротивлялся этому. Но однажды ночью, когда 456-й проснулся от того, что ему стало жарко, он вдруг почувствовал: его руку держат. Финалист застыл. Чужие пальцы лежали в полутьме на его ладони – не сжимая, но касаясь. При этом рядом раздавалось мерное, знакомое до мурашек сопение – с легким присвистом. Как будто тот, кто оставил руку, сам не заметил, как уснул. Приоткрыв глаза, Ки Хун разглядел в полумраке палаты фигуру Ин Хо. Тот сидел в кресле, придвинутом к кровати, и спал, уронив голову на край матраса. Глубоко, без сновидений, как человек, который не давал себе отдыха несколько суток. Его темные волосы рассыпались по больничному одеялу, ресницы подрагивали, а пальцы с теплом лежали поверх руки игрока. Ки Хун долго смотрел на этого мужчину – и даже не заметил, как вторая рука сама потянулась к его макушке. Пальцы погладили Ин Хо по волосам – легко, едва касаясь. Раньше Ки Хун делал это регулярно: в «Pink», по утрам, когда они еще лежали в одной постели и никуда не спешили. Тогда это казалось чем-то простым и естественным. А теперь – все изменилось, и «как раньше» уже не получалось. Бывший финалист едва успел отдернуть ладонь, когда мужчина возле него вдруг пошевелился. Дьявол, Сон Ки Хун, ты его разбудил! Закрыв глаза, 456-й заставил себя дышать ровно. Он постарался притвориться спящим, хотя его сердце билось у самого горла, а уши предательски пылали. Между тем рядом зашуршала ткань – Ин Хо выпрямился. Этот тип замер, отняв руку, и несколько секунд в палате не происходило ничего. А потом голову игрока тронуло прикосновение – такое же плавное и невесомое. Чужая ладонь будто бы взаимно прошлась по его макушке, и Ки Хун забыл как дышать. Зато он вспомнил, как эти пальцы вплетались в его волосы раньше – с жаром, уверенностью и тем голодным напором, который был у Ен Иля в их лучшие ночи. Теперь же они касались иначе: тихо, аккуратно, почти робко. Будто этот человек боялся, что его застукают за чем-то запретным. И подобный контраст резал как нож. Ки Хун старался не шевелиться. Он задержал дыхание – и не выдыхал, пока чужие пальцы не исчезли с его головы. Спустя какое-то время Ин Хо поднялся. Он постоял еще немного, а затем его шаги медленно удалились к двери. Хлоп… Лишь только тогда Ки Хун позволил себе выдохнуть – шумно, почти со стоном, – и уставился в потолок. В палате снова было пусто. Но кожа горела: голова, щеки, шея и даже ключицы – все пылало так, будто финалист лежал не на больничной койке, а на пляже, под палящим солнцем. Он радовался, что в тусклом свете из окна было не видно его румянца. Однако сам чувствовал: он был красным, как его чертовы камелии. Тогда Ки Хун ощутил, будто у него внутри что-то сдвинулось. Не в легких – глубже. Словно лед, сковавший все, внезапно треснул от чужого тепла и начал таять. С того дня ханахаки тоже стало сдавать позиции – стремительно и верно. Кашель больше не душил, а зона поражения цветами сокращалась с каждым днем. Врачи подтвердили, что опасаться больше нечего. Однако ради предосторожности Чжун Хо все равно «отстранил» бывшего 456-го от деталей расследования и больше сверялся с братом – чтобы не провоцировать рецидив. Ки Хун не спорил. Он достаточно устал от своей борьбы за эти годы и посчитал, что маленькая передышка ему не повредит. Возможно, именно благодаря усталости решение перебраться в съемную квартиру Ин Хо далось игроку легче. Единственный, кто поднял за него тревогу, был Чон Бэ. Помогая другу перевезти сюда свои вещи, этот морпех долго хмурился, оглядывая квартиру, а потом спросил: «Старина, ты точно уверен, что готов жить с этим человеком несмотря на то, как он поступил с тобой?..» В тот день Ки Хун не нашелся с ответом. Он не рассказывал Чон Бэ всех деталей их ссоры с «соседом» – да и сейчас не уверен, что стоит. Болезнь все равно не оставила ему выбора: он не мог просто взять и вычеркнуть Ин Хо из своей жизни. Но, снова съехавшись с ним, он установил для себя негласные правила. Например, не брать еду, которую этот тип готовил. Не отвечать на его вопросы о личном. Не таращиться вслед. Держать оборону – хотя бы так. Но если что у Ки Хуна теперь и шевелилось при виде Ин Хо – это были уже точно не цветы. И это смущает его больше всего. Две недели. Прошло всего две долбанные недели с начала их нового сожительства, а игрок уже ловит себя на том, что его тело снова реагирует. Тепло в груди, когда Ин Хо заходит в комнату. Ускоренный пульс, когда тот находится рядом. Желание придвинуться ближе – постоянное, настырное, тягучее. Ки Хун ждет возвращения этого типа домой. Прислушивается к его шагам. И – черт бы его побрал, – заново отмечает, как на мужчине сидят брюки. И это – не какая-то привычка или врожденная наблюдательность. Нет, Сон Ки Хун ты просто кретин и не заметил, как твой мозг в какой-то момент встал и вышел у тебя через уши со словами… – Ладно, что-то я тут засиделся. Дальше разберетесь без меня! Голос У Сока вырывает игрока из размышлений. – Жена заждалась, – поясняет пухляк и принимается с озабоченным видом собирать свои вещи. – Если опоздаю к ужину, она меня сама съест! Поднявшись с дивана, ростовщик тоже бросает взгляд на кухню, откуда продолжают доноситься голоса братьев. Он переминается и трет шею. – Попрощаетесь с ними за меня, идет? Ки Хун кивает и тоже встает. Он провожает пухляка до порога: тот обувается, натягивает пиджак, поправляет воротник – и вдруг, уже взявшись за ручку, поворачивается. Бывший 456-й уже хочет спросить, не потерялось ли чего, как тут У Сок набирает в грудь воздух. – Слушайте, босс... я, э-ээ... Вы только не злитесь, – он понижает голос и указывает на дверь, за которой все так же сидят Хваны, – но я же вижу, как вы смотрите на этого «старшего». И как он – на вас... Вам бы пообщаться нормально! А то изводите себя уже которую неделю... Вспыхнув, ростовщик многозначительно замолкает, а затем, не дожидаясь ответа, выскальзывает за дверь. Он бросает Ки Хуна без пояснений, и тот остается в прихожей один – с самым смурным видом. «Вам бы пообщаться нормально», ха? И что этот пухляк имел в виду?? Вернувшись к дивану, Ки Хун со вздохом откидывается обратно на подушки. Проходит еще минут 10 – и с кухни доносится скрип стульев. Чжун Хо выходит в гостиную первым, с толстой папкой в руках. Его лицо – уставшее, но спокойное. Он прощается с Ки Хуном коротким кивком, но у двери задерживается. Его взгляд скользит от игрока к Ин Хо, который тоже выходит в гостиную. При этом в глазах полицейского прослеживается что-то странное, нечитаемое. Словно он до сих пор привыкает к мысли, что его брат живет теперь с другим мужчиной. С бывшим участником, который клялся уничтожить его вместе с Игрой. Ки Хун помнит, какими глазами Чжун Хо смотрел на него в первые дни после пожара. Когда только понял, что бывший финалист был близок не просто с каким-то соседом, а конкретно с его старшим братом. В глазах парня читалось тогда нечто среднее между недоверием и осуждением. Чжун Хо не говорил этого прямо, но игрок чувствовал, что тот был абсолютно против подобной связи. А потом, после сдачи острова, Ки Хун попал в больницу. И – что-то изменилось. Вероятно, Чжун Хо видел, как его брат приезжал к 456-му каждый день – сидел у кровати, читал, молчал, ждал. И именно поэтому парень стал первым, кто предложил: – Думаю, после выписки вам стоит пожить вместе. Пока все не наладится. Ки Хун тогда уставился на полицейского в изумлении. Чжун Хо отвел взгляд и добавил что-то про «удобно для дела». Но финалист обратил внимание на другое: на выражение его лица в тот момент. Словно этот парень успел увидеть в своем брате нечто такое, что посчитал ценнее собственных предрассудков. Сейчас, стоя у двери, Чжун Хо все еще смотрит на них с легким прищуром, но уже без прежней настороженности. Скорее, с отстраненным любопытством человека, который перестал спорить с обстоятельствами и принял их. – Я позвоню завтра, – говорит он наконец. – По поводу показаний. – Хорошо, – отвечает Ин Хо. Чжун Хо еще раз прощается коротким поклоном и уходит. Дверь за его спиной закрывается, и в квартире воцаряется долгожданная тишина. Только телевизор тихо бормочет со стены что-то про прогноз погоды. А между тем – за окном натягивается бархатная темнота, какая бывает лишь в мае. Щелкнув входным замком, Ин Хо возвращается из коридора к дивану и садится – рядом с Ки Хуном, но не слишком близко. Их разведенные колени почти соприкасаются, однако игрок делает вид, что его это не заботит. – О чем вы так долго говорили? – спрашивает он, глядя в телевизор. Ин Хо отвечает не сразу. Он откидывается на подушки и долго трет переносицу – жест усталости, который Ки Хун видел за последнее время сотни раз. – Чжун Хо беспокоится, – говорит мужчина. – Из архива Игры всплывают новые данные. Имена спонсоров, финансовые цепочки, списки персонала… Он опасается, что, когда следствие доберется до этих бумаг, меня могут начать преследовать. Ки Хун замирает. Он продолжает смотреть на экран, но внезапно перестает видеть картинку. Как ни странно, но, несмотря на все свои рассуждения, игрок периодически забывает, что, хоть они с Ин Хо и живут сейчас бок о бок, они продолжают существовать в совершенно разных реальностях. Сам Ки Хун – бывший игрок, финалист, жертва. Его имя если и будут когда-нибудь произносить в новостях, то с сочувствием. Ему ничего не грозит. А вот Ин Хо... он – человек, который годами управлял Игрой и потворствовал жестокости. Поэтому его в случае огласки ждет только тюрьма. Этот тип говорил, что его больше не беспокоят с бывшей работы: никто не звонит и не требует от него отчетов. Система рухнула и оборвала все каналы, по которым кто-либо мог предъявить претензии. Но следствие продолжается – и чем глубже они копают, тем ближе подбираются к личности Ведущего. Опасения Чжун Хо не беспочвенны. Ки Хун слышал однажды, как Ин Хо сказал брату: «Я не рассчитываю на снисхождение. Я понимаю, что совершил». Тогда у этого типа не было ни дрожи, ни тени сомнения в голосе. Но сейчас, глядя на его осунувшийся профиль, игрок понимает, что этот мужчина держится на одной силе воли. Никто не может жить как на пороховой бочке – и не волноваться. Губы пересыхают. Ки Хун косится на Ин Хо через диван и внезапно чувствует, как его тянет к нему. Сильно. Настойчиво. Придвинуться ближе – хотя бы на пару сантиметров – или просто взяться за руки. Чтобы прогнать это давящее чувство безнадежности... Однако рассудок подсказывает 456-му ограничиться словами. Те и так давно крутились у него на языке – и теперь будто получают повод сорваться. – Думаю, тебе не о чем беспокоиться, – произносит Ки Хун, и его голос звучит резко, но глухо. Убрав ладонь от лица, Ин Хо удивленно поворачивает голову. – Папка с твоим досье, – продолжает игрок, тщательно выстраивая предложения и стараясь не запинаться. – Она… была среди тех бумаг, что я вынес из архива вместе с компроматом. Уверен, она сгорела. Как и все на том столе. Пауза. Финалист поджимает губы, но внезапно осознает, как это звучит, и торопливо добавляет: – Только не подумай, будто я хотел использовать ее в суде, э! Я просто… решил, что ее лучше унести куда-нибудь и уничтожить. Чтобы никто не нашел. Откашлявшись, 456-й смотрит на их почти соприкасающиеся ноги и чувствует, как в груди постепенно разгорается костер. От стыда. И того, что он только что сообщил о своем стремлении оградить этого человека еще тогда, на острове. Хотя пришел туда с совсем другими целями. Аа-аа, Сон Ки Хун, вот ты и признался: в первую очередь ты спасал вовсе не обманутых участников, а своего врага. Теперь, если кто-то решит снять по этим событиям романтическую дораму, они попадут в точку. Только тебя в ней должна играть не звезда экшена, а какая-нибудь трепетная девица! Ин Хо молчит, и тишина между ними густеет. Ки Хун не поднимает глаз, но чувствует, как его прожигают взглядом. А потом – чужая ладонь накрывает его колено. Движение выходит неспешным, осторожным – будто другой мужчина не верит до конца, что ему будет позволено. Но руку все равно не останавливает. А Ки Хун – не отстраняется. – Спасибо, – произносит этот тип, и его голос звучит ниже обычного. – Ты был не обязан. – Да, я знаю, – бормочет финалист, по-прежнему глядя вниз, – но я посчитал иначе. Ки Хун мнется, а потом все-таки поднимает глаза – и тут же жалеет об этом. Потому что чужой взгляд моментально притягивает его к себе и заставляет вспомнить: все их объятия, поцелуи и ночи в «Pink». Вот только теперь перед Ки Хуном сидит вовсе не его товарищ по команде, а тот, кто похищал других людей и смотрел, как они умирают. Тип, которого 456-й должен ненавидеть всей душой... но которого вместо этого хочет обнять. Вопреки всему. Твою мать, Сон Ки Хун, и почему ты никогда не ищешь легких вариантов?!.. Мысленно обругав себя последними словами, Ки Хун резко встает. В горле першит: уже привычный, раздражающий симптом, который возвращается каждый раз, когда он слишком много думает. Пробормотав извинения, финалист почти бегом покидает гостиную. В ванной он защелкивает замок и прижимается спиной к двери, пока кровь стучит в ушах, а в груди ноет. При выписке пульмонолог строго запретил игроку накручивать себя: якобы это было последним, что тормозило его выздоровление. Но как это сделать, черт возьми? Как ему сохранять спокойствие, когда его тянет поцеловать того, кого он должен презирать? Как принять, что он простил убийцу – без какого-либо покаяния?? Все это время Ки Хун был о себе лучшего мнения. Думал, что будет ненавидеть этого типа за предательство хотя бы до глубокой седины! А не всего пару недель. Бывший 456-й с досадой стукается затылком о дверь. Один раз. Второй. Но на третий – замирает, потому что ему будто мерещится с той стороны тихий удар в ответ. Не костяшками – глуше, мягче. Словно кто-то тоже с силой прижался к двери. Лбом или ладонью. У финалиста мигом перехватывает дыхание, пока сердце рвется из груди. Он прикрывает глаза – и представляет Ин Хо, стоящего сейчас там, за стенкой. Может быть, такого же растерянного, как и он. И уж точно такого же не знающего, что ему делать со всем этим дальше. Игроку хочется позвать этого мужчину. А еще – снять хренову защелку… Но, скорее всего, снаружи никого нет, а у Ки Хуна – просто слишком богатое воображение.