Передоз Поттером

«Море волнуется раз» — тело поглощается за раз. «Море волнуется два» — сердце ещё звенит. «Море волнуется три» — тела на поверхности нет. Четвёртая секунда так и не успела минуть, как Драко приподнимает веки. Стоило ему это сделать, что-то розовое, мягкое и водянистое затопляет глаза. Но он не жмурится, не пытается потереть лицо, сморгнуть подступившую слезу — нет, он безучастно смотрит на яркий свет, пробивающийся сквозь завесу розовой воды. Тело ощущается лёгким, невесомым, без всей той ненужной трухи забот, плотно наполняющей всё его существо густым, удушающим кремом. Вдох — и что-то мягкое, уютное, напоминающее недавно сваренный ягодный кисель, тёплым потоком проникает сквозь приоткрытые губы. И нет, он не разъедает зубы приторностью и дёсны язвами — он лишь нежно щекочет щёки и горло своей мягкостью. Малфой делает взмах рукой, и розовая субстанция расходится ленивыми волнами, оставляя на руке сладкий след. Удивительно, но он только сейчас понимает, что не тонет, а, наоборот, медленно, почти не двигаясь, всплывает. Сахарная вода приятно пожурчивает в ушах, как сверчки тёплым майским вечером, а свет перед глазами становится яснее, ярче, лучами пробиваясь к самому дну. И сколько бы вдохов Драко ни сделал, медовая патока, словно поцелуи прелестника, не заполняет его лёгкие, не душит присутствием, а как-то бережно, скрестив руки на поясе, обнимает. От всех этих ласковых ощущений, которых ему так не хватало все эти годы, его израненное ненавистью и жаждой сердце затеплилось той хрупкой надеждой маленького мальчика, впервые переступившего порог Хогвартса. Той надеждой, когда, осторожно предложив Гарри дружбу, он получил отказ, казавшийся в полной мере пощёчиной по его открывшемуся сердцу. Волны киселя рассеялись, когда в размытом силуэте за прозрачной водной преградой Малфой увидел юношу. Совсем как молодая поросль, юноша светился тем внутренним светом, который в итоге померк, продавился под жизненными испытаниями и мелькал лишь тогда, когда, радуясь какой-то безделице в компании Рона и Гермионы, он растягивал сладкие, розовые губы в кроткой, смущённой улыбке. А сейчас, спустя столько лет, Драко снова видит эту улыбку. Теперь она не предназначена Дамблдору, не предназначена кубку по квиддичу, Гермионе и Рону. Теперь она предназначена ему. Только ему. В этом совершенно новом пространстве тот самый Гарри тянет руки к нему. Тот самый Гарри теперь не жмурит в боли глаза, не выплёвывает язвительное «Малфой», не отстраняется, как он делал, если в толпе учеников они случайно соприкасались. Он тянется к Драко. Не в силах противостоять притяжению, Малфой отчаянно протягивает руки навстречу. Их пальцы соприкасаются, когда волнистая гладь пересекает пространство, отделяя небо от воды. Кисель соскальзывает с рук Малфоя, едва его рука минует завесу и встречается с тёплой ладонью Гарри. Драко выныривает из волн тысячи нежно-розовых лепестков, встречаясь взглядом с тем светлым, нежным лицом. Будто пузырь, липкий слой лопается, оставляя тело нетронутым и сухим. Гарри стоит перед ним в той самой школьной мантии, когда не было у него и Драко забот, когда бежали они друг от друга в разные стороны, но всё равно пересекались. Лёгкое усилие ладоней — и Малфой делает последний шаг, прежде чем вытянуться вперёд, в надежде коснуться. Но Гарри отходит назад, мантия его лизнула берег, состоящий из чего-то мягкого, белого, похожего на плотно скомканную сладкую вату. — Не… не уходи, — голос сломался. Горло сжимается, но Драко, задыхаясь, почти молит. — Ближе… П-Поттер… не… Но Гарри, не отрывая своих светлых глаз, лишь уводит его ближе к берегу, постепенно разжимая пальцы. Сладкая вата приятно хрустела под ногами, при каждом шаге взрываясь небольшим фонтаном сахара. Драко не оглядывался, не смотрел по сторонам, под ноги. Мир вокруг сузился до лица перед собой, но он уверен, что это был вовсе не реальный, серый, дождливый мир магглов, к которому он так привык — это было райское место. — Не издевайся… — Драко сжал руки Гарри, не позволяя прятать их в рукава. — К-как смеешь… ведь я… я маггл… чистокровный волшебник. Я имею… я должен тебя коснуться… ты не можешь уйти… Ладони потеют от тепла Гарри, пальцы выскальзывают, но Драко вжимается ногтями в кожу, подобно голодающему по ласке животному. В глазах бурлит огонь, губы горят от жажды, в животе трепещет каждый нерв, каждая мышца, готовая взорваться горящим потоком. Тёплая улыбка на лице Поттера даже не покосилась, и он всё так же молчаливо смотрел на Малфоя, уводя его дальше по суше. — Почему ты молчишь? — вопрос повис в воздухе. Малфой снова сделал шаг вперёд, но Гарри также немедленно отступил. — Ты не имеешь права… Голос затих, плечи поникли. Казалось, что даже кисельное море замерло. Поттер стоял против ветра. Маленькие кристаллики сахара бились о полы его мантии, пролетали сквозь тонкие нити волос. В какой-то момент тишины, подняв ресницы, Драко резко ступил вперёд и ухватился за воротник Гарри. — Гарри Поттер, — отчеканил Драко, до боли сведя брови. Мысли роились в голове, бились о череп приливными волнами, сахар, терзающий щёки, буквально врезался иглами в кожу, вызывая вопль. Однако, кроме этого с трудом выдавленного «Гарри Поттер», Малфой ничего больше не смог сказать. Зубы заскрипели, едва сдерживая от рыданий, а на глазах блестела предательская влага. Его тело, словно скованное кандалами, с грохочущим звяком ломает цепи. Не в силах больше сдерживаться, Малфой хватается за мантию на груди Гарри и утыкается ему в плечо. — Ненавижу тебя… Поттер… Всегда эти слова выходили неприятными, режущими слух, но не сейчас. Не сейчас, когда дыхание Гарри жгло уши, не тогда, когда сердце Гарри было так близко, что можно почувствовать жар, циркулирующий по венам. Напуганный до колик в желудке, Драко схватился за одежду Гарри, пытаясь удержаться на подкашивающихся ногах. — Просто прижмись ко мне, Поттер… Голос дрожал, глаза метались, тело тянуло к единственному источнику тепла, но Гарри… Гарри не дрогнул. — Почему ты… не отвечаешь? — Малфой вскинул голову, дыхание охрипло. — Почему не отвечаешь, Поттер?.. При вопросе Гарри стёр улыбку с лица, что-то во взгляде померкло, и он снова посмотрел на Малфоя, теперь совершенно бездушными глазами, заставив того задрожать. Мгновение — и губы исторгли: — Потому что не хочу. Вместо ожидаемой тишины всё вокруг затрещало. Будто бы неплотно сшитая ткань реальности и сна начала рваться по швам, выбивая удерживающие её пуговицы. Ветер усилился, волны киселя раскачивались, когда Драко, совершенно отчаявшись, резко дёрнул Гарри на себя. — Я противен тебе? — зашипел Драко, пытаясь уловить хотя бы нить тепла. Но глаза Гарри до того замёрзли, покрылись инеем и льдом, что можно было и не поверить, что секунду назад они лучились мягким светом. — Убери руки, Малфой. Этот голос, лишённый всякой теплоты, ударил наотмашь. Драко задохнулся. Сахарные иглы вонзались в щёки уже не метафорически — он явственно почувствовал, как по щекам течёт что-то горячее и липкое. Мир вокруг начал рушиться. Искорка надежды промелькнула во взгляде Драко, но было поздно — Гарри начал рассыпаться. Ухватившись за последние секунды, Драко притянул Поттера к себе и впился в губы рваным поцелуем. Из горла вырвался страдальческий вдох, словно Драко хотел высосать последние крохи тепла и ласки. Ему даже на мгновение показалось, что языка коснулся ягодный кисель, сладкая вата, тающая во рту сахаром, но, когда он хотел сильнее углубить поцелуй, чтобы вкусить, смаковать эту тающую во рту карамель, тело в руках скукожилось и с силой оттолкнуло его. Вата прогнулась под весом, когда Малфой с мучительным воплем упал навзничь. Лицо Гарри скривилось, щёки впали, зубы вылезли и обломками вонзились в ковёр из сладкой ваты. Малфой же… Малфой, словно и не видел, подполз, попытался схватить Гарри за щёки, попытался прижаться к нему, обнять за плечи, но… тело в руках его захрустело и рассыпалось в прах, оставляя на руках чёрный порошок. — Нет, я не противен тебе! — закричал Драко. — Я же чистокровный… я не какая-то там поганая грязнокровка! Не отталкивай меня, не отталкивай… Миг минул — и мир рассыпался, сгнил, свернулся в гнилой комок, возвращая Драко в серую, обшарпанную комнату. Он приподнимает ресницы, жмурится от пасмурного утреннего света, трёт глаза, сжимает край пыльного ковра, приподнимается на локтях и садится, откидываясь на подлокотник старого дивана. На сам диван он не садится — гниль, собственные испражнения и плесень отбивают это желание. В воздухе витал запах затхлости, сырости и вони, но Малфой не чувствовал его. Просидев столько лет в этом захолустье на окраине Лондона, далеко за десять тысяч вёрст от малфоевского особняка, Драко пытался забыть всё. Забыть прошлое. Забыть, что существует волшебство. Забыть, что когда-то и сам был волшебником. Забыть покойного Люциуса Малфоя, Волан-де-Морта, забыть Дамблдора, Северуса Снегга и других. Но Гарри… Гарри даже по истечении стольких лет всё равно мельтешил перед его глазами. Драко помнил надгробную плиту, помнил фиалки на могиле, помнил эпитафию «Герой и спаситель мира магглов», помнил слёзы других и своё равнодушное лицо в отражении серой лужи. Помнил, как провожал уходящих безучастным взглядом, помнил, как вернулся домой, как достал выдержанное вино, напился вдрызг, потом разрыдался. Вскоре, поняв, что этого мало, купил ящик водки. Но и водки ему стало не хватать, чтобы уйти в беспамятство, поэтому Малфой перешёл на запрещённые вещества. Вот и сейчас, едва оправившись от дозы, Драко потянулся к новой колбочке с разноцветными таблетками. Весь стол был завален разбитыми шприцами, капсулами и пилюлями, где-то на бумаге рассыпался белый порошок, а рядом с ним валялась трубочка от сока. Малфой надеялся на тепло, но получал лишь холодное безразличие. Ему хотелось снова вернуться обратно, в свои шестнадцать, хотелось снова предложить Гарри дружбу, хотелось коснуться его, а не холодной мраморной плиты… Откупорив колбу, Драко вытрусил почти всё содержимое и закинул в рот. На этот раз он расскажет Гарри. На этот раз у него будет время. Закрывая глаза, Малфой начал что-то бормотать, но его голос постепенно затихал в тихом тиканье часов. Юность — как же хороша была та пора. Жаль только, что Малфой не смог ей воспользоваться вовремя…