Малиновый стыд

Йеджи ненавидела течку. Нет, это было не совсем верно. Она ненавидела течку без своей Рюджин. Все началось с того, что дом вдруг стал слишком большим. И слишком тихим. Рюджин уехала вчера утром по каким-то неотложным делам, поцеловав Йеджи в висок и пообещав вернуться через три дня. Три дня. Семьдесят два часа. Йеджи тогда бодро кивнула, спрятав беспокойство за привычной милой улыбкой, и даже помахала рукой из окна. А теперь она лежала, свернувшись калачиком на их огромной кровати, и чувствовала, как где-то глубоко в животе начинает разливаться липкое, тягучее тепло. Течка пришла раньше на два дня. Организм омеги, привыкший к присутствию сильной, спокойной альфы, словно потерял ориентиры и теперь бил тревогу, требуя, чтобы та вернулась. — Рю… — прошептала Йеджи в темноту спальни, зарываясь носом в край подушки. Пахло Рюджин. Привычным, родным запахом морозной свежести, сандала и чем-то глубоким, мускусным, от чего у Йеджи всегда слабели колени. Но этого было мало. Ничтожно мало. Сначала она просто лежала, надеясь, что жар спадет. Но низ живота ныл. Влажность между ног стала ощутимой, заставляя бедра инстинктивно смыкаться и размыкаться в поисках трения. Йеджи закусила губу, чувствуя, как предательский румянец заливает щеки. Ей было стыдно. Стыдно самой себя, стыдно своего тела, которое так откровенно требовало того, что могла дать только Рюджин. Она была неуклюжей в своей страсти, как теленок на льду. Всегда смущалась первой, всегда краснела, стоило Рюджин бросить на нее чуть более темный, чем обычно, взгляд. И сейчас, одна, она чувствовала себя еще более беспомощной. Йеджи потянулась и дрожащими руками стащила с вешалки у кровати объемную кофту Рюджин. Та самая, мягкая, серая, которую альфа надевала после душа. Йеджи прижала ее к лицу, вдохнула полной грудью, и из ее груди вырвался почти жалобный стон. Запах ударил в голову, смешиваясь с собственным, сладким, тягучим ароматом малины, который всегда усиливается в такие дни. Тело отозвалось мгновенно. Мышцы живота сладко свело, а между ног стало влажно настолько, что тонкая ткань пижамных шорт промокла насквозь. — Рюджин… — снова прошептала она, как молитву. Стыдливо оглядываясь на дверь, будто кто-то мог войти, Йеджи стянула шорты и трусы, оставшись совершенно нагой, только в этой огромной кофте, которая доходила ей до середины бедра. Она чувствовала себя глупо. Возбужденной, жалкой и невероятно, мучительно стыдно от того, что она сейчас собиралась делать. Но тело горело. Она подтянула подушку Рюджин — вторую, на которой та спала — и положила ее между ног. Села сверху, прижимаясь к ней влажной, пульсирующей промежностью. Горячая, ноющая плоть, более чувствительная, чем обычно, отозвалась острой вспышкой удовольствия. Йеджи тихо всхлипнула и начала двигаться, ритмично, отчаянно, потираясь о жесткую ткань наволочки. Кофта Рюджин обнимала ее, создавая иллюзию присутствия. Йеджи сжала в кулаках ее рукава, представляя, что это сильные пальцы альфы сжимают ее запястья. Она кусала воротник, чтобы заглушить стоны. Глаза были закрыты, на щеках пылал лихорадочный румянец, а по спине стекали капельки пота. — Ах… Рю… Рю, пожалуйста… — выдохнула она, двигаясь быстрее. Она не знала, что прямо сейчас два маленьких красных огонька в углу комнаты, скрытые корпусом умной колонки, фиксируют каждое ее движение. И что в машине, мчащейся по ночному шоссе, ее альфа смотрит на экран телефона, и ее спокойное, обычно непроницаемое лицо искажено чем-то глубоким, голодным. Рюджин не могла оторвать взгляд. Она видела все. Как Йеджи сначала металась по кровати, как прижимала к лицу ее кофту, как стыдливо снимала шорты, постоянно оглядываясь, будто кто-то мог застать ее за этим постыдным занятием. Ее омега. Ее милая, неуклюжая, невероятно чувствительная Йеджи. На губах Рюджин появилась медленная, опасная улыбка. Она специально поставила камеры перед отъездом. Не из недоверия. Просто… она сходила с ума, когда Йеджи не было рядом. Ей нужно было видеть, как старшая ходит по дому, как трется о ее вещи, как скучает. Но чтобы вот так… Рюджин сжала бедро свободной рукой, чувствуя, как член под джинсами болезненно твердеет, упираясь в ткань. Альфа внутри нее ревел, требуя немедленно вернуться, ворваться в дом, перевернуть эту раскрасневшуюся, стонущую омегу и взять ее. Жестко. Полностью. Но Рюджин была терпеливой. Она любила стыд Йеджи. Ей нравилось доводить старшую до такого состояния, когда та не могла вымолвить ни слова, только алела щеками, зажимаясь от смущения, но при этом раздвигала ноги шире. Это пьянило. Давало ощущение абсолютной власти, которой она никогда не злоупотребляла, но которой наслаждалась сполна. Она набрала номер. На экране было видно, как Йеджи вздрогнула, услышав вибрацию телефона на тумбочке. Ее глаза распахнулись, в них плескался ужас и… возбуждение? Она замерла, все еще сидя на подушке, вся растрепанная, губы припухшие, раскрасневшаяся. Телефон пилил тишину спальни. Йеджи колебалась секунду, другую, затем, судорожно сглотнув, потянулась и взяла трубку. Она попыталась сбросить с себя подушку, но движение вышло неловким, и та просто сдвинулась, не перестав давить на ее центр. Йеджи замерла, закусив губу. — Алло? — голос у нее был слабым, с хрипотцой. — Привет, малышка, — голос Рюджин был ровным, спокойным, как всегда. Только в машине она позволила себе усмехнуться, наблюдая, как Йеджи вздрагивает от этого «малышка». — Скучаешь? — Д-да… — выдохнула Йеджи. Ее пальцы судорожно вцепились в край кофты, натягивая ее ниже, прикрываясь, будто Рюджин могла ее видеть. — Рю, ты… ты скоро? — Еще пару дней, — солгала Рюджин, бросив взгляд на навигатор. До дома оставалось сорок минут. — Ты какая-то странная. Дышишь тяжело. Заболела? Йеджи замерла. Ее щеки вспыхнули мгновенно, даже через экран было видно, как алая краска заливает шею, грудь. Она судорожно сглотнула, пытаясь выровнять дыхание, но тело не слушалось. Ее бедра непроизвольно дернулись, потершись о край подушки, и она чуть не застонала. — Н-нет… я просто… тренировку делала, — выпалила она, и голос ее предательски дрогнул. — Тренировку? — Рюджин позволила себе легкий, насмешливый смешок. В салоне машины он звучал низко, вибрирующе. — В два часа ночи? В моей кофте? Йеджи посмотрела на себя: огромная кофта, спутанные волосы, влажные глаза. Она прикусила губу, чувствуя, как от стыда горит не только лицо, но и грудь, и живот. Тело же, словно издеваясь над ней, отозвалось новой волной жара. — Я… ну, — она замялась, пытаясь придумать оправдание. Ее пальцы нервно теребили край кофты, а бедра все еще совершали едва уловимые движения, которые Рюджин видела идеально. — Йеджи, — голос Рюджин стал тише, глубже. В нем появилась та самая нотка, от которой у омеги всегда подкашивались ноги. — Ты чего-то не договариваешь. Ты же знаешь, я не люблю, когда мне врут. Йеджи всхлипнула. Это был не страх. Это было облегчение. Часть ее, та, что изнывала от желания, хотела, чтобы Рюджин узнала. Хотела, чтобы та раскусила ее ложь, чтобы стыд стал невыносимым, а потом… потом Рюджин сказала бы что-то, от чего все внутри перевернулось бы. — Я… — прошептала она, чувствуя, как слезы — не от горя, а от перенапряжения — наворачиваются на глаза. — Рю, мне… мне так тебя не хватает. У меня… Она замолчала, не в силах произнести это вслух. — У тебя течка? — закончила за нее Рюджин. В голосе не было вопроса. Только утверждение. И довольная, хищная нотка, от которой у Йеджи свело низ живота. — Д-да… — выдохнула она, и слеза скатилась по щеке. — Я… я не хотела, чтобы ты волновалась. Я думала, справлюсь сама. — И как? Справляешься? — голос Рюджин был вкрадчивым, ласковым, но Йеджи знала: за этой лаской скрывается ледяной океан контроля. Рюджин уже все поняла. — Что ты делаешь, Йеджи? Это имя, сказанное так, заставило омегу вздрогнуть. Она сжала телефон так, что побелели костяшки. — Ничего… — прошептала она. — Ничего? — Рюджин смотрела на экран, где Йеджи, не в силах больше сдерживаться, начала медленно, почти бессознательно двигать бедрами, сжимая в руках кофту. — Тогда почему ты трешься о мою подушку, малышка? В комнате повисла тишина. Йеджи замерла. Ее сердце, казалось, остановилось, а потом забилось где-то в горле. Она уставилась на колонку в углу, на маленький, едва заметный огонек. — Что? — ее голос сорвался на писк. — Рю… там… — Камеры, — спокойно подтвердила Рюджин. — Я хотела видеть, как ты скучаешь. Но ты превзошла все мои ожидания. Йеджи попыталась сползти с подушки, но ноги не слушались. Стыд обрушился на нее ударной волной. Ее всю трясло. Она чувствовала себя обнаженной, выставленной напоказ, и это ощущение было настолько острым, что граничило с болью. Но между ног стало еще влажнее. Тело предавало ее, пульсируя в такт сердцу. — Нет… нет-нет-нет, — забормотала она, пытаясь натянуть край кофты на колени, хотя это было бессмысленно. Рюджин уже все видела. Видела, как она, красная, жалкая, терлась о подушку, как закусывала воротник ее кофты, как тихо постанывала. — Какая же ты милая, — голос Рюджин стал ниже, пропитанный феромонами власти. Йеджи почувствовала это даже через телефон. Ее тело отозвалось дрожью. — Ты так старалась спрятаться. Думала, я не узнаю? Думала, я не почувствую за сотни километров, что моя омега истекает сладостью? — Рю, пожалуйста… — Йеджи зажмурилась, спрятав лицо в кофте. — Не надо… мне так стыдно… — Я знаю, — голос Рюджин был полон удовлетворения. — Именно поэтому я не могу остановиться. Открой глаза, Йеджи. Она не посмела ослушаться. Красная, с мокрыми дорожками слез на щеках, она смотрела в объектив камеры, не зная, куда именно смотреть, но чувствуя взгляд альфы всем телом. — Покажи мне, — приказала Рюджин. — Я хочу видеть, как моя стеснительная омега дрочит для меня. Не прячься. — Я не могу… — всхлипнула Йеджи, но ее рука сама потянулась к краю кофты, приподнимая его. — Это так… грязно… — Ты хочешь, чтобы я вернулась и сделала это с тобой? — спросила Рюджин. — Или ты справишься сама, как и хотела? Йеджи замерла. В ее голове шла борьба. Стыд кричал, что нужно бросить трубку и спрятаться под одеяло. Но тело, измученное течкой, ныло, требуя разрядки. И Рюджин… Рюджин была здесь, в трубке, ее голос обволакивал, как самый сильный наркотик. — Я… я не справлюсь, — прошептала она, сдаваясь. — Мне нужна ты. — Тогда делай, что я говорю. И не смей закрывать глаза. Йеджи послушно раздвинула ноги, все еще прикрываясь кофтой, словно это могло спасти ее от пронзительного взгляда камеры. Она была мокрой. Настолько, что блестела даже в тусклом свете ночника. Ее пальцы дрожали, когда они коснулись внутренней стороны бедра. — Медленнее, — скомандовала Рюджин, и Йеджи замерла. — Я хочу смотреть. Проведи пальцами… да, вот так. Чувствуешь, какая ты влажная? Йеджи кивнула, не в силах говорить. Она провела кончиками пальцев по влажной складке, и ее тело выгнулось дугой. Короткий, сорванный стон вырвался из горла. — Громче, — голос Рюджин был неумолим. — Я хочу слышать. Не сдерживайся, малышка. Кто тебя слышит? Только я. А я обожаю твои звуки. — Нгх… Рю… — проскулила Йеджи, чувствуя, как пальцы сами находят клитор. Опухший, болезненно чувствительный. Легкое касание вызвало разряд молнии, и она дернулась, сжимая бедра. — Не смей закрывать, — резко сказала Рюджин. — Разведи обратно. И покажи мне, как ты трогаешь себя. Йеджи заплакала. От стыда, от желания, от того, что голос Рюджин был таким близким и таким далеким одновременно. Она раздвинула ноги шире, пододвинув таз к камере, и позволила пальцам скользнуть внутрь. Два пальца вошли легко, без сопротивления — тело было готово, ждало, требовало. — Черт, — выдохнула Рюджин в трубке. В ее голосе впервые прорезалась хрипотца настоящей, животной страсти. — Посмотри на себя. Ты такая красивая, когда кончаешь для меня. — Я еще не… — всхлипнула Йеджи, начиная ритмично двигать пальцами. — Знаю. Не смей кончать без моего разрешения, — приказ прозвучал жестко, и Йеджи замерла, послушно замедляя темп, хотя все внутри нее кричало о разрядке. — Хорошая девочка. А теперь скажи мне, о чем ты думала, когда терлась о мою подушку? — О… о тебе… — Йеджи закрыла глаза, но тут же распахнула их, вспомнив запрет. — О том, как ты… как ты входишь в меня. Как ты держишь меня, как целуешь… — И как же я целую тебя? — Жестко, — прошептала Йеджи, и ее пальцы снова задвигались быстрее, вырывая из горла сладкие стоны. — Ты всегда целуешь так, будто хочешь съесть меня. Твои руки на моей шее, ты сжимаешь, а я… я… — Ты что? — голос Рюджин был низким, вибрирующим. — Я таю, — выдохнула Йеджи. — Я становлюсь твоей. Полностью. Когда ты рядом, я не могу думать ни о чем, кроме твоего члена во мне. — Грязная девочка, — в голосе Рюджин прозвучала усмешка, но в ней было столько гордости и желания, что Йеджи почувствовала, как ее тело сжимается вокруг пальцев. — Ты хочешь, чтобы я вернулась и трахнула тебя? — Д-да… — Чтобы взяла тебя за волосы и вошла так глубоко, чтобы ты забыла, как дышать? — Да, Рю, пожалуйста… — застонала Йеджи, ускоряясь. — Я хочу… я хочу, чтобы ты была во мне… — Тогда кончай, — внезапно приказала Рюджин. — Кончай для меня сейчас. Громко. Я хочу слышать, как моя омега кричит. Йеджи не нужно было повторять дважды. Оргазм накрыл ее с такой силой, что она потеряла связь с реальностью. Ее тело выгнулось, спина оторвалась от кровати, и она простонала — громко, отчаянно, выплескивая всю накопившуюся за эти дни пустоту. Пальцы судорожно сжимались внутри, продлевая удовольствие, а из глаз текли слезы — от облегчения, от стыда, от невыносимого счастья. Когда судороги стихли, она рухнула на кровать, обессиленная, мокрая, дрожащая. Кофта Рюджин промокла насквозь, прилипла к телу. Она слышала в трубке тяжелое дыхание альфы. — Ты не представляешь, как я хочу быть сейчас там, — прошептала Рюджин. — Я тоже, — прошептала Йеджи в ответ, прижимая телефон к щеке. — Приезжай скорее. — Спи, малышка. Я буду с тобой. Йеджи улыбнулась сквозь слезы, свернулась калачиком, обнимая кофту, и закрыла глаза. Она не слышала, как в трубке раздался тихий смешок Рюджин. И как двигатель машины взревел, набирая скорость. Ей снилась Рюджин. Как всегда. Снилось, как та входит в дом, сбрасывает куртку, и ее запах заполняет все пространство. Йеджи во сне улыбалась, прижимаясь к подушке, все еще пахнущей альфой. Реальность смешалась со сном, когда она почувствовала этот запах. Явственный, настоящий, сильный. Сандал и мороз. Ее тело отреагировало раньше, чем проснулось сознание: феромоны омеги ударили в нос сладкой малиновой волной, соски затвердели, а между ног снова стало влажно. — Рю… — прошептала она, еще не открывая глаз. — Тсс, — тихий, низкий голос раздался совсем рядом. — Не просыпайся. Но она уже проснулась. От прикосновения горячей ладони к щеке. От пальцев, которые нежно убрали прядь волос с лица. Йеджи распахнула глаза и увидела ее. Рюджин стояла на коленях у кровати, смотрела на нее в упор. В комнате было темно, только свет с улицы падал полосами на ее лицо, делая черты резкими, почти хищными. Она была в той самой футболке, которую Йеджи любила, в джинсах, расстегнутых на верхнюю пуговицу. — Ты… ты здесь? — голос Йеджи сел. Она попыталась сесть, но Рюджин мягко, но твердо нажала ей на плечо, удерживая на месте. — Как? Ты же сказала… — Я соврала, — спокойно ответила Рюджин. Ее глаза скользнули по телу омеги, оставшейся в одной мокрой кофте, по раздвинутым бедрам, по влажному пятну на простыне. — Хотела сделать сюрприз. — Но… ты видела… — Йеджи залилась краской. Стыд вернулся с удвоенной силой. Она попыталась прикрыться одеялом, но Рюджин перехватила ее руку. — Видела, — кивнула альфа, и ее губы изогнулись в той самой улыбке, от которой у Йеджи всегда подкашивались колени. — Каждое твое движение. Каждый стон. Как ты кончала, выстанывая мое имя. Это было… — она наклонилась ближе, и ее дыхание коснулось уха Йеджи, — самое эротичное, что я когда-либо видела. — Рю, пожалуйста, не надо… — Йеджи закрыла лицо руками, чувствуя, как жар стыда растекается по телу, заставляя соски твердеть еще сильнее. — Это так… так унизительно… — Тебе нравится, — Рюджин легко, без усилий отняла ее руки от лица. — Твои щечки красные. Ты дрожишь. И ты снова мокрая, Йеджи. Я чувствую твой запах. Он стал еще слаще. Она опустила голову и провела носом по шее омеги, вдыхая глубоко, шумно. Йеджи выгнулась, тихо застонав, когда зубы альфы осторожно прихватили кожу на ключице. — Ты хоть представляешь, что со мной было, когда я смотрела, как ты трешься о мою подушку? — голос Рюджин был тихим, но в нем клокотала лава. — Я чуть не влетела в столб. Член стоял так, что я не могла выпрямиться. А ты… ты лежала там, красная, вся в моем запахе, и кончала, не в силах даже пальцами попасть куда надо. — Рю… — прошептала Йеджи, чувствуя, как та стягивает с нее кофту, оставляя совершенно голой. — Ты так хотела меня, что готова была трахать подушку, — продолжала Рюджин, и в ее голосе звучало не осуждение, а первобытное, животное удовлетворение. — Ты настолько моя, что даже твое тело не выдерживает без меня. И знаешь, что? Она резко перевернула Йеджи на живот. Та не успела вскрикнуть — только выдохнула, когда ее лицо впечаталось в подушку, а бедра Рюджин прижали ее к кровати. — Мне это нравится, — прошептала альфа ей в ухо, одной рукой прижимая ее к постели, а другой раздвигая ягодицы. — Мне нравится, что ты сходишь с ума без меня. Что ты готова на любую грязь, лишь бы почувствовать себя моей. — Я твоя, — выдохнула Йеджи, чувствуя, как пальцы Рюджин скользят по ее промежности, собирая влагу. — Всегда твоя. — Знаю, — два пальца вошли в нее резко, без предупреждения. Йеджи вскрикнула, вцепившись в простыню. — Поэтому я и вернулась. Потому что никому не позволю трогать то, что мое. Даже тебе самой. Она не трахала. Она исследовала. Пальцы двигались медленно, глубоко, сгибаясь внутри, находя те места, которые заставляли Йеджи выгибаться и скулить. Рюджин смотрела на ее спину, на то, как напряжены мышцы, как дрожат лопатки. Влажные хлюпающие звуки наполняли комнату, и с каждым из них Йеджи становилось все стыднее, все слаще. — Посмотри на себя, — голос Рюджин был спокойным, но в нем слышался металл. — Такая нежная, такая милая. И такая грязная. Ты течешь по моей руке, Йеджи. Ты хлюпаешь, как переспелый фрукт. — Не говори так… — взмолилась Йеджи, пряча лицо в подушке. — Почему? Это правда, — Рюджин добавила третий палец, и Йеджи закричала, вцепившись в простыню. — Ты хочешь, чтобы я остановилась? — Нет! — выкрикнула омега, и тут же закусила губу, чувствуя, как лицо заливается краской. — Просто… пожалуйста… не смотри… — Я всегда буду смотреть, — Рюджин ускорила темп, ее пальцы входили жестко, ритмично. — Ты так красиво краснеешь. Твои щеки становятся цвета твоих феромонов. Малиновые. И ты сжимаешься вокруг меня, когда стыдно. Чувствуешь? Твое тело не врет. Оно обожает, когда я вижу, какая ты пошлая девочка. — Я не… мхм… — Йеджи захлебнулась стоном, когда Рюджин нажала на клитор большим пальцем, растирая влагу. — Ты не что? — альфа наклонилась, прикусывая кожу на плече омеги. — Не хочешь этого? Скажи мне, что ты не хочешь, чтобы я трахнула тебя своим членом. Скажи, и я остановлюсь. — Я… я… — Я жду, — пальцы замерли внутри, и Йеджи застонала от потери. Ее бедра дернулись назад, пытаясь насадиться на них снова. — Хочу! — выкрикнула она, сдаваясь. — Я хочу! Пожалуйста, Рю, трахни меня. Я не могу больше… мне нужно… Рюджин усмехнулась, и этот звук заставил Йеджи вздрогнуть. Она услышала шум расстегиваемой молнии, шорох снимаемых джинсов. А затем горячая, твердая плоть прижалась к ее ягодицам. — Ты уверена? — спросила Рюджин, и в ее голосе не было и тени сомнения, только темное, пьяное веселье. — Ты хочешь, чтобы я вошла в тебя? Сейчас? Прямо так, сзади, как в самую последнюю шлюху? — Да, — прошептала Йеджи, и слезы стыда снова потекли по щекам. — Я хочу быть твоей шлюхой. Только твоей. — Хорошая девочка, — Рюджин вошла одним плавным, глубоким толчком. Йеджи закричала. Не от боли — от переполнения. Член Рюджин был идеальным, созданным для нее, и каждое движение задевало все нужные точки. Альфа не дала ей времени привыкнуть. Сразу взяла жесткий, размашистый ритм, вколачиваясь в омегу с такой силой, что кровать стонала, ударяясь о стену. — Вот так, — прорычала Рюджин, сжимая бедра Йеджи так, что на коже останутся следы. — Ты хотела меня? Получи. Чувствуешь, как я трахаю тебя? Чувствуешь, где мой член? — Да… о, да… — Йеджи не могла говорить связно. Ее рот был открыт, слюна текла по подбородку, глаза закатились. Каждый толчок отправлял ее в другое измерение. — Ты так сладко пахнешь, — Рюджин наклонилась, проводя языком по шее омеги, собирая соленый пот и сладкие феромоны. — Я чувствую твою течку за километр. Ты истекаешь для меня. Вся такая мокрая, горячая, сжимаешься, как будто не хочешь отпускать. — Не хочу… — прохрипела Йеджи. — Не отпускай… — И не отпущу, — Рюджин выпрямилась, оттягивая Йеджи за волосы, заставляя ее выгнуть спину еще сильнее. — Посмотри, как ты насаживаешься на меня. Твое тело само двигается. Тебе так стыдно, но ты не можешь остановиться. Ты хочешь, чтобы я трахала тебя грубо, да? Чтобы напомнил, кто здесь хозяин? — Да! — закричала Йеджи, чувствуя, как оргазм подкатывает, сжимает все внутри тугим узлом. — Рю, я сейчас… я… — Нет, — Рюджин замедлилась, почти остановилась, и Йеджи завыла от разочарования. — Не так быстро. Я не закончила. — Рю, пожалуйста, — Йеджи плакала уже в голос, трясясь от напряжения. — Я больше не могу… прошу тебя… Рюджин вышла из нее, игнорируя жалобный всхлип, и перевернула Йеджи на спину. Та лежала перед ней — вся красная, мокрая, дрожащая, с размазанными по щекам слезами и слюной. Самый прекрасный вид, который Рюджин когда-либо видела. Она раздвинула бедра омеги, широко, почти болезненно, и опустилась между ними. — Смотри на меня, — приказала она, и Йеджи послушно открыла затуманенные глаза. — Я хочу видеть твое лицо, когда ты будешь кончать. Рюджин опустила голову и провела языком по влажной, пульсирующей щели. Йеджи задохнулась. Язык альфы был горячим, настойчивым, он исследовал каждый миллиметр, заставляя тело омеги выгибаться навстречу. Рюджин сосредоточилась на клиторе, обводя его кончиком языка, посасывая, покусывая, а затем опускалась ниже, проникая языком внутрь, смешивая свой вкус со вкусом Йеджи. — Ты такая сладкая, — прорычала она, не отрываясь. — Как твои феромоны. Малина и… власть. Моя власть над тобой. Йеджи вцепилась в волосы Рюджин, не зная, то ли оттолкнуть, то ли притянуть еще ближе. Ее бедра двигались в такт движениям языка, она вся горела, каждый нерв был обнажен. — Рю… я… я сейчас… — простонала она, чувствуя, как оргазм снова поднимается. — Кончай, — скомандовала Рюджин, не прекращая ласкать языком. — Кончай мне в рот. Покажи, как сильно ты хотела меня. И Йеджи кончила. С криком, выгнувшись дугой, вцепившись в волосы Рюджин так, что та поморщилась от боли. Ее тело сотрясали судороги, она ничего не видела перед собой, только белый свет и полное, абсолютное освобождение. Рюджин не останавливалась, пока последние спазмы не стихли. Только тогда она подняла голову, облизала губы и посмотрела на свою омегу. Йеджи лежала, раскинув руки, совершенно обессиленная. Грудь тяжело вздымалась, глаза закрыты, щеки все еще алеют. — Ты такая красивая, когда кончаешь, — тихо сказала Рюджин, поднимаясь выше и нависая над ней. Йеджи открыла глаза. В них все еще стояли слезы, но теперь это были слезы счастья. — Я люблю тебя, — прошептала она. — Я знаю, — Рюджин поцеловала ее в лоб. — Я тоже тебя люблю. Но мы еще не закончили. — Что? — Йеджи посмотрела на нее с ужасом и надеждой одновременно. — Я сказала, что трахну тебя своим членом, — Рюджин приподнялась на коленях, направляя головку к все еще пульсирующему входу. — А ты пока не кончила от члена. Так что… Она вошла медленно, глядя Йеджи прямо в глаза. Омега ахнула, чувствуя, как ее тело принимает альфу снова, как растягивается, подстраивается. — Теперь ты будешь кончать, когда я скажу, — прошептала Рюджин, начиная двигаться. — И ты будешь смотреть на меня, когда это случится. Хорошо? — Х-хорошо, — выдохнула Йеджи, обхватывая ногами талию Рюджин. Ритм был медленным, глубоким, почти нежным после всего, что было. Рюджин смотрела на Йеджи сверху вниз, наблюдая за каждым изменением ее лица. Как она прикусывает губу, когда член касается нужной точки. Как хмурится, когда удовольствие становится слишком сильным. Как ее глаза закатываются, когда она близка. — Скажи, что ты моя, — попросила Рюджин, ускоряясь. — Я твоя, — послушно ответила Йеджи. — Скажи, что ты хочешь этого. Что ты хотела, чтобы я смотрела, как ты дрочишь. — Я… — Йеджи залилась краской, но не отвела взгляд. — Я хотела. Я хотела, чтобы ты видела. Чтобы знала, как сильно я тебя хочу. Как схожу с ума. — Грязная девочка, — снова сказала Рюджин, но в ее голосе была любовь. — Моя грязная девочка. Она вошла резко, глубоко, и Йеджи закричала, сжимаясь вокруг нее. Третья волна оргазма была самой сильной. Она билась в руках Рюджин, кричала, плакала, цеплялась за нее, как утопающий за спасательный круг. Рюджин чувствовала, как ее собственная разрядка приближается, как все внутри сжимается. — Сейчас, — прорычала она, вколачиваясь в омегу с максимальной силой. — Сейчас, Йеджи. Она кончила с глухим, гортанным стоном, вжимаясь в омегу до предела, чувствуя, как ее семя наполняет ту изнутри. Йеджи вскрикнула от этого ощущения — горячего, влажного, окончательного. Они замерли на мгновение, тяжело дыша, переплетенные телами. Потом Рюджин осторожно опустилась, не выходя из Йеджи, и прижала ее к себе. — Я люблю тебя, — прошептала она в макушку омеги. — Так сильно, что это пугает меня. — Не бойся, — прошептала Йеджи в ответ, утыкаясь носом в шею альфы. — Я никуда не денусь. Они лежали так, пока дыхание не выровнялось, пока сердце не перестало биться как бешеное. Рюджин наконец вышла из нее, и Йеджи жалобно пискнула, чувствуя, как из нее вытекает. — Тише, — Рюджин притянула ее ближе, укрывая одеялом. — Я здесь. Я больше никуда не уеду. Ну, может, через пару месяцев. — Рюджин! — Йеджи шлепнула ее по плечу, но сил совсем не было, и удар вышел ласковым. — Шучу, — Рюджин усмехнулась и поцеловала ее в кончик носа. — Теперь только с тобой. Йеджи довольно замурлыкала, устраиваясь поудобнее в объятиях альфы. Запах сандала и мороза снова заполнил комнату, смешиваясь с малиновой сладостью. Ее тело было разбито, но разум — спокоен. Рюджин была рядом. И все было хорошо. — Рю, — прошептала она уже засыпая. — Мм? — Камеры… убери завтра. Или я… я не знаю, что сделаю. — Не уберу, — тихо сказала Рюджин. — И что ты сделаешь? — Я… — Йеджи замялась, сонно моргая. — Я тогда… тогда сама буду смотреть, как ты спишь. Рюджин тихо рассмеялась, крепче прижимая омегу к себе. — Договорились, малышка. Договорились. В комнате стало тихо. Только два ровных дыхания, переплетенных в ночи. И два маленьких красных огонька в углу, которые будут удалены завтра утром. Или, может быть, послезавтра.