Pockets of Safety

Утро наступает,  надев дождевик. Небо опускается низко, словно крышка плотно натянута над городом; ледяная вода неустанно хлещет по окнам. Когда Уилл был маленьким, ему нравился звук дождя. Тогда это означало, что он мог спрятаться в своей комнате, с закрытой дверью, открытым блокнотом на коленях, вдали от остальной части дома, приглушенной и отдаленной. Он мог растворяться в линиях и штрихах, впитывать шум, пока тот не превращался в тихое, успокаивающее жужжание. Все изменилось в ночь, когда его забрала она. Теперь, этим сырым, мучительным утром, дождь кажется не столько убежищем, сколько насмешкой над ним — каждая капля отражает то, как его мысли кружатся, капают. После ухода Майка он толком не спал. Вместо этого он витал в этом жалком промежуточном состоянии, когда тело истощено, но разум отказывается ослабить свою хватку; наполовину во сне, наполовину в сознании, все еще гудящий от остатков страха и адреналина. Каждый раз, когда он проваливался в дремоту, его мысли цеплялись за воспоминание о том, как чужое тепло покидало кровать. В другом конце квартиры зазвонил будильник Майка. Звук проникал сквозь стены, тонкий и настойчивый. С хлопком ладони он прекратился. Уилл лежал неподвижно, глядя на кружащийся потолок, смутно гадая, удалось ли Майку вообще снова заснуть, или он тоже провел остаток ночи без сна, прокручивая все это в голове. Эта мысль неприятно оседала у него в груди. Он надеялся, что Майк спал. Он моргнул и повернул голову к часам. Зеленые цифры слишком ярко светились в тусклом свете. Казалось, они тоже смотрели на него.  8:00.  Вторник. Ему не нужно об этом думать, чтобы понять, что это значит. Майк будет с трудом вставать с постели на свою раннюю лекцию, волосы растрепанные, глаза все еще тяжелые от усталости. Готическая литература. Лекция, которую он не обожает, но терпит. Уилл знает ритм недели Майка так же хорошо, как знает форму собственного дыхания. Это не самая любимая тема Майка, но он всегда с энтузиазмом относился ко всему, что связано с писательством, готовый прийти, даже если это будет стоить ему часа сна. Лекция Уилла через несколько часов. На самом деле, он мог бы полежать здесь еще немного, позволив своим уставшим костям пропитать матрас. Он встает. Лежать здесь хуже, чем двигаться. Его тело тут же протестует. Конечности тяжелые, суставы жесткие, словно гравитация удвоилась за ночь. В желудке застрял кислый ком тошноты, а голова словно набита ватой. Глаза печет, горло хриплое, как будто он проглотил песок. Он долго сидит на краю кровати, позволяя комнате наклониться и осесть, затем заставляет себя встать. Путь до ванной кажется дольше, чем должен быть. Он включает горячий душ, слишком горячий, и без колебаний встает под струи воды. Густой пар наполняет воздух вокруг него, замутняя зеркало, размывая края комнаты, пока все не превращается в жар и звук. Вода барабанит по его плечам и позвоночнику, неумолимо и беспощадно; он остается там дольше, чем нужно, пока обожженная кожа не начинает покалывать, а мысли не становятся податливыми. Наконец, с неохотой, он выключает воду и выходит, вытираясь полотенцем медленными, осторожными движениями. Одеваться кажется еще одной небольшой борьбой с собственным телом. Когда он тянется к шкафу, его пальцы цепляются за знакомую ткань. Он не задумывается об этом, когда надевает выцветшую толстовку цвета шалфея — одну из толстовок Майка, как он смутно осознает, — только потому, что рукава, как всегда, сползают с его рук. От нее слегка пахнет моющим средством и чем-то еще, достаточно приятным, чтобы плечи незаметно расслабились.  На кухне тихо. Майка уже нет. Облегчение и смущение резко и внезапно переплетаются в груди Уилла. Он эгоистично благодарен, что его избавили от неловкости встречи. Но, несмотря ни на что, острые воспоминания о прошлой ночи продолжают давить. Потом он видит кружку. Она ждет его на столе, пар лениво поднимается в воздух. Кофе. Две ложки сахара. Немного молока. Именно так, как он любит. Рядом лежит слегка свернутая записка.

Я подумал, что тебе это может понадобиться. Будь добр к себе сегодня. Майк

Уилл смотрит на нее дольше, чем нужно. Его глаза покалывают, когда он делает осторожный глоток, жар скользит по горлу, успокаивая что-то беспокойное внутри. Он складывает записку и прячет ее в карман, как будто она может понадобиться ему позже. День тянется бесконечно. Лекция по истории искусств, как всегда, интересна, но сегодня слова профессора пролетают мимо него, не задерживаясь в памяти. Он делает расплывчатые заметки на полях блокнота, диаграммы недоделаны, даты уходят в никуда. В основном он рисует каракули: кружки кофе, капли дождя, стекающие по окнам, пара добрых глаз. Не задумываясь, он на мгновение уткнулся носом в воротник толстовки, вдохнул, пытаясь успокоиться. Маленький, хрупкий островок безопасности. Обед проходит. Он не может заставить себя есть. Мысль о еде, которая тяжело лежит в желудке, вызывает волну тошноты, поэтому он довольствуется водой и делает вид, что этого достаточно.  К тому времени, как он направляется домой, дождь все еще не прекращается. Он впитывается в волосы, темнеет на плечах толстовки, холодно просачивается сквозь швы обуви. Он не замечает, насколько промок, пока не оказывается в дверях их квартиры, держа ключи в руке. Ткань неприятно прилипла к телу, влажная и тяжелая. Он колеблется, прежде чем снять ее, задерживая пальцы на полсекунды дольше, чем нужно, прежде чем неохотно бросить ее в корзину для белья. Без нее комната кажется еще более холодной и пустой. Он говорит себе, что ведет себя нелепо. Он толкает себя вперед, чтобы переодеться во что-нибудь теплое. Следующие несколько часов он проводит, вжимаясь в их потертый диван, завернутый в одеяло. Квартира вокруг него маленькая, захламленная, обжитая и, несомненно, их: выцветшие фотографии криво висят на стенах, стопки потертых учебников и альбомов для эскизов загромождают полки, постер «Охотников за привидениями» прислонен к стене без крепления, кисти лежат в банках на столешнице, перьевая ручка, которую Уилл подарил Майку на прошлое Рождество, лежит на блокноте. Слабый запах кофе смешивается с сырой прохладой дождя. Светло-голубой диван, на котором он сидит, провисает посередине, изношен по краям, подушки образуют гнездо. Их дом похож на яркий, красочный пазл. И все же одного кусочка не хватает: он все еще не вернулся. За окном дождь хлещет по окнам, размеренный барабанный бой отражает моросящий поток мыслей, которые он никак не может упорядочить. Тени мелькают по полу, серый свет пробивается сквозь жалюзи; гудение обогревателя, кажется, соответствует беспокойному ритму его пульса. Он сталкивался с Демогоргонами, Истязателем разума, самим Векной, но ничто из этого не так ужасно, как мысль увидеть жалость в глазах Майка Уилера. Ожидание этого почти полностью поглощает его. Это кажется опасностью, которую он не сможет вынести, и той, которую, как он боится, он сам навлек на себя, позволив Майку так сильно утешать его прошлой ночью. Входная дверь открывается со звоном ключей. Уилл резко вдыхает, съеживаясь, становясь таким напряженным, каким не был уже много лет; это неприятно, необычно — определенно не его привычная реакция на возвращение лучшего друга домой. — Привет, — голос Майка наполняет комнату, спокойный и размеренный, проникая через всю квартиру в грудь Уилла. Он медленно распространяется, забиваясь в трещины его души, которые обнажили кошмары и тревога прошедшего дня. Уилл осторожно поднимает глаза. Взгляд Майка несёт в себе некую тяжесть, которую невозможно описать словами, смесь внимательности, заботы и беспокойства. Это не непривычно, но на мгновение эта резкость заставляет Уилла вздрогнуть. — Как прошёл твой день? — продолжает Майк, его тон непринуждённый, лёгкий, выбранный намеренно.  Ааа. Значит, они не будут об этом говорить. Пока нет. Хорошо, думает Уилл. Он не хочет об этом говорить; в животе едко расцветает предвкушение. Майк явно выбрал нормальность, пытаясь притвориться, что ничего не произошло, что всё в порядке. Потому что Уилл всё испортил. Потому что вчерашний вечер слишком приблизился к той нежности, за которую Уилл не хотел цепляться. Он создал ту унылую, неловкую атмосферу, от которой воздух теперь искрился. И теперь Майк пытался вести себя нормально. Но ничего не было нормальным. — Хорошо, — бормочет Уилл ровным, дрожащим голосом. Его карандаш рассеянно царапает страницу, оставляя смутные образы, формы, которые он не может назвать. Плечи Майка напрягаются, губы опускаются, брови слегка подёргиваются, едва заметно, почти прозрачно, но Уилл замечает. Годы с Майком научили его этим крошечным признакам. Он любит считать себя экспертом по теме «Майк Уилер». Он чувствует, что Майк хочет что-то сказать, чтобы разрядить напряжение, преодолеть дистанцию, но сдерживает себя. — Что насчет пиццы сегодня? — спрашивает Майк, голос слегка дрожит, — я думал, мы могли бы попробовать то новое место вниз по улице. Уилл отчаянно хочет ответить как следует. Хочет рассмеяться, вскочить и схватить меню, подсунутое под дверь на прошлой неделе, поспорить о начинках и поддразнить Майка по поводу сочетания ананаса и пепперони. Он хочет, чтобы квартира снова стала нормальной. Но его тело тяжелое, будто налито свинцом. Его разум был затуманен. — Почему бы и нет, — тихо, почти механически, говорит он, снова опуская взгляд на страницу. Он и не рисует толком: просто слишком сильно давит на карандаш, нацарапывает бессмысленные линии по бумаге, лишь бы не видеть едва заметного проблеска разочарования, который, как он знает, Майк не может скрыть, прежде чем отвернуться. Нужно отдать должное: Майк не настаивает. Он заказывает пиццу, переодевается в спортивные штаны и, наконец, устраивается рядом с Уиллом на диване. Он приподнимает плед, укутывается в него, ноги в носках мягко пролезли под колени Уилла, ища утешения и близости самым тихим образом. Островок безопасности. Квартира с ее прислоненными друг к другу романами и разбросанными блокнотами, слегка затхлым ковром и едва уловимым ароматом кофе, теперь кажется завершенной — последний кусочек пазла встал на место. Недолгое теплое чувство прижимается к его сердцу. Они оба делают вид, что все нормально. Они оба знают, что это не так. Разговор, который они не ведут, витает над ними, тяжелый и невысказанный, словно грозовая туча, не желающая расступаться. Дождь все еще хлещет по окнам, неумолимый и настойчивый, и Уилл тихо смеется, глядя на эту иронию. Когда привозят пиццу, они едят молча. Ну, Майк ест. Уилл неохотно откусывает кусочек корочки, от одного только запаха у него скручивает желудок. Он молится, чтобы Майк этого не заметил. Жирные салфетки скапливаются на журнальном столике. Наконец, включается телевизор, на заднем плане монотонное игровое шоу. Только тогда Майк заговаривает. — Итак, — тихо говорит он, позволяя слову повиснуть между ними, — ты… хочешь поговорить об этом? — он не смотрит на Уилла, его взгляд прикован к экрану, плечи сгорблены, пальцы беспокойно дрожат. Он кажется нервным, неуверенным, маленьким. Майк Уилер редко выглядит маленьким. Грудь Уилла сжимается, напряжение нарастает в плечах, живот трепещет. Резкая вспышка паники проносится где-то неподалеку, но она смягчается, сменяясь более тёплым, болезненным осознанием реальности, когда он встречает понимающий, проницательный взгляд Майка: о нём заботятся, его видят, обращают внимание. Это выбивает его из колеи. — Не совсем, — наконец выдыхает Уилл, голос тихий, почти теряющийся в шелесте дождя, — я… я не знаю, что сказать. Мои кошмары… обычно они не такие. Меня это тоже удивило. —Удивило? — губы Майка изогнулись в слабую, кривую, ироничную улыбку, —это ещё мягко сказано, — он откидывается на диван, поворачивая голову к Уиллу, теперь достаточно близко, чтобы воздух между ними казался общим, интимным настолько, что у Уилла сжимается грудь. — Да, — Уилл тихонько фыркает, мучительно смеясь. Плотина прорвалась. Слова вырываются прежде, чем он успевает их отфильтровать, — я… я правда очень сожалею, Майк, я имею в виду, за всё это, за то, что разбудил тебя, за то, что… не знаю, за то, что нуждался в тебе так сильно. Я не хотел этого. Мне очень жаль. Я не хотел тебя обременять, — слова кажутся мутными, выливаясь наружу и застревая между собой в унизительной куче. Он шмыгает носом, а затем добавляет ещё одно уязвимое признание, — я не могу выразить словами, как сильно благодарен… — он запинается, лёгкие горят, грудь трепещет.  Глаза Майка смягчаются, на мгновение становясь нечитаемыми, но он ничего не говорит. Просто сидит, неподвижно, внимательно. Это тихое терпение — само облегчение, островок безопасности, который Уилл, как оказалось, искал. Майк не всегда умел контролировать свой словесный поток. Обычно он готов наброситься на него с замысловатой тирадой, которая давно уже засела у него на языке. С возрастом он научился лучше контролировать свои эмоции. Брови Майка хмурятся, словно он испытывает боль. Он кусает губу, пытаясь подобрать правильный ответ. На его лице мелькают тысячи эмоций. Он дышит, словно собирается что-то сказать, но затем качает головой, как будто слов будет недостаточно. Страх вспыхивает в груди Уилла. Между ними пульсирует ритм. Затем тепло. Большая рука Майка обхватывает ладонь Уилла, пальцы обвиваются вокруг. Крепко, надежно, целенаправленно. Уилл слегка вздрагивает от прикосновения, ошеломленный, но не отстраняется. Не может. Не стал бы. Большой палец Майка обводит тыльную сторону чужой ладони. — Тебе не нужно извиняться, — тихо шепчет Майк. Слова простые. Факт, произнесенный мягко. Уилл дышит сквозь дрожь в груди, чувствуя, как комната вокруг него смягчается. Дождь стучит приглушенным ритмом по окну. — Давай… будем надеяться, что это был единичный случай, хорошо? — хрипло шепчет Уилл, поворачиваясь к телевизору, чтобы избежать серьезного взгляда Майка. Майк слегка сжимает его руку, молчаливо соглашаясь, поддерживая их обоих. Их пальцы остаются переплетенными до конца шоу, защитная связь. Маленький, неуверенный островок. Время тянется, податливое и тяжелое. Веки Уилла опускаются, несмотря на его сопротивление. — Эй, — шепчет Майк, заглушая гул квартиры, его дыхание касается уха Уилла, — хочешь лечь спать? — Нет, — слишком быстро и резко отвечает Уилл. Сон небезопасен. Майк пристально смотрит на него, затем кивает. Он не спорит, не настаивает, просто возобновляет медленные, успокаивающие круговые движения по руке Уилла. Игровое шоу монотонно продолжается, смех наигранный и отстраненный, дождь неумолим. Уилл смотрит на мерцающий телевизор, не видя его по-настоящему, сжав челюсти, борясь с навязчивой идеей сна. Изнеможение накапливается в его конечностях после долгого, унылого дня. Он поддается, не в силах больше бороться, мышцы расслабляются одна за другой. Сон витает над ним, вокруг него. Наконец, он сдается. Позже Уилл смутно ощущает движение: его ноги осторожно поднимают на диван, подушку подкладывают под голову, одеяло накидывают на плечи. Легкие пальцы перебирают его волосы, губы касаются лба. — Я тоже тебе благодарен, — шепчет Майк, — больше, чем ты можешь представить, Уильям Байерс. Сладких снов.  Уилл не отвечает. Он уже находится где-то между бодрствованием и сном, охваченный тихой уверенностью, что, возможно, он не одинок.