Семь лет тишины

      Гильдия совсем опустела.       Все, что ей остается — мысли оттеснять дурные и всматриваться в водную гладь, искать легкий импульс его сжигающих эмоций. Мозг, давно погибший и отринувший любую надежду, уже не реагирует на проплывающие мимо судна. Одно лишь сердце, все еще не заточенное в ледяное отчаяние, ждет и верит. Заставляет снова ступать на помост, высиживать на пирсе долгие часы свободы и тяжело вздыхать, так и не добившись ничего.       В ее глазах когда-то плавился янтарь — теплый, глубокий, в котором пряталось древнее солнце. Сейчас он остыл, покрылся коркой безразличия и отчаяния. Теперь это лишь застывшая смола, в которой запечаталась угасающая надежда.       — Ты идешь? — голос звучит ломко, как трещина на чашке, и врывается в ее мысли хлопком мушкета. — Новые задания появились.       Ромео.       Она поворачивает голову в его сторону, наконец-то отлипнув щекой от серебряного посоха, и видит в нем себя: потерянный, с тлеющей надеждой. Отвлекает ее, говорит, что ждать ребят — затея глупая, такая же, как считать капли, упавшие в море или травинки, которые беспощадно придавила подошва.       А сам ждет.       Стоит на пирсе, сунув руки в карманы, и вглядывается в море. И взгляд его — колючий, недовольный, — выдает столько упрямства, сколько хранится в неугасающей свече, спрятанной у подмастерья.       — Иду, — вздыхая, произносит Хасси и нехотя отворачивается от слишком яркого неба.       Оно выглядело как море, поглотившее ее товарищей в тот день. В этой глади не было ни ряби, ни намека на бурю. Только бездонная, пугающая тишина, которая помнит все и молчит — ни дрожи, ни следа от пережитого. Оно забрало ее товарищей беззвучно — без криков, без всплесков, просто сомкнуло над ними воду и замерло.       Она не помнит когда пришло известие. Все, что осталось в памяти — немой крик, заглушенный чужой трагедией, которую она случайно поглотила. Ромео не плакал. Посмеялся в лицо доносчику и сказал, что они обязательно вернутся, ведь Нацу обещал. Клялся, что точно придет и не заставит их долго ждать. Но она слышала как кричит его сердце — молится и взывает, чтобы все с ними было хорошо. Раскалывалось от отчаяния надвое, рассыпалось миллионом осколков, но все равно взывало и умоляло об одном и том же.       Чтобы они вернулись домой.       — Как думаешь, — произносит Хасси, тщательно убрав из голоса ту боль, что рвала сердце. — Наб взял себе задание?       Девятилетний мальчишка усмехается и отрицательно мотает головой. На миг, на маленькую долю секунды ее шутка убрала из Ромео ту самую боль, с которой они жили уже три года. Она не ушла. Но отступила. И это позволило им улыбнуться.       — Думаю, Наб быстрее состарится, чем решится что-то взять, — громко отвечает Ромео, закинув руки за голову. — Сегодня ветер поднялся, поэтому у него есть очередная отговорка.       — А мне кажется, сегодня он уж точно возьмет задание, — задумчиво приставив палец к губам, произносит Хасси. — А потом у него резко появится какое-то дело.       Ромео смешно нахмурился — брови, как две гусеницы, слиплись на переносице в желании поцеловаться. Его явно не устроила версия Хасси, поэтому он, скрестив руки на груди, снова отрицательно качнул головой.       — Спорим, будет виноват ветер, — бубнит Ромео и протягивает ладонь для спора.       Хасси усмехается.       — На сто драгоценных, — она произносит это быстро, на выдохе.       Бьет Ромео по ладони легонько, игриво, принимая спор, и срывается с места, стараясь поскорее добежать до гильдии. Ромео, несколько раз хлопнув ресницами, отправляется за ней вдогонку.       Магнолия шумела и купалась в золотом полуденном свете. Мощеные улочки плавились от жары, переполняемые горожанами-зеваками, вышедшими полюбоваться солнцем и прикупить что-то к обеду, однако Хасси и Ромео не замечали этого — они мчались вперед, перепрыгивая через редких прохожих и огибая рыночные лотки с фруктами. Пахло свежеиспеченным хлебом и морской солью, где-то вдалеке терялся аромат цветущих лип. Хасси в очередной раз ступает на каменную кладь, которой выстлана дорога, и перепрыгивает через выскочившего из-за угла перепуганного кота.       — А если ты проиграешь, — кричит вдогонку Ромео, огибая очередную палатку, из которой слышится недовольный бубнеж. — Кроме сотни драгоценных мы еще и смахнемся!       Сердце кольнуло. Но это была не та душераздирающая боль, с которой она уже привыкла жить. Это было что-то приятное, согревающее душу, родное. Фраза, брошенная наспех, вызывает у нее непроизвольный смех и, заливаясь этим приступом радости, она оборачивается к Ромео.       — Договорились!       И впервые в жизни ей захотелось проиграть.       Гильдия уже виднелась — старая, добрая, облупившаяся в некоторых местах, но родная. Буквы, которые Хасси и Ромео склепали из досок, слегка покосились, но все еще демонстрировали миру название их гильдии. И от вида старенького, но родного здания, у Ромео проснулось второе дыхание, и он быстро догнал уже подбегающую к крыльцу гильдии Хасси.       Под их ногами хрустит старая брусчатка, кое-где заросшая старым мхом. Она уходит вперед, петляя между курятниками, и останавливается у распахнутых дверей, которые пропускают ребят в место, что они называют своим домом. Ребята проходят вперед, не забыв помахать Кинане, которая усердно развешивала белье.       — Ну что же, — начинает Ромео, заходя в здание. — Время истины.       Внутри пахнет деревом, воском и вековой пылью. Пол, выложенный широкими досками, скрипит в разных местах, в зависимости от поры года. В дождливую погоду скрипит у барной стойки, в сухую — возле лестницы на второй этаж. Хасси знала эти звуки лучше чьих-либо голосов. Стены — из отесанных бревен, кое-где завешаны старыми портретами давно ушедших товарищей. Однако самую большую дыру, проросшую мхом, закрывает доска с объявлениями, у которой с любопытством крутится причина спора — Наб. Он переводил взгляд с одного задания на другое, и казалось, еще мгновение — и он протянет руку, чтобы сдернуть одно из них.       — Смотри, — перейдя на шепот, говорит Хасси. — Сейчас сорвет тот маленький листик.       Она тыкает пальцем в самое непримечательное объявление, на которое в тот же момент перевел свой взгляд Наб. Словно зачарованный, он срывает его быстро, без раздумий — как будто именно Хасси и надоумила его снять.       — Нечестно, — воскликнул Ромео. — Пользоваться магией в споре запрещено. Ты же сейчас считала его эмоции.       Хасси подняла руки в неодобрительном жесте, отрицательно качая головой.       — Клянусь, нет, — честно призналась она, снова обращая внимание на Наба. — просто я каждый день на него смотрю, и он всегда действует одинаково.       Ромео усмехнулся. Продолжил наблюдать.       Наб покрутил объявление еще пару минут прежде, чем его раздумья перебил новый мастер — Макао. Пригладив собственные усы, Коннбольт быстро подошел к Набу и всучил ему какой-то листик, а после молниеносно переметнулся на пришедших Ромео и Хасси.       — Анкетирование! — громко произносит он, протягивая листочки. — Нужно провести учет состоящий на данный момент в гильдии, чтобы снизить налог. Отвечайте на вопросы и вписывайте все данные, которые требуют. Это от Совета.       Ромео недовольно хлопнул ладонью по столу, когда подметил, как Наб обратно приклеил сорванное объявление и отвлекся на анкетирование. Потому что это значило, что спор он в итоге проиграл.       — Пап, — перебив Макао, недовольно произносит мальчик. — Дай, пожалуйста, сто драгоценных.       Макао лишних вопросов задавать не стал. Лишь молча протянул мешочек, предварительно потрепав своего сына по голове.       А Хасси, взявшись за перо, стала вчитываться в анкету.       Имя и фамилия: Хасси Люминес.       Возраст: Четырнадцать лет.       Магия: эмоциональный резонанс. Способность считывать, поглощать и распределять эмоции.       Снаряжение: Посох, сделанный Макаровым из серебряного дерева. Он способен перенаправлять поглощенные или собственные эмоции в импульсы и делать из них заряд, способный ранить соперника.       Команда: одиночка.       Продолжительность нахождения в гильдии: пять лет.       Предложения по улучшению состояния гильдии:       Над последним Хасси задумалась. Перечитала предложение раза три, чтобы точно понять чего жаждет совет. И только после этого записала свой ответ.       Возвращение моих товарищей.       Она вернула листок Макао одна из первых и тут же побежала на второй этаж гильдии, где, кроме комнаты мастера, был небольшой склад, состоящий из вещей давно утерянных товарищей — все, что они успели вынести прежде, чем прошлое здание отобрали за долги. Она всматривается в старую потрепанную куртку, принадлежащую Макарову — ту самую, в которую он был облачен, когда Хасси только прибыла в гильдию. Рядом — старая деревянная палка, ее первый собственноручно созданный посох, от которого она отказалась быстро и без сожаления. Чуть поодаль — доспех Эрзы, который она купила по скидке и ни разу в него так и не облачилась, потому что он сжимал в груди и оказался не самым удобным. Еще, вдалеке, виднелась записная книжка Люси, которую она заполняла первый месяц своего нахождения в гильдии, но потом забросила и забыла.       Предаваясь воспоминаниям, Хасси не сразу заметила подошедшего к ней Макао. Она всматривалась в ледяной цветок, спрятанный под хламом — тот самый, который Грей подарил Макарову на праздник, неувядающий и бессмертный. Рядом — портрет Лексуса, который они так и не смогли выбросить, как бы больно им не было. Все это уже запылилось, покрылось трещинами и начало исчезать из памяти.       — Рука не поднимается избавиться от этого, — честно признается Коннбольт, аккуратно касаясь плеча девушки. — Смотрю на это и кажется, будто вчера они еще были здесь, с нами.       Хасси молчит. Всматривается в этот хлам и тоже не верит — безмолвно соглашается со словами мастера.       — Спасибо, что присматриваешь за Ромео, — тихо произносит он и присаживается на одно колено, оказываясь чуть ниже девушки. — И прости.       Она снова не сказала ни слова. Только вскинула брови — высоко, удивленно, почти болезненно — и он прочитал в этом жесте лишь один вопрос: «За что?».       Виновато склонив голову, он уставился на свои руки, не решаясь поднять глаза. В этом жесте было столько стыда, что, казалось, сам воздух стал плотнее. На его плечи как будто скинули балласт, который старательно придавливал его к земле, пытаясь пригвоздить и унизить. И Макао поддавался этому. А потому так ни разу в глаза Хасси и не посмотрел.       — Я не уберег гильдию, — выплюнул он, и мозолистые ладони с длинными иссохшими пальцами сжались в крепкие, но дрожащие кулаки. — Я так просто отдал наше здание. А теперь, кроме этого, мы утеряли былую славу и стали просто посмешищем. Я старался сделать все для гильдии, спасти своих товарищей, пытался не дать им упасть духом. А в итоге что? Мы сидим в какой-то полуразрушенной таверне и выживаем на пару-тройку заданий, которые брезгливо сбрасывают нам.       Хасси молча наблюдает за тем, как вздрагивают его плечи.       — Ромео каждый день ходит с тобой на пирс, ждет и верит, что Хвост феи снова станет великой гильдией, что товарищи его вернутся. — он старается скрыть дрожь в голосе, но выходит у него это просто ужасно. — Я худший мастер, раз лишь за три года потерял все, что строилось прошлыми несколько десятков лет. Я слабак и трус.       Она обещала себе не читать чужих эмоций, если этого не требует ситуация — из уважения к чувствам товарищей. Но его тоска была настолько глубокой и яростной, что она самостоятельно пробилась в ее голову, стукнула по ее мозгам, как по наковальне, и достигла импульсом самого сердца. Его грусть не кричала. Она пряталась в опущенных плечах, в долгом молчании, в том, как он смотрел на свои ладони и не видел ничего, кроме лиц того, кого вернуть не получается. Смотреть на его грусть для нее — как трогать руками чужую рану. Невозможно ни поддержать, ни помочь. Остается лишь наблюдать молча и надеется, что как-нибудь само заживет. Будь ее воля, Хасси бы забрала на себя тоску всех ее товарищей, поглотила эту эмоцию, позволила всем жить спокойно, без тяжелого груза на плечах. Но не могла. Она пыталась сделать это в первые дни их пропажи, но тоска была настолько глубокой, что даже маленькая капля чужой грусти могла ввести Хасси в долгую кому. Так случалось, когда чужие эмоции переполняли ее тело и заменяли собственные — это могло привести и к смерти.       Макао никогда не жаловался. Он просто переставал улыбаться, и в уголках его губ читалась гнетущая скорбь.       Хасси растеряла все слова, но нашла его голову — обняла так, как обнимают раненое, уставшее и потерявшее всякую надежду. Она пыталась показать — он не один, и уныние его не одиноко.       — Вы хороший мастер, Макао, — тихо произнесла она, налепив улыбку на искусанные губы. — Не вините себя.       Он рыдал беззвучно, вцепившись в нее так, будто она была единственным, кто не утонул в этом мире. Каждое судорожное движение плеч говорило громче, чем все слова, выброшенные когда-то ими. Он обнимал ее из последних сил, сжимая ее хаори, на котором выцветал знак их гильдии — не чтобы удержать, а чтобы самому не разлететься на осколки, в очередной раз поддавшись неподъемному грузу ответственности.       Он не мог смотреть на детей, оставшихся в полном одиночестве и надеявшихся лишь на удачу. Теперь эти дети выросли — и боль в их глазах не исчезла, а лишь разрослась и окрепла за прошедшие три года. Гильдия, которая называла себя семьей, потеряла половину товарищей. А вместе с ними и все остальное, что хоть как-то удерживало их на плаву.       — А что с общежитием? — стараясь скрыть собственные рыдания со всхлипом произнес Макао. — Их комнаты все еще держат?       — Держат, — утвердительно кивнула она. — Биска договорилась с владелицей, а мы с Кинаной и Лаки помогаем.       — Это хорошо, — на выдохе произнес он. — Не хочешь через год взять Ромео в свою команду? Ему как раз исполнится десять, и он сможет ходить на задания. Ну, точнее, я ему разрешу.       Хасси усмехнулась, выбираясь из объятий мастера, который уже пришел в себя.       — Думаю, ему нравится ходить на миссии со своим отцом. А на легкие миссии по поимке животных или поиску пропавших детей он вряд ли согласится.       Макао тихо засмеялся.       — Ему нужны битвы?       Хасси кивнула.       — Ему нужны битвы.       Она смотрит на Ромео, перечитывающего анкету в тринадцатый раз. Он был похож на Нацу до дрожи, до сбоя дыхания — не тем изгибом бровей, не той же яркой улыбкой. Она видела в нем Драгнила по повадкам, по сбитому дыханию во время спаррингов, по каким-то выплюнутым вскользь словечкам. И это сходство ударило не холодом, а странной, пугающей оттепелью в груди. Там, где три года царила вечная мерзлота, вдруг что-то капнуло, оттаяло и ожило. Нацу не погиб. Он нашел свое продолжение в Ромео, и это грело душу.       Даже это здание, в котором не было никогда ни Люси, ни Эрзы, ни Грея, дышало ими. Согревало легким веянием их присутствия, подпитывало надежду и давало сил ждать. И они ждали.       Она помнила улыбку Макарова, его теплые ладони, успокаивающие нарастающую тревогу. Его заботливый, почти отцовский взгляд, устремленных на всех детей, что остались здесь, в гильдии.       Хасси спускается по лестнице, наконец найдя в себе силы, и, огибая задумчивого Наба, срывает тот самый листок с заданием, который так отчаянно мариновал мужчина. Под его недовольные возгласы, она подбегает к уже пришедшей Кинане и просит записать это задание на нее.       — Найти пропавших овец? — с легкой улыбкой произносит она.       Хасси утвердительно кивает головой.       Как тогда. Пять лет назад, когда она, всхлипывающая и вздрагивающая от каждого шороха, была замечена им — Нацу Драгнилом. Он задумчиво оглядывал ее с ног до головы, изумленно вглядывался в трещины на ее коже, появившиеся и сверкающие от избытка поглощенных эмоций — это были переплетения магических потоков, от переизбытка магии пробившиеся сквозь тонкую кожу. Может быть это, а возможно ее испуганный, но переполненной надеждой взор — что-то привлекло Нацу, и он, закинув обессиленного ребенка себе на спину, потащил ее в гильдию, которую она теперь называет своим домом.       Тогда он искал овец. И она, считавшая их эмоции, помогла Драгнилу выполнить задание. И обед, что Нацу получил в награду, был разделен и с ней — юной победительницей и новым членом великой и прекрасной гильдии.       Хасси поправляет серебряный посох за спиной и, распрощавшись с присутствующими в гильдии, направилась в одиночку на легкое задание, награда которого была всего десять тысяч драгоценных. Но за простую поимку животных эта награда была еще достаточно щедрой.       Да, почти все, кого она успела полюбить, исчезли три года назад. Но это не значит, что нужно бесконечно лить слезы и ждать их возвращения. Нужно показать Макарову, что они — Хвост феи, даже если самые сильные маги временно покинули их. И никто не сможет сломить их веру и дух.       А потому, пока они где-то прохлаждаются, оставшиеся в гильдии должны показать себя с лучшей стороны и сделать так, чтобы вернувшиеся товарищи ими гордились.       Поэтому, направляясь на очередное задание, Хасси даже не думала, что там ее ждет давно забытый знакомый, рыдающий когда-то в кустах.       Стинг успел вырасти и окрепнуть. А вместе с тем и вступить в гильдию, про которую мало кто знал. Поэтому и задания ему попадались такие же, как и в Хвосте феи — глупые и легкие, на выполнение которых хватит и одного мага.       Но это задание им придется выполнять вместе.