Язык жестов

Глава 1. Санкт-Петербург 1995 год. Зима.

Она родилась в самую длинную ночь в году. Мать рассказывала об этом потом, уже не помня, когда это было — то ли через год, то ли через три. Рассказывала скупо, без подробностей, как будто речь шла о чем-то обыденном: родильное отделение на Васильевском, снег за окном, лампочка под потолком моргала, и акушерка, старая, прокуренная, сказала: «Крепкая девка, сразу заорала, даже по попе не пришлось шлепать». Отец в тот вечер был в рейсе — он работал дальнобойщиком, возил что-то то ли в Мурманск, то ли в Архангельск. Вернулся через неделю, посмотрел на сверток, сказал: «Ну, давай знакомиться», — и больше к этой теме не возвращался. Первое, что Алиса запомнила о своем детстве — это запах. Запах бензина, мазута и сырой кожи. Отец приносил его с собой, когда возвращался из рейсов. Он заходил в квартиру, ставил в угол грязные сапоги, вешал на вешалку промасленную куртку, и весь коридор наполнялся этой тяжелой, удушающей вонью, от которой у матери начинала болеть голова. Мать уходила на кухню, закрывала дверь и долго молчала. Алиса сидела в своей комнате, прижимая к груди плюшевого зайца с оторванным ухом, и слушала, как отец шаркает по коридору, как он тяжело дышит, как иногда ругается — негромко, себе под нос, но так, что слова пробивают тонкую стену и впиваются в детские уши, как гвозди. -Опять баклуши бьешь?-спрашивал он всегда, когда возвращался с рейса. Голос его прокуренный, хрипловатый, знакомый. -Нет-мотала головой Алиса, проглатывая ком в горле. Ее голос тоже стал хриплым на долю секунды, после стал ровным. Она смотрела на отца из под гущу ресниц. В глазах плескался страх, с примесью малой любви, что осталась после всего. Отец что-то пробурчал себе под нос и хлопнул дверью так, что штукатурка над дверью посыпалась. Девочка, что ранее сжимала игрушечного зайчика до побеление костяшек, выронила его из рук, когда отец ушел. Зайчик так и остался лежать на холодном полу. Санкт-Петербург. 2000 год. Осень. В школе ее не любили. Не то чтобы ненавидели — скорее, просто не замечали. Она была из тех детей, которые сидят на последней парте, отвечают, когда спросят, но никогда не тянут руку. Учителя ставили ей четверки — за старание, за аккуратный почерк, за то, что она всегда делала домашние задания, даже если до утра. Она делала их при свете настольной лампы, когда в соседней комнате мать смотрела сериалы, а отец храпел на диване, раскинув руки и свесив ногу. На столе, где лежали учебники, стояла жестяная банка из-под печенья — пустая, но красивая, с золотыми узорами. Алиса иногда трогала ее пальцем, водила по желобкам, и ей казалось, что если когда-нибудь эта банка наполнится, то ее жизнь изменится. Но она не знала — как. Однажды, в третьем классе, к ним пришла новая девочка. Света. Она была из Москвы, говорила с выговором, носила яркие заколки и умела рассказывать истории так, что весь класс замирал. Она выбрала Алису в подруги — просто так, без причины, как выбирают котенка на улице: потому что жалко. — Алиса, пойдем гулять? — спрашивала Света после уроков. — Не могу, — отвечала Алиса. — Почему? — Мама не пускает. Мама не пускала. Или отец был дома. Или нужно было сидеть с младшим — хотя младшего не было, отец запрещал заводить кого-то, потому что "лишняя возня". Или просто не было сил. Алиса не знала, как объяснить Свете, что у нее внутри есть что-то, что не пускает ее даже туда, куда можно. Какая-то тугая пружина, которая сжималась при виде чужих людей, чужих домов, чужих жизней. Света перестала звать через месяц. А еще через месяц перешла в другую школу — отец получил новое назначение, и они уехали обратно в Москву. Алиса узнала об этом случайно, когда учительница сказала: "А у нас Света больше не учится". Она кивнула, как кивала всегда, и вернулась к тетради. Дома, перед сном, она достала жестяную банку из-под печенья, открыла ее. Внутри было пусто. Она потрогала пальцем дно, провела по царапинам, которые сама же и оставила, и закрыла банку. Больше она не заводила друзей. Санкт-Петербург. 2003 год. Весна. В пятом классе она подралась в первый раз. Хотя дракой это нельзя было назвать. К ним тогда недавно перевелся мальчик Саша. Он был резвым, наглым и грубил остальным детям. «Идиот»-так думала про него Алиса и успела придумать разные обидные прозвища для него. Она не помнила как все началось, точнее помнила, но всеми силами пыталась забыть. Саша в разгаре спора с Алисой оскорбил ее маму, назвав женщину не очень ласковым словом. Хотя Алиса вовсе и не знала значения этого слова, но в груди что-то откликнулась. Щелкнуло. Первый и последний удар прилете Саше в нос, ровно. После директриса вызвала родителей, говорила о "недопустимом поведении", о "психиатрическом освидетельствовании". Мать сидела, сложив руки на коленях, и молчала. Отец сжал кулаки и молчал. Дома он ударил ее впервые.  Боль для маленькой Алисы была жгучей и неприятной. Она подумала, что возможно тоже самое ощутил и Саша, когда она его ударила.  — Не позорь семью, — сказал отец. — Поняла? — Поняла, — сказала она. Второй инцидент произошел где то в конце 6-го класса. Она закусилась с мальчиком из параллели. Они что-то не поделили, оскорбляли друг друга. Ударили ее. Куда то чуть ниже глаза, оставив небольшой фингал. Все замялось быстро, будто ничего не было. Дома на нее мать косо посмотрела, даже не предложив помощи. Отец не знал, он был в рейсе. Алиса больше не дралась. Санкт-Петербург. 2006 год. Зима. Она полюбила историю. Не ту, что рассказывали в школе — с датами, параграфами, портретами царей в коричневой рамке. С бубнежом учителя, когда у него через каждое слово это мучительное «эээ», причмокиванием губ, вечное откашливание, будто мужчина всегда болел. А другую, настоящую, которую она находила в библиотечных книгах, в старых журналах, в рассказах бабушки, которая иногда приезжала из области и привозила с собой запах яблок и тишины. Бабушка была тихая, как мать, но по-другому. В материной тишине чувствовалась усталость, почти смертельная. В бабушкиной — покой. Она садилась на кухне, ставила перед собой чашку с чаем и могла сидеть так час, два, три, глядя в окно, где ветер качал голые ветки. Иногда она говорила. Говорила о войне, о блокаде, о том, как они жили в бараке на окраине, как ее отец пропал без вести под Сталинградом, как мать тащила четверых детей на одной картошке. Алиса слушала, затаив дыхание, и мир за окном становился шире, глубже, страшнее и красивее одновременно. Но хоть и маленькая, но все же радость была недолго. По воспоминаниям Алисы, бабушки не стало в середине весны. То утро было неестественным ярким и солнечным. Особенно не сочеталась с новостью, которую получила Алиса, стоя у порога квартиры, собираясь уйти в школу. Она пришла на похороны в черном платье, которое мать купила в секонд-хенде, и стояла у гроба, глядя на бабушкино лицо, спокойное, чужое, навсегда ушедшее в ту тишину, из которой не возвращаются. — Ну вот, — сказал кто-то за спиной. — И эта отмучилась. Алиса обернулась. Тетка, мамина сестра, стояла, поджав губы, и смотрела на гроб с таким видом, будто ждала, когда можно будет пойти домой. — Что вы сказали? — спросила Алиса. — Я говорю, хорошо, что не мучилась. Скорую не успели вызвать, так и ушла... — Уходите, — сказала она тихо. — Уходите сейчас. Тетка попятилась, что-то бормоча про "воспитание" и "молодежь". Алиса осталась одна у гроба. Она не плакала. Она смотрела на бабушкино лицо и запоминала его. Каждую морщинку, каждую седую прядь, каждую складочку у губ, которые столько лет молчали, чтобы однажды заговорить — для нее. Отец потерял работу. Фирма, где он работал, разорилась, и он остался без рейсов, без денег, без того, что составляло смысл его жизни. Он стал пить. Сначала по выходным, потом каждый день. Сидел на кухне, смотрел в одну точку, и от него снова пахло — теперь не бензином, а дешевым портвейном, который продавали в ларьке за углом. Мать устроилась уборщицей в школу, куда ходила Алиса. Они встречались в коридорах — мать в сером халате, с ведром и шваброй, Алиса с учебниками под мышкой. Они не смотрели друг на друга. Не здоровались. Будто были чужими. Однажды, зимой, отец разбил телевизор. Не нарочно — просто спьяну не удержался, поскользнулся, упал на тумбу, и кинескоп лопнул с противным звоном. Мать вышла из кухни, посмотрела на осколки, на мужа, который лежал на полу и икал, и сказала: — Уйду я. — Куда? — спросила Алиса. — К тетке. В область. Не могу больше. Алиса смотрела на нее — на эту женщину, которая научилась исчезать, и вдруг поняла, что не злится. Не может злиться. Потому что мать права. Потому что она сама хотела бы уйти, если бы знала — куда. — Уходи, — сказала она. — Я останусь. Мать ушла через неделю. Собрала чемодан, тот самый, дерматиновый, и уехала на электричке. Алиса стояла на перроне, смотрела, как поезд уходит в снежную мглу, и чувствовала, как внутри нее что-то окончательно, бесповоротно обрывается. Отец пил еще месяц. Потом перестал. Вышел на работу — не водителем, а подсобным рабочим в автосервис. Приходил домой поздно, грязный, усталый, но трезвый. Они не разговаривали. — Ты на отца похожа, — сказала однажды соседка, тетя Галя, когда они встретились в лифте. — Та же горбинка, те же скулы. И характер — отцовский. Упрямая. — Я не такая, — ответила Алиса. — Такая, — тетя Галя вздохнула. — Только он злость в кулак сжимал, а ты в себе носишь. Хуже это. Алиса вышла из лифта, не ответив. Она знала, что соседка права. Но что с этим делать — не знала. Санкт-Петербург. 2011 год. Осень. Она почти закончила школу. Десятый класс, одиннадцатый — и все. Можно будет уйти. Подальше, туда, где никто не знает, кто она такая, откуда пришла, почему у нее такие глаза и такие руки. Она подавала документы в университет — в Питерский, на истфак, потому что любила историю, и на физмат, потому что умела считать. Ее взяли на оба. Но она не пошла. Не могла. Отец заболел. Врачи сказали — сердце. Работа, годы за рулем, бессонные ночи, потом пьянство — все это дало о себе знать. Ему нужен был уход. Алиса осталась. Она сидела у его кровати в больнице на Выборгской стороне, смотрела, как он дышит — тяжело, с хрипом, и думала о том, что не знает этого человека. Не знает, что он любил, о чем мечтал, кем хотел быть до того, как стал дальнобойщиком. Он умер через две недели. Алиса сидела у окна в пустой квартире, смотрела на серое небо и ждала, когда придет мать. Мать пришла через три дня, в черном платке, с красными глазами. Она села рядом, положила голову Алисе на плечо, и они сидели так долго, молча, пока за окном не зажглись фонари. Мать вернулась в область. Сказала, что не может здесь жить, что каждая стена напоминает ей об отце, о прошлом, о том, что она хотела забыть. Алиса не удерживала. Она сама хотела забыть. Однажды, в марте,когда она возвращалась домой, Алиса встретила кота в парадной дома. Он сидел поодаль от двери квартиры, вылизывался. Рыжий, тощий, с облезлым хвостом. — Ты откуда? — спросила она. Кот мяукнул. Алиса открыла дверь, он зашел в квартиру, обошел ее по периметру, обнюхал углы и запрыгнул на диван в зале. — Нахал, — сказала Алиса. Кот лег, свернувшись клубком, и закрыл глаза. Она смотрела на него и чувствовала, как внутри нее, в том месте, где годами жила пустота, прорастает что-то теплое, живое, пугливое. Она протянула руку, коснулась рыжей шерсти, и кот замурлыкал. Громко, настойчиво, требовательно. — Останешься? — спросила Алиса. Кот открыл один глаз, посмотрел на нее, снова закрыл и продолжил мурлыкать. Она назвала его Рыжиком. Он оказался драчливым, шумным, нахальным — в общем, похожим на нее. Они спали на одной кровати, ели из одной тарелки, смотрели в одно окно. По ночам, когда город затихал, Алиса гладила его по шерсти и рассказывала то, что никому не рассказывала. О том, как боялась в детстве оставаться одна. О том, как ненавидела запах бензина на отцовской куртке. О том, как хотела убежать, но не знала куда. Рыжик слушал, мурлыкал и смотрел на нее своими желтыми глазами, в которых, казалось, светилась мудрость всех бродячих котов, переживших не одну питерскую зиму. Он исчез в мае. Санкт-Петербург. Февраль — май. 2013 год. Следующие месяцы были похожи на бег. Не на тот, что от чего-то, а на тот, что к чему-то — к новой жизни, которая маячила впереди, как свет в конце тоннеля. Алиса работала за двоих — днем в архиве, вечером в кафе на Васильевском, где мыла посуду и подавала кофе студентам. Руки снова стали красными, в трещинах, но она не жаловалась. Она копила. Каждый вечер она открывала жестяную банку и пересчитывала деньги. Маленькие купюры, мятые, с запахом пота и жареного луга. Она раскладывала их стопочками, пересчитывала по три раза, записывала в тетрадку. Сумма росла медленно — слишком медленно. Она прикидывала: билет, виза, первый месяц жизни. Если экономить на всем, если не покупать ничего лишнего, если спать на вокзале, если... Она отгоняла эти мысли. Она не умела просить помощи — никогда не умела. Но иногда, поздно ночью, когда город затихал и в комнате было слышно только дыхание собственного одиночества, она думала: а что, если? Если кто-то появится, кто скажет: "Держись, я рядом"? Если мир окажется не таким холодным, как она привыкла думать? Санкт-Петербург. Июнь. 2013 год. Виза пришла в мае. Билет — в начале июня. Она купила его в кассе на Московском вокзале, в тот самый день, когда в город пришло лето — настоящее, жаркое, с тополиным пухом и запахом шашлыков из ближайшего парка. Кассирша, молодая, с накрашенными ресницами, спросила: — В Амстердам? Одна? — Одна, — ответила Алиса. — Смелая, — кассирша улыбнулась, и в ее улыбке не было насмешки. Только легкое удивление, может быть, зависть. — Удачи. Алиса спрятала билет во внутренний карман куртки — туда, где сердце. Она вышла на улицу и зажмурилась от солнца. Питер был прекрасен в этот день — нарядный, светлый, какой-то нереальный, будто она видела его впервые. Она прошла по Невскому, свернула на канал Грибоедова, долго стояла на мосту, глядя на воду. Вода была темной, спокойной, отражала облака и шпили соборов. Где-то играла музыка, где-то смеялись дети. Жизнь шла своим чередом, не замечая, что она уходит. — Прощай, — сказала она городу. — Прощай, моя старая жизнь. Вечером она собрала рюкзак. Мало вещей — только самое нужное: пара футболок, джинсы, учебник голландского, который купила в букинистическом, и та самая жестяная банка, теперь уже полная. Она поставила ее на самое дно, чтобы не помялась. В квартире было тихо. Она прошлась по комнатам — своей, отцовской, материнской. Везде было пусто. Она провела рукой по стене в коридоре, где когда-то была трещина, похожая на дракона. Теперь она была замазана, закрашена, забыта. Как многое в этой жизни. Амстердам. Июнь. 2013 год. Вокруг было шумно, светло, непонятно. Голоса сливались в один поток, из которого она выхватывала только отдельные слова — dank u wel, alsjeblieft, goedemorgen. Она знала их. Она учила их. Но сейчас они казались чужими, неправильными, будто она ошиблась дверью и попала не туда, куда нужно. Она сделала шаг, другой. Люди обходили её, кто-то задел плечом, кто-то бросил раздражённое sorry. Она шла к выходу, сжимая в руке рюкзак, и чувствовала, как внутри нарастает паника. Тот самый холодный страх, который она знала с детства. Он поднимался из груди, сжимал горло, застилал глаза. Не сейчас, — сказала она себе. Она вышла на улицу, и её встретил дождь. Мягкий, тёплый, совсем не питерский. Он падал на лицо, на волосы, на руки, и она стояла под ним, запрокинув голову, и не могла двинуться с места. Кто-то проходил мимо, смеялся, говорил что-то на непонятном языке. Кто-то зонтиком ткнул её в бок. Кто-то сказал: "Hey, are you okay?" — Yes, — ответила она. — Yes, I'm okay. Она не была okay. Она была напугана, растеряна, одна. И вовсе не зная куда, она пошла. Просто ноги вели прямо, пока дождь падал на ее плечи, руки. Медленными шагами она шла, чуть ли не волоча ноги по земле. В этот же день она нашла хостел. На окраине города. Пожилая женщина окинула оценивающим взглядом вошедшую девушку. Алиса промокла на сквозь, хоть выжимай. Под глазами была усталость, походка ее была не ровной, чуть кривой и покачивающейся. Девушке стоило больших усилий снять комнату в гниющем хостеле, но выбора у нее не было. Соседи в хостеле были разные. За одной стенкой, кажется справа-французский студент. Слева за стенкой-какой-то австралиец, который всю ночь храпел. Его храпы были отчетливо слышны из-за тонкости стен. Каждый чужой шорох Алиса слышала. Она выходила из хостела в семь утра, возвращалась в одиннадцать вечера. В промежутках — искала работу. Ее комната была маленькой. С обшарпанными стенами, с мигающей лампой, скрипучая кровать стояло возле окна. Окно кстати продувало. Пол был отдельным мраком во всем этом помещении. Грязный, будто его не мыли со дня постройки этого хостела, с потертостями, скрипучий при каждом шаге или будь ты стоишь на месте, он, кажется, скрипел даже от ветра. Пахло сыростью, запахом прошлых жильцов и чем то неизвестным Алисе. Небольшого веса сумка упала с плеча девушки, с грохотом ударяясь об пол. Она знала-это только начало. Она обошла все кафе, рестораны, закусочные в радиусе десяти километров. Её английский был ужасен, голландский — ещё хуже. Ей отказывали везде. Одна женщина в китайском ресторане сказала: "Ты слишком худая, клиенты испугаются". Другой, в итальянской пиццерии, просто закрыл дверь перед носом. Деньги таяли. Она перестала покупать еду, жила на хлебе и воде, которую наливала бесплатно в хостеле. По ночам она лежала на своей койке, слушала, как храпит австралиец, и считала. Сколько осталось. На сколько хватит. Что делать, если не найдёт. На двадцать пятый день она нашла. Маленькая закусочная в районе Йордан, где пахло жареным рисом и имбирём. Внутри было тепло. И может быть, даже немного уютно. Хозяйка, женщина из Индонезии с усталыми глазами, посмотрела на неё, спросила: — Можешь мыть посуду? — Да, — ответила Алиса. — Могу. — Завтра выходишь. Алиса кивнула. Она вышла на улицу, села на ступеньки, и только тогда почувствовала, как дрожат руки. Не от усталости, не от страха или холода, что пробирался под ее тонкую куртку. От радости и маленькой надежды, что все не зря. Что надежда есть, хоть почти неощутимая, мимолетная, но все же есть.