Рождество только для нас

За окном ветер гонял сухие снежинки, но в гостиной, которую они теперь называли «своей», царило своё, отдельное от всего мира уютное измерение. Комната тонула в мягком полумраке, живая ёлка в углу переливалась тёплым золотом гирлянд, а на столешнице камина тихо мерцали свечи, отражаясь в начищенном медном чайнике. Воздух пах хвоей, корицей и чем-то сладким, что Германоа испекла днём. Здесь, в этом убежище из пледов и приглушённого света, время текло иначе — медленно, тягуче, как растопленный мёд. — Если твоя нога ещё раз дёрнется, я сброшу ноутбук на пол, — беззлобно проворчала Германоа, поправляя очки, сползшие на кончик носа. — Не сбросишь. Ты слишком дорожишь техникой, чтобы ронять её на ковёр. Даже из-за меня, — голос Джинни прозвучал сонно и довольно прямо у неё под ухом. Рыжая девушка устроилась так, будто была частью дивана: её голова покоилась на груди Германоны, руки были лениво обмотаны вокруг талии, а длинные ноги спутались с одеялом и ногами подруги в один запутанный тёплый кокон. Ноутбук — удивительное, шумное матгловское изобретение, к которому Джинни относилась со смесью подозрения и трепета, — стоял на устойчивой подставке, покоящейся на их коленях. На экране шёл тот самый фильм, который Германона называла «классикой», а Джинни — «этим старым чёрно-белым недоразумением». — Это не «недоразумение», это «Эта замечательная жизнь». И ты пускаешь слюни мне на свитер, — Германона притворно вздохнула, но вместо того, чтобы отодвинуться, только сильнее прижала к себе Джинни, утыкаясь носом в её макушку. — Я не пускаю слюни. Я наслаждаюсь моментом. Это разные вещи, — Джинни улыбнулась и прикрыла глаза, чувствуя, как под её щекой мерно вздымается грудь Германоны. — Знаешь, когда мне было одиннадцать, я представить не могла, что моё Рождество будет выглядеть так. — В смысле? — тихо спросила Германона, её рука машинально начала перебирать рыжие пряди, рассыпавшиеся по её плечу. Она знала, что этот жест успокаивал Джинни лучше любого снотворного. — Ну... Я думала, что счастье — это когда в Норе яблоку негде упасть, все орут, Фред и Джордж взрывают хлопушки, а мама пытается накормить Гарри до колик. И это было счастье. А это... — она повела рукой, обводя их тихую, залитую огоньками комнату, — другое. — Тише? — улыбнулась Гермиона. — Спокойнее, — поправила Джинни, поднимая голову и заглядывая ей в глаза. В зыбком свете гирлянд её глаза казались тёплыми янтарными омутами. — Безопаснее. Моё. Сердце Гермионы пропустило удар. Даже спустя два года после окончания войны, даже после того, как они сняли эту квартиру, она всё ещё иногда ловила себя на мысли, что это непозволительная роскошь — просто лежать вот так, укрывшись пледом, и знать, что завтра не нужно никого спасать. — Моё, — эхом отозвалась она, наклоняясь и оставляя медленный поцелуй на лбу Джинни. — А теперь, если ты не прекратишь отвлекать меня от посыла мистера Бейли о ценности жизни, я всё-таки отберу ноутбук и заставлю тебя слушать лекцию о макроэкономических последствиях биржевого краха 1929 года. — Только не это, — шутливо застонала Джинни, хватая Гермиону за руку и переплетая их пальцы. — Сдаюсь. Я буду смотреть молча. Ну, или почти молча. Она снова устроилась поудобнее, на этот раз устраивая руку Гермионы у себя на талии, чтобы та не могла дотянуться до клавиатуры. На экране Джимми Стюарт бежал по заснеженному мосту, и Джинни, хоть и не признавала очевидного, затихла. Тишину нарушал лишь потрескивание поленьев в камине да приглушённый диалог из динамиков. Гермиона смотрела фильм, но краем глаза наблюдала за профилем Джинни. Она видела, как расслабляются её плечи, как исчезает тень, иногда затаившаяся в уголках губ — отголосок всего пережитого. Когда наступил самый трогательный момент и весь город собрался вокруг ёлки, чтобы помочь главному герою, Джинни крепче сжала её руку. — Знаешь, — прошептала она, не отрывая взгляда от экрана, но обращаясь явно к Гермионе. — В моей «замечательной жизни» ты была бы не просто в кадре. Ты была бы режиссёром. И со-сценаристом. И главной наградой. Гермиона тихо рассмеялась, и её смех был похож на звон крошечных колокольчиков, развешанных на ёлке. — А ты всё усложняешь, мисс Уизли. Обычно люди говорят «ты — мой подарок». — Это скучно, — Джинни повернула голову и, приподнявшись, нависла над Гермионой, загораживая собой экран. Её весёлые, живые глаза блестели в полумраке. — А я хочу, чтобы ты знала: ты сделала мою жизнь возможной. Не просто частью какой-то там истории. А просто... жизнью. Здесь. С гирляндами и глупыми чёрно-белыми фильмами. Гермиона почувствовала, как к горлу подступил комок. Она подняла свободную руку и провела кончиками пальцев по веснушчатой скуле Джинни, останавливаясь на её нижней губе. — Поцелуй меня, — тихо попросила она. — А то я сейчас расплачусь, и будет уже не мило, а трагично. Джинни послушалась. Её поцелуй был мягким, сладким, со вкусом мятного чая, который они пили перед фильмом. Он длился недолго, но очень нежно — так целуют не в пылу страсти, а чтобы подтвердить: я здесь, мы в порядке, мы вместе. Когда они отстранились, на экране уже шли финальные титры. — Пропустили финал, — констатировала Гермиона, не выказывая ни капли сожаления. — Плевать, — Джинни удобно устроилась на ней, накрывая их обоих одеялом, которое успело сползти на пол. Экран погас, и комната снова наполнилась только живым светом гирлянд и камина. — Давай поставим «Один дома». Я хочу посмотреть, как тот маленький психопат разбрасывает шары для боулинга. — Джинни! — возмущённо хихикнула Гермиона. — Это классика семейного кино! — Вот именно. Семейного, — Джинни поудобнее перехватила ноутбук, чтобы открыть крышку, и быстро чмокнула Гермиону в уголок губ. — Нашего семейного. Гермиона только покачала головой, поправляя очки, которые Джинни сбила в очередной раз. Она чувствовала, как тяжелеют веки, как тепло разливается по телу от объятий и мерного гула заснеженного города за окном. Завтра нужно будет готовиться к визиту в Нору, упаковывать подарки и спорить о том, стоит ли брать с собой домашнего эльфа Кричера, чтобы он не грустил один. Но это всё будет завтра. А сейчас — только она, Джинни, ноутбук на коленях, шум падающих снежинок и гирлянды, чей мягкий свет, казалось, светил только для них двоих.