Тревога

Я просидел в этом душном, маленьком помещении примерно два часа. Казалось, еще чуть-чуть, и я не выдержу. Я выбежал, не мог больше смотреть, чувствовать, говорить — я словно был в ловушке: еще раз, и я задохнусь. Страшно. — Финн! Такое впечатление, что я тону, не в силах больше ничего сделать. — Ответь, Финн! Кто-то звал меня. Я слышал зов далеко-далеко, как будто я под водой, и сверху доносился вопль. Я точно еще здесь? Я распахнул глаза, чувствуя руки на своих плечах, проморгался и понял, что еще здесь и, похоже, не один. Ноа? Ноа... — Финн, я тут, слышишь меня?! — в его глазах был ужас. Он словно испугался... или он и правда испугался? Ничего не понимаю... лишь посмотрел на него и легонько нахмурился, не разбирая, сон это или нет. — Боже... — он замер, посмотрев на мои руки. Кажется, я понял, что натворил. Вероятно, у меня опять началась паническая атака и, как всегда, не вовремя. Я тут же убрал руки, спрятав их за спиной, и решил встать, чувствуя все еще дикое сердцебиение и мелкую дрожь, пронизывающую меня до чертиков. Конечно, вставая, я упал. Упал в руки Ноа. — Стой, куда ты... ты... просто успокойся, я рядом, больше никого нет, нет ни людей вокруг, ни камер. Мы одни... — я услышал дрожь в его голосе и почувствовал легкое касание пальцев на спине. Он меня успокаивал — я мог расслабиться, унять учащенный пульс, частое рваное дыхание, словно присутствие Ноа было для меня успокоительным. Мой друг аккуратно положил меня на диван, беря мои руки и рассматривая их. Я решил уже не прятать, смысл? Он все видел. И мне было не по себе, я отвернулся. — Финн... почему ты мне не говорил об этом? — он... он всхлипывает? Да, он плачет. Я услышал и сразу повернулся, видя его слезы. Сердце заболело сильнее, словно сжалось, и я не мог вдохнуть нормально. Мне больно. Дальше, что произошло, заставило меня замереть и только лишь смотреть, не отводя взгляда. Ноа берет мои руки и прикасается к моим ранам, целуя их. Его слезы падали на сгрызенную до крови кожу и искусанные ногти, будто исцеляя, заставляя затягиваться быстрее. Защипало, но я не убрал руки, позволял их трогать ему. После нескольких поцелуев, он отстранился, все еще держа мои руки и поглаживая их, посмотрел мне в глаза. Там столько было боли, столько слез и отчаяния, мне аж захотелось взреветь. — Я так испугался, когда ты убежал... я как будто почувствовал, что у тебя опять началась тревога... Ты... ты все время нервничал во время интервью, я хотел было, чтобы они остановились, но они как будто специально. Финн... — он коснулся моей щеки. Я плакал. — Мне так жаль, что с тобой это происходит, но прошу, позволь мне быть рядом, позволь мне услышать тебя. Я просто впал истерику, казалось, я не мог остановиться реветь, опять начал дрожать и кусать губы, но он не дал мне впасть вновь в это состояние, обнимая меня резко и порывисто, прижимая к себе полностью, касаясь моих волос, поглощая теплом и любовью. — Ноа... Я выдохнул его имя и уткнулся ему в шею, чувствуя спокойствие, умиротворение, мне словно захотелось жить... — Прошу тебя, позволь мне быть с тобой, позволь мне помочь тебе... — он чуть отодвинулся, и я почувствовал теплые руки на своих щеках. Боже, он так на меня смотрел, с такой нежностью в глазах, что мне захотелось улыбнуться, но ранки на губах не давали мне сделать этого — было так больно. Он заметил мое разочарование в попытках натянуть улыбку и опустил взгляд на мои губы. Дыхание сбилось. Он нахмурил брови, словно раздумывая какое-то решение, и я не успев глазом моргнуть, заметил, как Ноа приблизился ко мне почти вплотную, чуть ли не касаясь моих губ своими. Я замер и закрыл глаза, ожидая. И после вздрогнул, ощутив его губы — мягкие, теплые, будто забирающие всю мою боль. Потом я почувствовал, как его язык касался моих ран, зализывая, словно собачка свои царапины. Я ничего не говорил и лишь рвано дышал, чувствуя чуть сбитое сердцебиение. Мне нравилось, что Ноа со мной рядом. Тут он отстраняется и улыбается, рассматривая мои алеющие щеки и прикрытые глаза. Я правда был смущен и обескуражен этим. — Твои губы... просто... они были в ранках и я подумал... что это чуть уменьшит боль, — видно было как он занервничал, поэтому я решил обнять его, успокоить тоже. Он тут же моментально расслабился, прижимая меня к себе. Думаю нам оба было хорошо друг с другом, мы словно в своем мире, где нет никого, кроме нас. Так стало хорошо от этой мысли. Ноа был моим лучшим другом, теперь он стал для меня светом во тьме, сопровождая меня всюду, не давая прорваться боли; стал кислородом, не давая мне больше задохнуться; стал любовью, не давая мне забыть, что я любим и важен. Он стал для меня всем.