Вишнёвый мусс

Вашингтон встречал вечер огнями, но в пентхаусе на тринадцатом этаже царил полумрак, приглушенный до состояния расплавленного янтаря. Эмили выключила воду и на мгновение замерла перед зеркалом в ванной, глядя на свое отражение. Капли воды стекали по смуглой коже, собираясь в ложбинке между грудями, которые тяжело и упруго вздымались в такт дыханию. Сегодня был особенный вечер. Она медленно вытерлась, ощущая, как махровая ткань ласкает тело, разогнавшееся после горячего душа. Затем ее пальцы коснулись того самого наряда, который она выбрала днем. Сначала — черное кружево. Тонкие нити материи впивались в бедра, оставляя на коже ажурные следы, а лиф с трудом сдерживал ее пышную грудь, приподнимая ее так, что ложбинка казалась неприлично глубокой. Поверх — бордовый пеньюар. Шелк струился по плечам, холодя кожу, а легкое оперение на вороте и манжетах добавляло образу хищной, но утонченной чувственности. Эмили поправила влажные после душа темные волосы, упавшие на плечи, и подвела глаза. Ее зрачки, обрамленные изумрудной зеленью, блеснули в полутьме. За три года работы в крупной фирме она привыкла держать все под контролем, но сейчас, в ожидании Джейкоба, в ее груди трепетало то самое девичье волнение. Она услышала щелчок замка входной двери ровно в восемь. — Эмили? — низкий, бархатный голос разорвал тишину. — Я здесь, милый. Джейкоб вошел в гостиную, и его строгое лицо преобразилось. Он все еще был в деловом костюме, но галстук был ослаблен. В руках он держал коробку из кондитерской, которую она обожала. Увидев жену, стоящую в проеме коридора, он замер. — Господи, — выдохнул он, и его карие глаза потемнели. — Ты… Это нечестно. Я еще даже не снял пальто. Он поставил коробку на журнальный столик, подошел к ней и, не касаясь руками, прошелся взглядом по изгибам ее тела, скрытым скользящим шелком. Поцелуй в шею вышел долгим, собственническим. Эмили чувствовала, как его дыхание участилось. — Давай посмотрим, что ты принес, — прошептала она, уворачиваясь от его губ и увлекая его к дивану. На кухне уже был приготовлен чай. Джейкоб открыл коробку, и Эмили ахнула. Торт был идеальным. Кремовая глазурь, выведенная в форме сердца, блестела в свете свечей. В разрезе, который муж сделал аккуратно, виднелась бордовая прослойка вишневого конфи и темный шоколад, соседствующие с нежным белым бисквитом. — Год, — сказал он, поднося к ее губам вилку с маленьким кусочком. — Год с того дня, как наши дурацкие собаки решили, что мы должны быть вместе. Она улыбнулась, вспомнив тот день в парке: серый пудель Кисси, который носился вокруг ее ног, и огромный лабрадор Той, который, будучи кастрированным, все равно проявлял чудеса дружелюбия, а их хозяева просто не могли оторвать друг от друга глаз. Она взяла вилку сама, чтобы отплатить ему тем же. Они сидели рядом на мягком диване, смеялись над рабочими историями, пили чай, и напряжение между ними росло с каждой минутой. В какой-то момент Эмили, неловко поведя рукой, уронила крошечный шарик вишневого мусса с кремом. Бело-розовое пятно упало точно в ложбинку на ее груди, чуть выше кружевного лифа. — Осторожно, — выдохнула она, чувствуя, как холодок десерта касается разгоряченной кожи. Джейкоб отставил чашку. Его улыбка стала медленной, хищной, почти пошлой — той самой, от которой у нее всегда подкашивались колени. — Так нельзя, — сказал он хрипло. — Пропадает добро. Он не двинулся с места, просто наклонился к ней, одной рукой отводя край шелкового пеньюара в сторону. Эмили замерла, чувствуя, как воздух выходит из легких. Его пальцы скользнули под кружево, оттягивая ткань вниз, обнажая то самое место, где растаяла сладкая капля. Она ощутила сначала тепло его дыхания на влажной от крема коже. А потом — язык. Медленно, с нарочитой небрежностью, он начал слизывать остатки торта. Шершавая поверхность языка терлась о ее сосок, скрытый под кружевом, дразня и наматывая напряжение в тугой узел внизу живота. Он не просто убрал крем — он водил языком кругами, прихватывая губами нежную плоть, втягивая ее в рот вместе с кружевом, которое стало мокрым и почти прозрачным. — Джейкоб… — выдохнула она, откидывая голову на спинку дивана. Его рука скользнула под подол пеньюара, грубо сминая шелк. Ладонь легла на ее бедро, сжимая его так сильно, что наверняка останутся следы. Он отстранился лишь на секунду, чтобы рывком снять с себя пиджак и расстегнуть рубашку, которая полетела на пол. Дальше все происходило в полумраке гостиной, освещенной лишь огнями ночного Вашингтона. Он набросился на нее, как в тот первый раз, когда страсть была настолько дикой, что они не дошли до спальни. Его руки, пахнущие дорогим парфюмом и табаком, запутались в ее влажных волосах. Он целовал ее жадно, кусая нижнюю губу, пока Эмили не застонала. Ее пальцы расстегивали его ремень, торопливо, с металлическим звоном. Он стянул с нее пеньюар, не жалея дорогой ткани, и на секунду замер, глядя на нее: в одном лишь мокром кружеве, с разметавшимися по дивану волосами. Ее грудь, полная и тяжелая, почти выпадала из лифа. — Ты знаешь, как я хотел тебя сегодня? — прорычал он, опускаясь лицом к ее животу, прокладывая дорожку из поцелуев вниз. Он сорвал с нее кружевные стринги одним резким движением, разрывая тонкую резинку. Эмили вскрикнула от неожиданности, но он тут же заглушил ее крик поцелуем, одновременно входя в нее двумя пальцами. Она была уже мокрой, готовой, настолько возбужденной, что каждое его движение отдавалось пульсацией в висках. — Смотри на меня, — приказал он, и когда она послушно открыла глаза, вошел в нее резко, одним глубоким толчком. Эмили выгнулась дугой, вцепившись ногтями в его плечи. Диван ходуном ходил под ними, ритмично ударяясь о стену. Он двигался жестко, задавая быстрый темп, выходя почти полностью и снова вбиваясь в нее до предела. Она чувствовала его всего: напряжение мышц пресса, жесткость бедер, его тяжелое дыхание у своего уха. — Не сдерживайся, — прошептал он ей на ухо, после чего укусил мочку, и это стало последней каплей. Ее первый оргазм настиг внезапно, волной, заставившей тело содрогнуться в конвульсиях, а мышцы сжаться вокруг него с невероятной силой. Он зарычал, замедляясь, позволяя ей выпить удовольствие до дна. Но на этом он не остановился. Не дав ей прийти в себя, Джейкоб подхватил ее на руки, не выходя из ее тела, и понес в спальню. Каждый шаг отдавался внутри нее новым, глубоким толчком. Он повалил ее на огромную кровать, перевернул на живот и резко приподнял бедра, заставляя встать на колени. — Я хочу видеть тебя, — сказал он, раздвигая ее ягодицы и входя снова, но теперь медленнее, чувственнее, доводя до исступления. Эмили уткнулась лицом в простыни, кусая их, чтобы не кричать. Он гладил ее спину, изгиб поясницы, сжимал ягодицы, а потом его рука скользнула вперед, чтобы стимулировать клитор в такт его движениям. Спираль сжималась снова. Он наклонился над ней, целуя позвонки, шепча грязные комплименты о том, как туго она его сжимает, как сладко пахнет ее кожа. Они кончили вместе. Эмили — с протяжным, рваным стоном, выкрикнув его имя в подушку. Джейкоб — с глухим рыком, вжимаясь в нее так сильно, что она чувствовала каждый удар его сердца через спину. Он обессиленно рухнул рядом, через секунду притянув ее к себе, запутываясь ногами в простынях. — С годовщиной, миссис Дэвис, — прохрипел он, целуя ее в потный висок. — С годовщиной, — выдохнула она, проваливаясь в глубокий сон, чувствуя, как его рука собственнически лежит на ее груди.

***

Солнце пробивалось сквозь плотные шторы, когда Джейкоб открыл глаза. Он несколько секунд щурился, приходя в себя, и потянулся к месту рядом с собой, но оно было пустым и теплым. Запах свежего кофе и ванили щекотал ноздри. Он приподнялся на подушках, щурясь, и тут же увидел ее. Эмили стояла на пороге спальни в его старой рубашке, наброшенной поверх кружев, которые чудом пережили прошлую ночь. В руках она держала деревянный поднос с ножками. На подносе дымился кофе, стояла ваза с нарезанными фруктами, лежал тост с авокадо и — маленькая тарелочка с двумя кусочками вчерашнего торта, щедро украшенными взбитыми сливками. — Доброе утро, — сказала она мягко, ставя поднос ему на колени и поправляя волосы, упавшие на лицо. Ее зеленые глаза сияли в утреннем свете. Он смотрел на нее, на этот идеальный завтрак, на следы от своих пальцев, еще оставшиеся на ее бедре, и чувствовал, что ровно год назад, когда их собаки спутали поводки в парке, он выиграл самый главный приз в своей жизни. — Я люблю тебя, — сказал он, притягивая ее за край рубашки вниз, на кровать, рядом с собой, рискуя опрокинуть кофе. Эмили рассмеялась, чмокнула его в уголок губ и, прижавшись к его плечу, взяла вилку, чтобы отрезать ему кусочек того самого торта, с которого все началось.