Исповедь по багрянцу

Мрачная ночь. Темная анфилада, освещённая люстрами и канделябрами, из чёрного хрусталя, была погружена в томный и размерный звук органа, игравший токкату в ре миноре. ‎ ‎У дальней стены залы высились два трона, стоящие двумя тёмными Голгофами. На одном из них восседала она. Некогда жена бедного писателя, ныне Царица, женщина променявшая Мастера на Воланда, или же Пьеро. ‎ ‎Царица, одетая в белое ниспадающее платье, с длинными рукавами и капюшоном, (весь её наряд издалека походил на погребальный саван) была беспокойна, она ждала появления своего благоговейного, но Князь не объявлялся. Девушка ерзрала на троне, её глаза лихорадочно оглядывали залу. Вместе с ней нервничала и 'Свита'.  ‎ ‎Слуга, или же Арлекино, стояла около колонны, одетая в чёрный облегающий костюм и белую маску, скрывавшую верхнюю часть лица и игралась с кинжалом из чернёного железа. Рядом расположились Субретка, она же Колумбина, дама с бледной, фарфоровой кожей и кружевной повязкой на глазах, что поглаживала своего белого голубя, а также Марионетка, по имени Сандроне, в своём костюме, щедро сдобренным шестерёнками, разномастными механическими элементами и протезами, стояла чуть поотдаль, опершись на своё творение - робота, под кодовым именем 'Пулония'. Панталоне и  Пульчинела оба стояли около тронов, Делец нервно теребил своё пенсне, а Цыплёнок поправляя свою шляпу озирался по сторонам, пока в центре залы, кружились в танце, ничего не подозревавшие гости. ‎ ‎Но тут, широкие дубовые двери распахнулись, и в анфиладу вошёл Капитано, его шлем давно забыт, плащ смят, волосы взъерошенны. На лице отзвуки некогда безумной любви, сейчас же похороненные под хладнокровием. ‎ ‎"Где он?! Мне нужно видеть Пьеро!" ‎ ‎Арлекино было бросилась к нему, но Панталоне, остановил её, мягкой поступью приблизился к захватчику с приторной улыбкой. "Ах, Мастер, зачем же ты вернулся? Не понял ли ты, что Царица не нуждается в тебе, более. Или ты пришёл потешить нас очередным своим поражением." ‎ ‎Капитано не смотрел на Панталоне. Его взгляд метался по анфиладе, скользя по Пульчинеле в дальнем углу, по механической Сандроне, по Арлекино, застывшей в напряжении у колонны. Он видел их всех, но искал только его. ‎ ‎"Я пришел не к ней" Голос Капитано прозвучал глухо, с надрывом струны, готовой лопнуть. "Я пришел к нему. Где Пьеро?" ‎ ‎Царица на троне вздрогнула. Ее пальцы, унизанные кольцами с черными камнями, впились в подлокотники, но она не проронила ни слова. Ее лицо под тонким капюшоном, оставалось непроницаемым, лишь губы побелели от напряжения. ‎ ‎Панталоне рассмеялся — тихо, сухо, как шелест вековых бумаг. Он поправил пенсне, и стекла его блеснули в свете черных хрустальных канделябров. ‎ ‎"О, как стремительно и низко падают творцы." Протянул он с притворным сожалением. "Сначала ты теряешь музу. Потом - себя. А теперь, я вижу, ты готов потерять и душу? Князь не принимает всякого. Он выбирает сам." ‎ ‎Из-за колонны бесшумно выступила Арлекино. Ее белая маска скрывала эмоции, но голос сочился холодом. ‎ ‎"Убирайся, Мастер. Твое место не здесь. Царица сделала выбор. Бал идет без тебя." ‎ ‎Тут у дальней стены залы, около которой стоял Пульчинела (что в судорожной страхе поспешил сменить местоположение), начали сгущаться тени, обдавая всех мимолётным холодом. Из глубин страха и ужаса, из мрака, вышел он. Князь Тьмы. Пьеро. Его образ был лишен привычной для него мантии, лишь камзол цвета запекшейся крови, извесная и казалось приросшая к его лицу маска, да с десяток перстней на пальцах. "Смело. Смело, Арлекино, решать за меня." Князь размеренной поступью пересек анфиладу, что была погружена в гнетущую тишину, и занял своё место, подле Царицы, она в свою очередь не сводила с него глаз полных безумного благоговения. ‎ ‎"Что ж, Капитано, я слышал ты решил примкнуть к нам?" ‎ ‎"Именно, господин. Потеряв её, я понял, в чём я нуждаюсь, я не ищу милости. Я ищу войны." ‎ ‎Субретка, стоявшая доселе тихо и почти неподвижно, шевельнулась. Ее кружевная повязка скрывала глаза, но казалось, она видит больше всех присутствующих. ‎ ‎"Он говорит правду." Прошептала она голосом, похожим на шорох листьев над могилой. "Он сжег свой роман. Я и Гипоселениа чувствуем пепел на его руках." Голубка заворковала, тихо и нежно, как бы подтверждая. ‎ ‎Сандроне склонила голову набок, и шестеренки в ее виске издали едва слышный щелчок. Механические пальцы дрогнули. ‎ ‎"Неужели?" Её голос был механическим, но в нем прорезалось подобие удивления. "Ты сжег то, ради чего жил?" ‎ ‎Капитано усмекнулся, горько, надорванно, но в этой усмешке звенела сталь. ‎ ‎"Она не читала его. Никогда. Я писал для нее, а она торговалась с дьяволом за билет в бессмертие. Теперь я пишу кровью на стенах этого дома. И поверь, моя новая повесть будет короче, но страшнее." ‎ ‎Царица на троне резко поднялась. Белое платье упало тяжелыми складками, и на мгновение все увидели, как она похожа на призрака, явившегося на собственные похороны. ‎ ‎"Зачем ты пришел?" Её голос прозвучал звонко, и в нем не было и тени той нежности, что когда-то связывала их. Только раздражение хозяйки, у которой отвлекают слуг. "Чтобы устроить сцену? Чтобы напомнить мне о том, что я сожгла вместе с твоими рукописями?" ‎ ‎Капитано медленно прошел мимо Панталоне, мимо Арлекино. Его сапоги стучали по черному мрамору в такт токкате, что все еще звучала над анфиладой. Он остановился в нескольких шагах от трона. ‎ ‎"Я пришел, чтобы поклясться ему в верности. Не тебе. Ему." ‎ ‎Тишина упала на залу, тяжелая, как надгробная плита. Даже орган на мгновение замер, словно сам воздух перестал колебаться. Гости, кружившиеся в танце, исчезли, растворились тенями, поняв, что представление перестало быть для них. ‎ ‎"Ты сжег свой роман." Сказал Пьеро. Это не было вопросом. Это было утверждением, вынесенным после долгого изучения стоящего перед ним человека. "Ты сжег свою жизнь. Что же у тебя осталось, Мастер?" ‎ ‎Капитано медленно опустился на одно колено. Он не склонял головы, глядя прямо в эти бездонные глаза. ‎ ‎"Только верность. Та, которую она выбросила, как ненужный черновик. Если ты примешь её, она станет острее любого клинка. Если нет, я уйду в ночь и умру там один. Но я не вернусь к тому, кем был." ‎ ‎Панталоне поправил пенсне, и в уголке его губ зазмеилась странная улыбка - не насмешка, но что-то похожее на уважение. Арлекино сделала шаг назад, освобождая пространство. Субретка и Сандроне замерли, превратившись в 'изваяния имени себя.' ‎ ‎Царица смотрела на коленопреклоненного Капитано, и в ее глазах мелькнуло что-то — удивление? Досада? Нет. Она смотрела на него так, как смотрят на неожиданное препятствие, которое нужно обойти, чтобы не запачкать туфель. ‎ ‎"Он играет." Прошептала она, обращаясь к Пьеро. "Он всегда играл. Он не способен на истинную преданность, он..." ‎ ‎"Ты говоришь о том, чего не понимаешь, моя Царица." Голос Пьеро был мягок, но в этой мягкости было больше угрозы, чем в любом крике. "Ты выбрала меня, и я принял твой выбор. Но не думай, что ты единственная, кто способен на любовь, граничащую с безумием. Просто...твоя любовь оказалась слаще, а его - горше." ‎ ‎Он опустил взор на Капитано. "Ты присягаешь мне? Не ей. Не свите. Не бессмертию. Мне?" ‎ ‎"Присягаю." ‎ ‎"Ты отрекаешься от света, от имени, от всего, что было до этого мгновения?" ‎ ‎"Отрекаюсь." ‎ ‎"Тогда встань, Капитано. Ибо Мастер умер, и мы проводили его той песнью, что играет этот орган." ‎ ‎Пьеро коснулся плеча Капитано, и тот поднялся с колена. В этот миг свечи в канделябрах вспыхнули багровым, и тени на стенах задвигались, затанцевали, закружились в диком хороводе. ‎ ‎Царица смотрела на это, и впервые на ее лице появилось выражение, не похожее на блаженную отрешенность. Это было замешательство. Она получила Князя, получила бессмертие, получила власть — но сейчас, глядя на то, как Пьеро держит руку на плече того, кого она бросила, она поняла, что есть что-то, чего она не получала никогда. Его душу, по крайней мере не всю. Он отдал ей тело, кровь, имя — но душу оставил себе. И теперь, казалось, он готов был поделиться ею с другим. ‎ ‎"Мой Князь." Прошептала она, и в ее голосе впервые прозвучало нечто, похожее на ревность граничащую с мольбой. "Что это значит?" ‎ ‎Пьеро обернулся к ней, и его лицо осветила улыбка — та самая, от которой трепещут миры, рушатся империи, а правители безмолвно капитулируют. ‎ ‎"Это значит, моя Царица, что бал только начинается. А ты ведь хотела, чтобы вокруг было больше тьмы? Теперь её и впрямь прибавилось. И теперь я уверен в эффективности своего плана." ‎Гости, растворявшиеся было тенями, вновь обрели плоть. Музыка органа, затихавшая на миг, разразилась новым, более диким и торжественным аккордом. ‎ ‎Пьеро подал руку Царице, та с охотой её приняла. Мужчина прижал её к себе, кладя руку на талию, и повёл девушку по пустеющей зале в вальсе, пока свита за стенами анфилады бесчинствовала, объявляя миру волю Князя и с тем смертный приговор. А Капитано ступал с гордо поднятой головой, наряду с Арлекино и Панталоне, и понимал. Воин - его признание. Не писатель, не романтик, а именно кровавый вершитель судеб, палач, повинующийся лишь воле Пьеро.

Тень... свет... темп убыстряется!

Жизнь, смерть... перекликаются!

Жар, бред, пытка надеждой и злость,

Вот вам – казнь и прощение!