Так умирают звезды

      С чего бы начать? Курс на КММ, вторжение на штатное судно. Почти что рутина. Он преследует месть, даже если та давно остыла и была пережевана бесчисленными скитаниями вдоль чужих историй. Но сегодня он ближе, чем когда-либо. На этот раз все случится. Его собственная история наконец станет именно такой, какой должна была быть десяток лет назад, такой, чтобы смертельное ранение прямо в черепушку.       Мандраж берет свое — острые зубы сжаты сильнее обычного. Он на пороге очередного корабля КММ. Такого же судна, как и все прочие, слегка изношенного от климата космического пространства, абсолютно знакомого. Бутхилл уверенно шагает по борту. Он точно знает, где будет резкий поворот направо, далее вдоль переговорной, налево — вход в сортир, ещё один поворот и кабинет. Без табличек, без штампа на ручке, но он здесь. Последняя цель. Освальдо Шнайдер. Бутхилл нервно вбирает воздух через нос. Кислород, не имеющий для него смысла, но человеческое всё не отпускает: мозги требуют оснащения, требуют осознания — сейчас или никогда.       Он распахивает дверь: опрокинутый стул, веревка, тело. Бутхилл не думает дольше минуты, разворачивается и уходит. Снова поворот, переговорная, что же там дальше.. Всполошенный работник посреди коридора. Разве он должен здесь быть? Выстрел. Прочь с борта, прочь от мыслей. Он хочет убить мертвого.       Ковбой обессиленно вваливается в собственный космический корабль и мгновенно заводит. Он бездумно набирает скорость — терять нечего. Глаза плотно закрыты. Судно вдруг попадает в турбулентность, да такую продолжительную, что Бутхиллу становится ясно — вторгся в атмосферу какой-то планеты. Распахнув глаза, он резко хватается за рычаги управления, но те уже вышли из строя — слишком поздно. «Черт, вот бы не грохнуть кого по пути». Корабль с пронзительным грохотом врезается в плотную поверхность планеты. Кажется, поле. Бутхилл неторопливо выбирается из обломков своего судна, заботливо оснащенного спасательными подушками. Наоборот, следовало спешить, пока космолет не взорвался, но как же хотелось во второй раз испытать удачу на смерть. И правда, поле, ныне подгоревшее. Ковбой оглядывается вокруг себя, оценивая шкалу проблемы его уцелевшего тела. Даже после грандиозного крушения о неизвестную звезду, железо, обволакивающее душу, не позволило умереть.       Проверяя на сохранность свой револьвер, он хотел было поправить уголок шляпы. Кажется, слетела по пути. Удача не перестает удивлять.       На горизонте мелькала церковь, только верхушка, а вокруг — совсем ничего.       — Надеюсь, здесь меня и похоронят, — проговорил в зубы Бутхилл, перешагивая высокие травы на пути к деревянной постройке.       Двери были распахнуты, а внутри царила глухая тишина. Даже яркие солнечные лучи с трудом проникали сквозь дощатые стены. Если планета ещё и необитаемая, то ковбой определенно сорвал куш в своей глупой удаче.       Бутхилл расположился на скамье рядом со скромным деревянным алтарем, в карманах потрепанной куртки сразу были нащупаны самокрутки. «Они-то уцелели» — горестно мелькало в воспоминаниях о шляпе. Он прикурил. Да так стало тягостно, что зубы непроизвольно прокусили курево и губы.       — Как пошло, — раздалось со спины, — курить в церкви.. Уму непостижимо, — какой же сладкий тембр. Он не ругал, скорее ублажал слух известной истиной.       — Продолжай, — Бутхиллу вдруг полегчало.       — Возле алтаря сядьте прямее. Вы, то есть Ваша поза неприемлема. Любое оружие остаётся за дверью, — послушно отчеканил голос.       Впрочем, ощущалось не только легко, но и немного стыдно. Что же делать совершенно неосведомленному ковбою? Он повернулся через плечо. Его глаза разглядели высокую, угловатую фигуру. Особенно острую в плечах. Два скромных крыла возле лица как-то нервно содрогались. Одна рука строго держалась за спиной, вторая сжимала корешок книги.       — А вы здесь случайно не встречали кого-нибудь менее благопристойного?       — Здесь только я.       — Отлично, конечно, чего мне ждать, — Бутхилл откинулся на скамье и прикрыл механической рукой глаза. — Оставь меня здесь ржаветь на ближайший век.       — Вы не можете. Так неправильно.       Видно, станет мешаться нежданный гость.       — Что случится дальше? Скажешь, что здесь нельзя умереть и солнце светит уже тысячи лет без остановки?       — Впрочем, оно действительно так.       Куш сорван. Единственная цель в жизни самоликвидировалась. Любимое судно больше неисправно. Связи с внешним миром нет. Крайний спутник — на вид верующий фанатик, отшельник, еще и дико привередливый, еще его зовут последним днем недели. Кстати, счет дней здесь не ведется, а еще спутник чертовски красив.       Так или иначе, проблема была одна на двоих. Первое время Воскресенье как-то невнятно формулировал свое негодование насчет чужого вторжения. Он спрятал револьвер ковбоя в выемке за алтарем со словами о том, что выбросил его за пределы атмосферы, а хозяину оружия лучше впредь не перечить и быть учтивым. Ангел пытался диктовать правила, приучать к этикету. Медленными, но уверенными шагами у него, действительно, вышло в чем-то отучить Бутхилла от странных привычек, присущих, очевидно, только одиноким мужчинам. Так воскресенье именовал невежественные, по его мнению, поступки. Как иронично.       Но все же снисходительность просыпалась и в отстраненном ангеле, что уже неведомое количество системных часов провел в заключении изолированной планеты. Еда на двоих, снова растительное, никакого разнообразия, кровать на двоих, скудно, но Воскресенье не жаловался. Бутхилл разумеется мог бы и стоя дремать, но его хватило лишь на первое время. Настойчивые просьбы прилечь, да таким голосом, ангельским голосом без запинок и неуместных вздохов, не были озвучены зря. Устный счетчик прошедших часов давно был сбит, записывать ковбою не дали, впрочем, он не пытался. Только продолжал ежедневно искать возможность покинуть планету, Воскресенье стал ему помощником. Однако сутки сменялись, идеи — нет.       — Как ты попал сюда? — неспешно начинал Бутхилл, раскинувшись на ступенях возле церкви. Воскресенье сидел рядом, менее скованно, казалось, вовлеченно.       — По случайности, как ты.       — Думаешь, выход есть? — риторически продолжал ковбой, жуя колосок местного злака.       Он был практически безмятежен в своей безысходности. Только глаза открыты, всегда направлены на Воскресенье.       — Выход есть всегда, — заключал каждый раз ангел, отводя взгляд на статичный пейзаж и закрывая часть лица крылом.       Бутхилл же не переставал смотреть на своего спутника со дня знакомства. Краем глаза тихими ночами. Рассматривать точеный, всегда умиротворенный профиль как на причудливой гравюре с глупцами из кмм. Да, он красив собой, точно божество. Не очередной выходец из рода галовианцев, голов.. как же он их обозвал, впрочем «нимбоголовых». Здесь совсем иначе. Смешал в себе нечто большее. Воскресенье, морщась, приоткрывал глаза.       — Прекращай, не могу уснуть.       — Я не нуждаюсь во сне, в отличие от тебя.       — Просто отвернись, — раздраженно шептал ангел, будто он мог кого-то разбудить. Тогда       Бутхилл упрямо поворачивался всем телом в сторону Воскресенья, продавливая под собой койку, от чего сосед непроизвольно скатывался ближе к непреклонному любопытству ковбоя.       — Несносный, — ладонь ангела накрывала неспокойные веки Бутхилла, вынуждая дремать. И он дремал.       Ковбой, конечно, заметил, настолько безбожно очарователен ангел в неподвластном ему хаосе. В попытках найти примирение с самим собой. И, конечно, он снова прикуривал остатки табака в стенах церкви, поближе к двери, чтобы ветер подхватывал яды и уносил их сквозь щели прочь. Именно так ангел больше не морщился, не делал замечаний и даже стал с интересом поглядывать на редкие ритуалы курения галактического рейнджера.       — Хочешь попробовать? Лучше сейчас, пока совсем не закончилось. Последнее смакую..— одним лишь взглядом угадывал Бутхилл.       — А как ты будешь, когда закончится?       — Так же, как и всегда — просто буду. Для меня курение — не привычка, не стакан воды с утра. Хотя и тот мне не нужен, — неловко дополнил ковбой.       — Не хочу пробовать. Едкого запаха вполне хватило при первой встрече. Трудно представить, как оно травит слюну.       — Можете поверить, господин Воскресенье, что помимо горечи здесь намешана мята, но ее можно распробовать лишь в послевкусии,— съязвил Бутхилл. — А ещё, в жизни стоит пробовать все.       — Все, что не вредит.       — Неженка,— ковбой обессиленно выдохнул и развернул самокрутку в сторону ангела. — Sers-toi, mon ange.       Выразить сопротивление показалось ребячеством. Не смертельно всё-таки. Тогда мужчина с крайней осторожностью обхватил губами смятый край, с опаской вбирая воздух. Кашель настиг моментально под тихий, но удовлетворенный смех. Воскресенье впервые боролся за кислород с кусачим табаком, толкая ладонью в железную грудь довольного ковбоя.       — Гадость та еще.       Иногда казалось время вовсе остановилось. Единственное, что выдавало смену дня и ночи — останки корабля, постепенно врастающие в землю. Хотя такое искусное подражание природе Бутхиллу ещё не приходилось видеть. Все, что его окружало, будь то небольшое озеро вдалеке от места крушения или облака, дрейфующие по несуществующему небу — было создано чьей-то аккуратной рукой. Скорее, чьим-то отчаянным разумом.       Чем ближе Бутхилл был к истине, тем меньше ему хотелось прекращать его своевременный отпуск. Здесь, в компании незнакомца, что стал неожиданно близок, он обрел некоторого рода покой. Его мысли стали разборчивыми. Он больше не жалел, напротив, принял судьбу. Стало ясно, за каким умиротворением гнался ангел, обрезая свои крылья.       Могло показаться, что Бутхилл склонен любить очевидные вещи. Но на деле это было совершенно не так. Смерть Освальдо была закономерной, но никак не очевидной. Шнайдер всегда знал, что по его следам движется нечто внушительное, с гнетом пуль и взрывов, явно смертоносное. Он продолжал прокладывать выверенный им маршрут в космосе, сменяя корабли. Продолжал привлекать активы в компанию, наживать врагов и обретать союзников, хоть и временных. Бутхилл знал каждого. Он прошел искупление своего врага вместе с ним.       Самосуд Освальдо был совершен далеко не под страхом возвращения ковбоем долга. Просто так вышло, что Бутхилл стал его личным наблюдателем, возможно, самым пристальным из прочих. Теперь, когда ковбою выпал второй шанс на душу, он ясно осознавал, что не позволит ангелу умереть. Ему не дозволено оставаться в стороне, идти по следам, не наступая на пятки, разрешать обстоятельствам случаться по их прихоти. Ковбой замолил грех еще до прибытия на последний борт КММ. Когда впервые бросился на преследование Шнайдера. Сейчас он чист перед собой. Он вправе двигаться дальше. Давно был, но всему нужно время.       — Твой хирург поистине гениален, — между делом размышлял Воскресенье, нарезая порцию яблок. Один из немногих продуктов, который мог усваиваться, не тормозя искусственный метаболизм киборга.       — Ты о моем теле? Оно все равно не настолько совершенно, как хотелось бы. Знаешь ведь, что могу потреблять лишь жидкости и каши. Тщательное пережеванное яблоко — не исключение.       — Знаю. Почему рискнул полностью модифицировать свое тело?       — Чтобы защищать то, что мне дорого. Хотел и лицо заменить на железо, но врач настояла не увлекаться.       — Твое лицо прекрасно,— Воскресенье протянул дольку яблока ко рту ковбоя, слегка улыбаясь. Ковбой на мгновение потерял дар речи, ошарашенно смотря на ангела, но инстинктивно размыкая губы.       — Ты так думаешь? — немного погодя, он осторожно схватился острыми зубами за фрукт.       Воскресенье ничего не ответил. Его тонкие пальцы вплелись в густую челку ковбоя, как бы зачесав ее назад. Мужчина следовал глазами за рукой ангела, не шевелясь и почти не дыша.       — Можешь не сомневаться, — наконец закончил Воскресенье, вновь разворачиваясь спиной.       Бутхилл нетерпеливо ухватился за край рубашки ангела в попытках остановить. Он встал с места и прижался к спине Воскресенья. Слегка сгорбившись, ковбой уткнулся носом в тонкую шею, жмурясь от трепещущего крыла, что слегка похлопывало того по щеке.       — Тебя совсем не пугает мое тело? — Бутхилл перешел на шепот. Он опустил механические руки на узкую талию, что тут же растворилась между ними.       — Совсем нет, совсем нет, — вторил ангел, откидывая голову на любезно подставленное массивное плечо и позволяя касаться губами шеи. Никогда зубами. Бутхилл не позволит себе пролить и каплю ангельской крови.       Механические пальцы настойчиво оттягивали ворот рубашки, вторая рука пробиралась под ткань и очерчивала границы ребер. Он не мог чувствовать как сильно пылает кожа Воскресенья под его руками, не мог знать, насколько вожделенно ангел тает от разницы температур. Но кое в чем он был уверен: дыхание его партнёра сорвется от языка на хрупких крыльях.       — Разве тебя не ждут? Ну, там, снаружи, — Бутхилл поднял палец к небу.       — Сомневаюсь, — Воскресенье мочил щиколотки в воде, пока ковбой наблюдал с берега.       — Не хочу ее тревожить.       — Девушку свою что ли?       — Сестру.       — Всё-таки ты идиот, — ухмыльнулся Бутхилл, — У тебя есть семья.       — Я не хочу вновь навредить своей семье.       Воскресенье вышел на песок, стягивая брюки и рубашку. Обычная практика — искупаться. Ковбой неоднократно видел ангела обнаженным, но по-прежнему жмурился. Хотя картина была все та же: трепещущие возле лица крылья, прикрывающие скулы и сжатые губы, бледная кожа тела, которая все никак не загорит, острые плечи, выпирающие ключицы. Поворот, следующий кадр: прямая осанка, возле лопаток неизменные два рубца. Бутхилл неуверенно щурится, словно юнец. Ангел наконец погружается в воду и заметно расслабляется.       — Ты ведь создал этот мир? — Бутхилл присел, вытянув вперёд руки на согнутых коленях.       — Я, — отозвался Воскресенье через плечо. Крыло скрывало часть лица, виднелись лишь уставшие глаза.       — Я могу его уничтожить.       — Разве ты этого хочешь?       Как всегда четко и горько. Они знают друг друга. Все, что у них есть — бесконечные разговоры и неизменное солнце, вращающееся, как по инструкции на обороте.       — Хочу другую вечность с тобой, — отрикошетил Бутхилл. Совсем просто и естественно.       Подобные вещи время от времени звучали. Были своеобразной надеждой на будущее, а не надоедливое настоящее, но почему-то Воскресенье никак не мог вообразить ни того, ни другого, застряв где-то на половине.       Ангел вышел из воды раньше положенного, резво преодолевая мягкий песок. Он подошёл совсем близко к ковбою, который тотчас вскинул голову только бы в очередной раз ухватиться за беглый взгляд, который всегда встречал в ответ лишь на долю секунды.                   Сегодня он был иным. Воскресенье почти не моргал, смотрел с непривычной внимательностью, долго и настойчиво. Бутхилл тоже смотрел, ждал. Вода стекала с неподвижного тела, казалось, ангел почти сиял, загораживая солнце. Ковбой вдруг поднялся с места, все так же стараясь не прерывать зрительный контакт. Теперь, когда глаза Воскресенья не были направлены сверху вниз, в глазах стала читаться совсем не настойчивость. Скорее мольба. Нет, мелкая просьба, почти повседневная. Крылья возле лица были широко раскрыты, видны губы, что подверглись легкой дрожи после купания, мокрые волосы непослушно прилипли к скулам. Воскресенье хранил молчание. Бутхиллу, кажется, стало совсем нетерпеливо. Он щелкнул острыми зубами. Ему хотелось не просто прервать их беспечную вечность, не сменить ее на другую, неспокойную. Ему хотелось самого ангела. Вне оболочки выдуманной планеты, вне суеты других измерений. Самое страшное, пожалуй, что Воскресенье жаждал того же. Грешного, близкого, совершенно высокого.       Пальцы и задница — простая условность. Абсолютная истина. Томящейся приторности чувств места быть просто не может. Бутхилл начал пьянеть от зарождающихся клеток зависимости к божеству, снизошедшему к нему по самой воле эонов, только воля — выдумка.       Утерянная способность ощущать трепет сердца, ныне заключённого упругими кабелями, изводила. Оно вновь стало набирать темп и стимулировать кровь, прибивать ее к бледным щекам. Бутхилл был готов разорвать свою металлическую грудную клетку лишь бы вернуть себе человеческие содрогания коим подражает сейчас ангел в его руках. Полностью обнажен перед ним, а, напротив, железо даже фигурально не близкое к наготе. Какая досада. Пред ангелом лишь жаться щекой к полу, рыдать, цепляться пальцами за дощечки, хватать пыль и листву то ли в злобе на свое нутро, то ли в молитве. Ангел выполняет каждое из условий, роняя слезы на алую кожу щёк Бутхилла. Обжигающие, оставляющие шрамы, они несутся ко рту, что едва приоткрывается в немом стоне. До чего же очаровывает вид. Гаснущая в руках звезда тянется к лицу, свободному от металла, наделенному простым человеческим, предсказуемым. Касается губ в знакомом жесте, в беспомощном желании сплестись крепче. Любовь, если это была она, страшила его не как чувство, чувства были знакомы, с ними можно найти общий язык. Она пугала Воскресенье как факт для тяжело душевно больных, для отшельников, скрывающихся под прочной оболочкой сознания и под солнцем, взошедшем искусственным путем из кусков собственной душевной организации.       Свободные пальцы ангела нащупывали револьвер ковбоя, однажды спрятанный возле алтаря, деревянного жертвенника, на котором его прямо сейчас пытается разложить Бутхилл. Изящное колёсико знакомо защелкало, мужчина моментально отреагировал на жест Воскресенья, что уже прижимал дуло к своему сердцу и разворачивал оружие рукоятью к Бутхиллу.       — Убьешь меня и сможешь спастись, — ковбой услышал вновь тот бархатистый тембр, с каким встретили его впервые. Сейчас он казался до боли чужим, неискренним, на мгновение возвращал к незнакомцам.       — Ты бредишь, — мужчина выхватил револьвер из рук ангела, в протесте бросая оружие.       Бутхилл жадно цеплялся пальцами за подбородок Воскресенья, безостановочно целуя. Напористо, несдержанно, голодно. Ангел отвечал по-своему, крылья щекотали лицо партнера. Он не поспевал, слезы снова скатывались по щекам. Но все же податливо отзывался на любые прикосновения механических пальцев. Холодный металл хаотично стискивал хрупкое тело. Если боль была невыносимой, Воскресенье хватался обеими руками за щеки мужчины, требуя нежности. Бутхилл беспрекословно подчинялся, опускаясь ниже, зацеловывая следы от собственных рук.