Мой секс-символ за рулем болида

Воздух над Сильверстоуном дрожал, как над раскаленной плитой. Запах озона, горелого масла и перегретых тормозов смешивался в коктейль, от которого у Джорджа перехватывало дыхание еще до того, как он оказывался у входа в паддок. Он любил этот запах с детства, но никогда не признался бы, что для него это парфюм, сравнимый с самым дорогим одеколоном. Его пропуск — черная пластиковая карта с золотым тиснением, дающая доступ в святая святых, — висел на шее на ленте цвета шампанского. Стоил он как небольшой автомобиль, но для Джорджа это была сумма, которую отец переводил не глядя, одним кликом в мобильном банке. За это Джордж платил другой валютой: безупречной улыбкой на семейных ужинах, правильным выбором невесты из «подходящей» семьи, ролью беспечного плейбоя, для которого гонки — просто дорогая игрушка. Он прошел мимо суеты механиков, мимо журналистов с длиннофокусными объективами, мимо девушек в обтягивающих платьях с логотипами спонсоров. Все они существовали в его мире, но не принадлежали ему. Джордж кивал знакомым, обменивался дежурными фразами о шинах и настройках, но его взгляд — голодный, внимательный — уже давно нашел единственную цель. Бокс Red Bull встречал его темно-синей глубиной стен, рассеченных яркими красными полосами. На передней стене, прямо над въездом, висела массивная конструкция с подсветкой: белый бык на красном фоне, готовый растоптать любого, кто осмелится встать на пути. Макс Ферстаппен стоял у входа в бокс, прислонившись плечом к стойке с логотипом Infiniti. На нем была фирменная форма команды: темно-синяя гоночная рубашка с красными вставками на плечах и рукавах, логотипы спонсоров выстроились в строгом порядке на груди и спине. Рукава были закатаны до локтей, открывая предплечья, покрытые сеткой вздувшихся вен после утренней тренировки. Воротник расстегнут на две пуговицы, и в вырезе виднелась ключица, обожженная солнцем. Темно-синие скини джинсы сидели идеально, подчеркивая длину ног. Волосы, влажные от пота, были зачесаны назад, открывая высокий лоб. Для Джорджа Макс был не просто гонщиком. Он был секс-символом. Тем, чьи фотографии он прокручивал по ночам, сидя в пустой гостиной своих апартаментов с видом на Темзу, когда весь Лондон спал. Тем, чьи интервью он пересматривал так часто, что знал наизусть каждое «fucking hell» и каждое раздраженное движение бровью. И сейчас, видя его вживую, в этой форме, которая сидела на нем как вторая кожа, Джордж почувствовал, как кровь прилила к щекам. Но он быстро взял себя в руки. Джордж Рассел был не из тех, кто теряет дар речи при виде красивого мужчины. По крайней мере, он не позволял себе этого. Это для робких и не готовых. Он поправил воротник своего льняного поло цвета слоновой кости — ткань стоила бешеных денег, но сидела так, будто была сшита на заказ, что, впрочем, так и было, — одернул бежевые брюки идеальной стрелки и двинулся к боксу, покачивая бедрами чуть больше обычного. Он знал, как выглядит. Он знал, что на него смотрят. И сегодня он хотел, чтобы на него смотрел только один человек. Механики в темно-синих комбинезонах с логотипами команды двигались по боксу как единый организм, каждый знал свое место, каждый делал свою работу. Никто не говорил лишнего. Воздух здесь был пропитан напряжением, которое чувствовалось кожей. Джордж прошел в дальнюю часть бокса, где от основного пространства его отделяла лишь низкая перегородка с табличкой. Экскурсовод, молодая девушка в форме Red Bull, остановилась у входа. — Дальше только по приглашению, — сказала она тихо. — Мы можем наблюдать отсюда, но трогать ничего нельзя. Только слушать и смотреть. Джордж кивнул, не отрывая взгляда от фигуры, стоящей у кокпита. Макс находился в противоположном конце бокса, склонившись над болидом, укрытым теплыми одеялами. Макс разговаривал с главным инженером, жестикулируя, показывая что-то на руле, а потом отступил на шаг, давая команде работать. Синяя ткань формы натянулась на спине, обрисовывая каждую мышцу — широкие трапеции, мощные широчайшие, узкую талию. На предплечьях, там, где заканчивались закатанные рукава, виднелись старые шрамы от ожогов — следы тех лет, когда он был подростком, таскающим машину на пределе. Макс медленно повернулся, и его взгляд скользнул по боксу, остановился на Джордже — и задержался. Экскурсовод что-то говорила о системе рекуперации энергии, о том, как они добились увеличения мощности на каких-то там оборотах, но Джордж не слышал ни слова. Он смотрел, как Макс отходит от механиков, как пересекает бокс широкими, уверенными шагами, как останавливается перед перегородкой. — У вас экскурсия? — спросил Макс, обращаясь к девушке, но глядя прямо на Джорджа. Голос у него был низкий, с хрипотцой, будто он только что прокричал что-то в шлемофон. — Да, стандартный тур для VIP-гостей, — ответила девушка. — Мы как раз обсуждаем гибридную установку. — точнее было бы сказать что тур только для Рассела. — Понятно, — Макс кивнул, не отводя взгляда от Джорджа. — А ты, — он обращался уже только к Расселу, — ты вообще понимаешь, что тебе рассказывают? Или просто смотришь? Девушка немного пихнула Макса, Джордж не вздрогнул. Вместо этого он медленно улыбнулся — той самой улыбкой, ленивой, чуть насмешливой, которая стоила ему нескольких репутаций в светских кругах. — Я внимательно слушаю, — сказал он, делая ударение на последнем слове. — Мне сказали, что трогать ничего нельзя. Только слушать. Так что я слушаю. Макс усмехнулся, скрестив руки на груди. Логотип Red Bull растянулся на рукаве, и Джордж заметил, как напряглись бицепсы под тканью. — И что ты услышал? — Что MGU-K выдает 120 киловатт, что вы нашли дополнительные лошадиные силы на высоких оборотах и что у вас лучшая в пелотоне эффективность рекуперации, — Джордж перечислил это так, будто читал технический бюллетень. — Но это я и до экскурсии знал. Макс приподнял бровь. В его взгляде мелькнуло что-то, похожее на интерес. — Откуда? — Слежу за Формулой-1 с одиннадцати лет, — пожал плечами Джордж. — У меня дома есть модель вашего болида 2021 года. С подписью Переса. Не вашей, но я работаю над этим. Девушка-экскурсовод переводила взгляд с одного на другого, чувствуя, что происходит что-то, не предусмотренное протоколом. — Я, наверное, пойду проверю… — начала она, но Макс махнул рукой. — Оставь нас. Я сам проведу экскурсию. Она ушла, даже не попыталась спорить ей только легче, и они остались вдвоем. Тишина в боксе стала плотнее, хотя механики продолжали работать в нескольких метрах, не обращая на них внимания. Здесь, в мире Red Bull, никто не отвлекался на посторонних. — Модель с подписью Переса, — повторил Макс, качая головой. — И ты говоришь, что работаешь над моей. Как? Стоишь в очереди на автограф-сессии с папочкой и блокнотом? Джордж сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до метра. Теперь он чувствовал запах, исходящий от Макса: смесь едкого пота, технического масла и какой-то резкой, животной свежести, которую не купишь ни в одном парфюмерном бутике. Синяя форма под лампами отливала сатиновым блеском, красные вставки на плечах горели яркими акцентами. — Во-первых, — сказал Джордж, поднимая палец, — папочка не тратит на такое время. Отец считает, что лучший способ воспитать сына — это выдать ему кредитку и забыть о его существовании. Во-вторых, я не стою в очередях. Я их создаю. А в-третьих… — он сделал еще полшага, — чей автограф мне действительно нужен, стоит прямо передо мной. И я не собираюсь просить его на автограф-сессии. Макс усмехнулся, но в усмешке не было веселья. Он оттолкнулся от перегородки и сделал шаг навстречу, сокращая дистанцию до опасной. Теперь между ними было не больше вытянутой руки. — Смелый, — констатировал он. — Папины деньги обычно не делают людей смелыми. Делают их наглыми. — А есть разница? — Джордж пожал плечами, и жест вышел нарочито небрежным. Он провел рукой по своим волосам, зная, что это движение привлекает внимание к линии челюсти, к шее, к тому, как свет падает на скулы. — Наглый берет то, что хочет. Смелый признается, что хочет. Я и то, и другое. Макс медленно выдохнул. Он провел рукой по лицу, и Джордж заметил, как двигаются мышцы его предплечья под закатанным рукавом формы — плавно, мощно, без лишних усилий. — Ты всегда такой? — спросил Макс, и в его голосе впервые появилась не насмешка, а что-то вроде усталого любопытства. — Вваливаешься в чужой бокс, разглядываешь меня, как… — он запнулся, подбирая слово. — Как что? — Джордж подался вперед, и в его голосе зазвучали бархатные нотки. — Как болид на выставке? Как новую модель в автосалоне? Или, может быть, — он сделал паузу, достаточно длинную, чтобы повисло напряжение, — как то, что ты не можешь купить? Если я захочу я могу купить тут все. Макс усмехнулся, и в этот раз в усмешке действительно промелькнуло что-то живое, почти теплое. Его раздражали такие люди, но Рассел. Его доля манерности, от него веяло чем-то аккуратным и хрупким. — И ты пришел сюда, — сказал Макс тихо, — чтобы доказать ему, что ты чего-то стоишь? Джордж рассмеялся — легко, искренне, и смех этот был совсем не похож на те дежурные улыбки, которые он раздавал на светских мероприятиях. — Боже, нет, — сказал он, качая головой. — Ему плевать на гонки. Ему плевать на меня, если честно. Я пришел сюда не ради него. — А ради кого? Джордж посмотрел Максу прямо в глаза — в эти прозрачно-голубые, с жесткими морщинками в уголках, с темной каймой вокруг радужки, которую не видно на фото. — Ради себя, — сказал он. — И ради того, кто смотрит на трассу так, будто от этого зависит его жизнь. Я хочу знать, каково это — быть рядом с человеком, который не притворяется. Тишина повисла между ними, плотная, как воздух перед грозой. Где-то в боксе зашипел пневмогайковерт, механики переговаривались вполголоса, огромный монитор телеметрии обновлял данные. Но для Джорджа весь этот шум схлопнулся в вакуум, остались только они двое. Макс протянул руку и, не касаясь, провел пальцами в сантиметре от лица Джорджа — по скуле, по краю челюсти, по подбородку. Джордж чувствовал тепло, исходящее от его пальцев, но не отстранился. — Ты дрожишь, — сказал Макс, и в его голосе не было жестокости. Только констатация. — Нет, — выдохнул Джордж. — Врешь, — спокойно сказал Макс. — Но это нормально. Страх — это просто данные. Сигнал, что ты на грани. Главное — не врать себе. Он убрал руку, и Джордж почувствовал, как холодный воздух бокса коснулся нагретой кожи, оставляя пустоту. — Ты думал, что я выгоню тебя? — спросил Макс, отступая на шаг, но не разрывая зрительного контакта. — Я не знал, что ты подумаешь, да и если честно у меня для этого случая был второй план — честно ответил Джордж. Макс кивнул, словно это был правильный ответ. Он повернулся и жестом пригласил Джорджа следовать за собой — туда, к кокпиту, где механики уже заканчивали подготовку. — Идем, — сказал он. — Раз уж ты заплатил за экскурсию, я покажу тебе то, что не показывают в стандартном туре. Они подошли к болиду, и Макс остановился в полуметре, давая Джорджу рассмотреть машину. Темно-синий карбон, красные акценты, логотип быка на носу. Теплые одеяла уже сняли, и болид блестел под лампами, пахнущий резиной, маслом и победой. — Слушай, — сказал Макс, и его голос стал серьезным, почти торжественным. Джордж замер. Механики вокруг тоже замолчали, и в тишине раздался низкий гул — двигатель прогревался где-то в недрах бокса, вибрация проходила через пол, через стены, через воздух. Это был звук, который невозможно описать словами: смесь рева, свиста турбины и электрического воя, переходящего в чистую, первозданную мощь. — MGU-K, — сказал Макс, не повышая голоса, но Джордж слышал каждое слово, потому что звук двигателя был фоном, а голос Макса — центром. — Сто двадцать киловатт. Шестьдесят процентов эффективности рекуперации. Ты прав, это лучший показатель в пелотоне. Джордж смотрел на болид, но краем глаза видел профиль Макса: сосредоточенный, острый, почти хищный. Сейчас, когда он говорил о машине, все барьеры исчезли. Он был не чемпионом, не секс-символом, не резким парнем с колючим взглядом. Он был тем, кто любил свое дело до глубины души. — Как ты это чувствуешь? — спросил Джордж тихо. — Когда рекуперация включается, когда энергия возвращается в батареи. Ты чувствуешь это? Макс повернулся к нему, и в его глазах зажглось что-то, чего Джордж не видел раньше. Не жесткость, не насмешку. Азарт. Чистый, настоящий азарт. — Чувствую, — сказал он. — Как удар в спину, когда энергия высвобождается. Как рывок, который выбрасывает тебя из поворота. Это как… — он замолчал, подбирая слова. — Как что? — спросил Джордж. Макс посмотрел на него долгим взглядом. В свете ламп его форма отливала глубоким синим, красные вставки горели яркими пятнами, и логотип быка на груди, казалось, пульсировал в такт сердцу. — Как первый поцелуй, — сказал он. — Тот, от которого бросает в жар. Только это случается с тобой сто раз за гонку. Джордж почувствовал, как кровь прилила к щекам, и не стал этого скрывать. Вместо этого он улыбнулся — той самой улыбкой, которую приберегал для самых важных моментов. — А я думал, что ты не романтик, — сказал он. — Я не романтик, — ответил Макс, и в его голосе снова зазвучала насмешка, но теперь она была мягче, почти ласковой. — Я гонщик. Мы описываем все через скорость и силу. — И через поцелуи? Макс усмехнулся, качая головой. — Ты невыносим, ты знаешь? — Знаю, — с готовностью согласился Джордж. — Мне много раз об этом говорили. Обычно перед тем, как сказать «но мне это нравится». Макс промолчал, но не отвел взгляд. Он стоял, прислонившись к стойке с логотипом Infiniti, и смотрел на Джорджа так, будто видел его впервые — не как сынка с папиной кредиткой, а как кого-то, кто действительно понимает, о чем он говорит. — Завтра вторая практика, — сказал Макс наконец. — Приходи. — Я приду, — ответил Джордж. Макс фыркнул — именно фыркнул, как рассерженный кот, — и Джордж понял, что это, вероятно, самый искренний звук, который он от него слышал. — Увидим, — сказал Макс. И отвернулся к машине, давая понять, что разговор окончен. Но Джордж заметил, как дрогнули уголки его губ, когда он поворачивался. Джордж вышел из бокса в паддок, где солнце светило так ярко, что пришлось зажмуриться. В ушах все еще звучал голос Макса, а на губах оставался вкус этого разговора — острого, настоящего, некупленного. Он прошел мимо механиков, мимо журналистов, мимо девушек с логотипами спонсоров, и впервые за много лет ему не нужно было притворяться. И он знал: завтра он придет. Обязательно придет.

***

Гран-при Великобритании. «Сильверстоун». Джордж стоял на крыше паддок-клуба, откуда открывался лучший обзор на стартовую прямую и первый поворот. Его пропуск категории «Paddock Club» давал доступ в самые эксклюзивные места — туда, куда обычных фанатов не пускали даже за деньги. Но для Джорджа это было не вопросом статуса. Это было вопросом близости. Близости к нему. Он смотрел на стартовую решетку, где в третьем ряду, в кокпите темно-синего болида с красным быком, сидел Макс Ферстаппен. Даже отсюда, с высоты, Джордж видел, как тот поправляет шлем, как механики в последний раз проверяют колеса, как он откидывается в кокпите, принимая свою привычную позу — расслабленную и напряженную одновременно. Сердце Джорджа колотилось где-то в горле. Он смотрел на Макса так, как смотрел всегда, когда думал, что никто не видит. Как смотрел по ночам в своем пентхаусе, прокручивая записи гонок снова и снова, замедляя до секунд, чтобы рассмотреть каждое движение его рук на руле, каждый поворот головы, каждый выдох в шлемофон. — Огни, — сказал кто-то рядом, и Джордж затаил дыхание. Пять красных огней зажглись один за другим. Погасли. Рев двадцати двигателей слился в единый, оглушительный вой, от которого закладывало уши. Болиды рванули с места, и Джордж почувствовал, как вибрация проходит сквозь его тело, сквозь бетон, сквозь воздух. Это было не просто зрелище. Это была стихия. Макс стартовал хорошо — не идеально, но достаточно, чтобы удержать позицию. В первом повороте он оказался зажатым между двумя машинами, и Джордж замер, чувствуя, как в груди все сжимается. Но Макс прошел — с той пугающей точностью, которая отличала его от всех остальных. Он не просто управлял машиной. Он был ею. — Первый круг, — объявил комментатор из динамиков. — Ферстаппен в третьем, прессингует Переса… Джордж не слышал комментатора. Он слышал только двигатель болида номер 1 — тот самый звук, который знал наизусть, который мог отличить от любого другого с закрытыми глазами. Низкий, мощный, почти хищный рык, переходящий на прямых в высокий, пронзительный вой. Макс проходил «Эбби» — быстрый правый, где машину ведет не столько руль, сколько вера в то, что сцепление не пропадет. Он прошел ее идеально, с минимальными корректировками руля, и Джордж выдохнул, не замечая, что все это время не дышал. — Ферстаппен атакует по внешнему радиусу в «Беккетсе»! — динамики взорвались голосом комментатора. — Невероятная траектория! Он держит машину на грани! Джордж видел. Он видел, как синий болид скользит по асфальту, как резина дымится на пределе сцепления, как Макс выжимает из машины то, чего, казалось бы, там нет. Его руки на руле двигались с той же сосредоточенной точностью, с какой хирург держит скальпель. Только масштабы были другими. И цена ошибки. На тринадцатом круге Макс поравнялся с Пересом. «Хангар-прямая» — самая длинная прямая трассы, где решаются судьбы. Джордж вцепился пальцами в поручень, чувствуя, как ногти впиваются в металл. Макс шел по левому радиусу, Перес защищался, но Макс не сдавался. Он прижимался, сокращал дистанцию до сантиметров, до миллиметров. — Он не пройдет, — сказал кто-то рядом. Сосредоточенность. Жесткость. Голод. Макс прошел. На выходе из «Беккетса» он оказался на полкорпуса впереди, а в «Чейпел» уже был первым из этой связки. Джордж выдохнул так громко, что стоящий рядом мужчина обернулся. — Болеете за Ферстаппена? — спросил он. Джордж усмехнулся, не отрывая глаз от трассы. — Можно и так сказать. Следующие круги были чистыми — Макс оторвался, выстроил дистанцию, контролировал темп. Но Джордж знал, что это только видимость. Под этой внешней спокойствием кипела работа — настройка баланса, управление износом шин, расчет момента для атаки. Макс делал это так же естественно, как другие дышат. На сорок втором круге пошел дождь. Первые капли упали на «Магготтс», и через минуту трасса превратилась в зеркало. Машины начали скользить, пилоты боролись за контроль, и в этом хаосе Макс чувствовал себя как рыба в воде. Джордж смотрел, как он входит в поворот «Копсе» — один из самых сложных на трассе, особенно в дождь. Большинство пилотов сбрасывали скорость, перестраховывались. Макс — нет. Он вошел так, будто асфальт был сухим, будто дождя не существовало. Машина скользнула, на секунду потеряла сцепление, и Джордж почувствовал, как кровь отливает от лица. Но Макс поймал ее. Одним движением руля, одним касанием педали газа — и болид выровнялся, вылетел из поворота как из катапульты. Он восхищался Максом давно. С того момента, как впервые увидел его за рулем карта в каком-то ютьюб-ролике, где четырнадцатилетний парень с веснушками на носу проходил повороты быстрее взрослых. Но сейчас, стоя на крыше паддок-клуба, под моросящим дождем, слушая рев двигателя, который знал лучше собственного дыхания, он понял, что это восхищение стало чем-то большим. Оно стало жаждой. Желанием быть рядом. Прикоснуться к тому, что делало Макса тем, кем он был. Гонка закончилась на пятьдесят втором круге. Макс финишировал первым — оторвавшись от преследователей на одиннадцать секунд, что в дождь казалось чудом. Он вышел из машины, снял шлем, и камеры поймали его лицо — мокрое от пота и дождя, с влажными волосами, прилипшими ко лбу, с веснушками, которые на крупном плане казались россыпью золота. Он улыбался. Не той дежурной улыбкой, которую раздают спонсорам, а настоящей — усталой, счастливой, человеческой. Джордж стоял на крыше, смотрел на этот экран, и чувствовал, как внутри разгорается что-то, что он сдерживал годами.

***

Он спустился в паддок, когда толпа вокруг подиума начала рассеиваться. Победная церемония закончилась, шампанское было выпито, механики сворачивали оборудование. Бокс Red Bull Racing жил своей послегоночной жизнью — усталой, праздничной, в суете. Джордж прошел мимо журналистов с длиннофокусными объективами, мимо девушек в обтягивающих платьях с логотипами спонсоров, мимо механиков, которые хлопали друг друга по плечам, празднуя победу. Все они существовали в его мире, но не принадлежали ему. На нем были темно-синие джинсы, облегающие бедра, простая белая футболка и кроссовки. Без логотипов, без вычурности, но сидящие так, будто шиты на заказ. Он знал, как выглядит. И знал, что Макс заметит. Бокс встречал его темно-синей глубиной стен, рассеченных яркими красными полосами и логотипом Honda. На передней стене, прямо над въездом, висела массивная конструкция с подсветкой: белый бык на красном фоне. Инфракрасные датчики следили за каждым движением, но охранник пропустил Джорджа без вопросов — в паддоке знали, что он гость чемпиона. Внутри бокса было прохладно и стерильно чисто. Механики в темно-синих комбинезонах с логотипами команды двигались как единый организм, каждый знал свое место. Макс стоял у стойки с логотипом Infiniti, сняв верхнюю часть комбинезона и завязав рукава на поясе. На нем была только черная майка, влажная от пота, облегающая широкие плечи. Волосы, мокрые после снятого шлема, торчали в разные стороны. Он пил воду из бутылки, запрокинув голову, и Джордж видел, как двигается кадык, как струйка воды стекает по шее, теряется в вырезе майки. Джордж остановился в проходе, прислонившись плечом к стойке с запасными крыльями, сложил руки на груди и просто смотрел. — Ты пришел, — сказал Макс, не оборачиваясь. — Я смотрел гонку, — ответил Джордж. — С крыши паддок-клуба. Макс обернулся. Взгляд его скользнул по лицу Джорджа, задержался на футболке, спустился к джинсам, к кроссовкам — и поднялся обратно. — И как тебе? Джордж медленно улыбнулся — той самой улыбкой, ленивой, чуть насмешливой, которую приберегал для самых важных моментов. — Одиннадцать секунд отрыва в дождь. Проход в «Копсе», когда машина скользнула, а ты ее поймал одной левой рукой. Я, — он сделал паузу, глядя Максу прямо в глаза, — я смотрел и думал: этот парень — не человек. Это стихия. Макс замер. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? смущение? — и он отвел взгляд первым, делая вид, что ставит бутылку на стойку. — Ты… — начал он и замолчал, качая головой. — Что? — Джордж наклонился ближе, чувствуя, как азарт разгорается в груди. — Чемпион мира смутился от того, что его фанат знает, как он прошел поворот? — Ты не фанат, — сказал Макс, и в голосе его не было насмешки. — А кто? Макс поднял глаза. В их прозрачной глубине горело что-то темное, первобытное. — Я еще не понял, — сказал он тихо. — Но точно не фанат. — в этом парне явно что-то было особенное, но Макс не понимал или не очень хотел понимать. Джордж сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до опасной. Теперь между ними было не больше вытянутой руки, и он чувствовал запах, исходящий от Макса: смесь пота, технического масла и той резкой, животной свежести, которая сводила его с ума на крыше, когда он смотрел, как этот человек побеждает дождь. — Тогда, может, поужинаем? — спросил Джордж, и в его голосе зазвучали бархатные нотки. — Чтобы ты мог понять. Макс смотрел на него долгим, тяжелым взглядом. В глазах его — прозрачно-голубых, с темной каймой — горело то, что Джордж видел только на стартовой решетке, когда гаснут огни. Сосредоточенность. Интерес. Голод. — У меня через час встреча с инженерами, — сказал он. — Разбор гонки. — Я подожду, — ответил Джордж, не отводя взгляда. Макс усмехнулся — кривовато, асимметрично, и в уголках его глаз собрались мелкие морщинки. — Ты всегда такой настойчивый? — Только когда речь идет о чем-то действительно важном, — сказал Джордж. — А победу в дождь на «Сильверстоуне» с отрывом в одиннадцать секунд я считаю важным поводом для ужина. Макс смотрел на него несколько секунд, потом отвернулся к стойке, скрывая улыбку. — Через два часа, — сказал он. — У входа в паддок.

***

Ресторан назывался «The Glass House» — стеклянный куб, встроенный в старый кирпичный склад неподалеку от Сильверстоуна. Внутри было тихо, пахло трюфелем и дорогим вином, а свет падал так, что каждый гость казался героем фильма. Они сидели за угловым столиком, у окна, выходящего на залитый вечерним солнцем сад. Джордж заказал стейк «миньон» и красное вино, которое стоило как аренда квартиры в центре Лондона. Макс взял то же самое, но когда официант принес карту вин, он просто кивнул на бутылку, которую выбрал Джордж. — Ты не хочешь выбрать сам? — спросил Джордж, откидываясь на спинку стула. — Я не разбираюсь в вине, — сказал Макс, и в его голосе не было смущения. Только факт. — Я разбираюсь в настройках подвески, в износе шин и в том, как пройти «Копсе» в дождь на пределе сцепления. А вино… — он пожал плечами, — мне все равно, какое оно. Главное, чтобы было. Джордж рассмеялся — легко, искренне, и смех этот был совсем не похож на те дежурные улыбки, которые он раздавал на светских мероприятиях. — Знаешь, — сказал он, наклоняясь вперед, — я думал, что ты будешь неудобным собеседником. Что ты будешь молчать, смотреть в телефон, отвечать односложно. — А что? — Макс приподнял бровь. — Разочарован? — Ни капли, — ответил Джордж. — Ты не молчишь, не смотришь в телефон и, кажется, даже не пытаешься сбежать. Это уже больше, чем я ожидал. Макс усмехнулся, отпивая глоток вина. В свете свечей его лицо выглядело мягче, чем в боксе — веснушки казались ярче, скулы — не такими резкими, а в глазах не было привычной жесткости. — А ты, — сказал он, ставя бокал, — ты говоришь много. Очень много. Это у тебя от нервов или ты всегда такой? — Всегда такой, — не моргнув глазом, ответил Джордж. — Мой отец говорит, что я могу заболтать кого угодно. Даже стену. — И часто ты болтаешь со стенами? — Только когда они смотрят на меня так, как ты сейчас. Макс замер. Бокал застыл в его руке на полпути ко рту. В глазах мелькнуло что-то — удивление? смущение? Он опустил взгляд первым, делая вид, что изучает этикетку на бутылке. — Ты… — начал он и замолчал, качая головой. — Что? — Джордж наклонился ближе, чувствуя, как азарт разгорается в груди. — Смутил чемпиона мира? Это надо записать в календарь. — Ты невыносим, — сказал Макс, но в голосе не было злости. Только усталое, почти обреченное признание. — Тебе уже говорили, что ты повторяешься? — Джордж поднял бокал, делая глоток. Макс посмотрел на него долгим взглядом — и вдруг улыбнулся. Настоящей улыбкой, без защиты, без жесткости. Той, которую Джордж никогда не видел ни на одном фото. — Хорошо, — сказал Макс, отставляя бокал. — Невыносимый. Наглый. Слишком много болтает. Одевается так, будто собирается на светский раут, а не на ужин в загородном ресторане. — он сделал паузу, и в глазах его зажглись искры. — Что еще? Ты хочешь, чтобы я перечислил все твои недостатки? — Если хочешь, — Джордж пожал плечами, и жест вышел нарочито небрежным. — Но потом я перечислю твои. И, поверь, их не меньше. — О, я в этом не сомневаюсь, — Макс откинулся на спинку стула, и в его позе появилась расслабленность, которой Джордж не замечал в боксе. — Давай. Я первый. Ты… Он замолчал, подбирая слова, и Джордж вдруг понял, что смотрит на него не как на секс-символ, не как на гонщика, не как на объект вожделения. Он смотрит на человека. С руками, которые держали руль сильнее, чем кто-либо в мире, а сейчас сжимают бокал с вином, и пальцы чуть заметно дрожат. — Ты… — продолжил Макс, — ты смотришь на меня так, будто я не человек. Будто я… — он запнулся. — Будто ты что? — тихо спросил Джордж. — Будто я бог, — сказал Макс, и в голосе его не было бравады. Только усталость. — Будто я не могу ошибаться, не могу быть уставшим, не могу просто… сидеть и ужинать, не думая о гонке. Даже после победы. Джордж молчал несколько секунд, переваривая услышанное. Потом поставил бокал, наклонился вперед и сказал: — Ты прав. Смотрел. Потому что для меня ты был богом. Долгое время. Но сейчас, — он сделал паузу, глядя Максу прямо в глаза, — сейчас я вижу, что ты просто человек. Который ест стейк, пьет вино, которое не отличает от другого, и смотрит на меня так, будто я тоже… не просто сынок с папиной кредиткой. Макс медленно выдохнул. Он протянул руку через стол и, не касаясь, провел пальцами в сантиметре от пальцев Джорджа. Тепло, исходящее от его руки, было почти осязаемым. — А ты не просто, — сказал он тихо. — Я это понял сегодня. Когда ты смотрел на меня с крыши и не отводил взгляд. Я видел тебя там. Среди всей этой толпы, среди всех этих камер — я видел только тебя. Джордж почувствовал, как кровь прилила к щекам, и не стал этого скрывать. — Ты меня видел? — спросил он. — Ты стоял в белой футболке, на самом краю, — сказал Макс. — Не аплодировал, не кричал. Просто смотрел. И я… — он замолчал, отводя взгляд. — Я не знаю, почему я искал тебя глазами после финиша. Но искал. Тишина повисла между ними, плотная, как воздух перед грозой. Джордж чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как пальцы дрожат, сжимая бокал. — Найди меня снова, — сказал он тихо. — После ужина.

***

После ужина они вышли на улицу. Ночной воздух был прохладным, пахло травой и бензином — запах, который Джордж любил с детства. — Могу подбросить. Макс посмотрел на машину, потом на Джорджа. — Ты всегда ездишь на Aston Martin? — Не всегда, — Джордж пожал плечами.— я решил произвести впечатление. — И как, впечатлил? Джордж подошел к машине, открыл дверь со стороны пассажира и сделал приглашающий жест. — Садись, чемпион. Узнаешь. Макс сел в машину, и Джордж заметил, как его пальцы скользнули по кожаной обивке, по панели, по рычагу коробки передач — машина была на механике и явно не самая свежая, и Макс, кажется, это оценил. Рассел любил раритетные машины. Сегодня он выбрал особенную. Aston Martin DB5 — автомобиль Джеймса Бонда. Они ехали в тишине, но тишина была не напряженной, а какой-то… наполненной. Джордж чувствовал присутствие Макса рядом — его запах, смесь пота, технического масла и той резкой, животной свежести, которая сводила его с ума на крыше, когда он смотрел, как этот человек побеждает дождь. — Ты умеешь водить, — сказал Макс. — Ты удивлен? — Я думал, ты из тех, кто платит водителю, чтобы тот парковался. Джордж рассмеялся, выворачивая на трассу. — Я из тех, кто в тринадцать лет разобрал свой первый карт и собрал его обратно. Отец тогда чуть инфаркт не получил, потому что карт стоил как моя нынешняя обувь. Но он завелся. И я поехал. Макс повернулся к нему, и Джордж почувствовал его взгляд на своем профиле. — Ты гонял? — Пока отец не сказал, что это «недостойно». Что Расселы не тратят время на круги вокруг бетонной коробки, когда есть настоящий бизнес. — И ты послушался? Джордж сжал руль крепче. — Конечно, мне еще не надоело жить. Они замолчали. Машина шла по трассе, огни фар выхватывали из темноты разметку, и где-то на въезде в Лондон Джордж свернул на набережную. — Куда мы едем? — спросил Макс. — Я еду к себе домой, — ответил Джордж, и в голосе его не было игры. Только правда. — Если ты не против. Макс смотрел на него несколько секунд, потом отвернулся к окну. — Не против, — сказал он тихо.

***

Пентхаус Джорджа находился на последнем этаже здания с видом на Темзу. Стеклянные стены, минималистичная мебель, белый рояль в углу гостиной, который никто никогда не трогал, и огромные окна, за которыми мерцали огни ночного Лондона. Макс вошел и остановился в дверях, оглядывая пространство.. В этой стерильной, идеально выверенной гостиной он выглядел чужим — слишком живым, слишком настоящим. — Ты здесь живешь? — спросил он, проходя к окну. — Здесь, — Джордж закрыл дверь и прислонился к стене, наблюдая. — Отец считает, что это соответствует статусу. — А ты? Джордж пожал плечами. — А я считаю, что это просто квартира. Большая. Дорогая. Макс повернулся к нему. В свете ночного Лондона, пробивающемся сквозь окна, его лицо выглядело бледным, резким, а глаза — почти черными. — Ты один здесь живешь? — Один, — ответил Джордж, и в его голосе прозвучало то, что он никогда не позволял себе в этом доме. Уязвимость. — Невеста, которую выбрал отец, живет в своем доме в Челси. Мы встречаемся на семейных ужинах, улыбаемся фотографам и делаем вид, что нас что-то связывает. Макс медленно кивнул. Он сделал шаг вперед, потом еще один, и теперь между ними было не больше вытянутой руки. — А что тебя связывает со мной? — спросил он тихо. Джордж смотрел на него, и в голове проносились все те ночи, когда он прокручивал фото Макса на экране телефона, все те гонки, которые он пересматривал до одури, тот момент на крыше паддок-клуба, когда он понял, что это не просто восхищение. Это желание. Быть рядом. — Пока ничего, — сказал он, и голос его дрогнул, но не сломался. — Но я хочу, чтобы что-то связало. Макс протянул руку и коснулся его лица — медленно, давая время отстраниться. Пальцы были шершавыми, горячими, пахли гонкой. Они скользнули по скуле, по краю челюсти, остановились на подбородке. — Я не умею быть нежным, я умею быть быстрым. Точным. Жестким. Это все, что я знаю. — А я, — Джордж накрыл его ладонь своей, прижимая к щеке, — я умею притворяться. Притворяться, что мне нравится быть с женщинами. Притворяться, что я счастлив. Притворяться, что эти стены — мой дом. Сегодня, — он посмотрел Максу в глаза, — я не хочу притворяться. Макс наклонился и поцеловал его. Поцелуй был не таким, как представлял Джордж в своих влажным фантазиях. Не нежным, не медленным. Он был голодным, жадным, со вкусом красного вина и соли, с легким прикусом нижней губы, от которого у Джорджа подкосились колени. Макс целовал так, как вел машину в дождь на «Сильверстоуне» — агрессивно, точно, без лишних движений, но с какой-то пугающей сосредоточенностью, будто от этого зависела победа. Джордж ответил тем же — вцепился пальцами в майку Макса, притянул ближе, чувствуя жар его тела сквозь тонкую ткань. Они двигались по гостиной, не отрываясь друг от друга, пока спина Джорджа не уперлась в стеклянную стену. Холод стекла обжег нагретую кожу, но Джордж не чувствовал ничего, кроме жара тела Макса, прижимающегося к нему. — Сними это, — выдохнул Джордж, дергая за край майки. Макс усмехнулся — кривовато, асимметрично, — и одним движением стянул майку через голову. Джордж замер, глядя на него. Он видел фотографии. Он знал, как выглядит Макс без формы. Но реальность была другой — грубой, живой, неотретушированной. Широкие плечи, мощная грудь, живот, покрытый легкой сеткой мышц. Старый шрам на ребрах — след от аварии в Спа, о которой Джордж читал все отчеты. Эти руки — те самые, которые поймали скользящую в дождь машину в «Копсе», которые держали руль сильнее, чем кто-либо в мире. За окнами мерцал Лондон — миллионы огней, сотни тысяч жизней, но для Джорджа сейчас существовал только этот человек, стоящий перед ним в лунном свете. Тот, за кем он наблюдал с крыши паддок-клуба. Тот, кто побеждал дождь. Тот, кто сейчас смотрел на него так, будто Джордж был не просто сынком с папиной кредиткой, а кем-то настоящим. Спальня была такой же, как и весь пентхаус — огромная, холодная, с кроватью, застеленной идеально выглаженным бельем, и окнами во всю стену, выходящими на Темзу. Макс остановился у кровати, повернулся к Джорджу и посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. Макс наклонился и поцеловал его — медленно, глубоко, вылизывая рот так же тщательно, как настраивал руль перед гонкой. Руки его скользили по телу Джорджа — по груди, по животу, по бедрам, — изучая, пробуя, запоминая. — Твоя футболка, — сказал он, отрываясь от губ. — Сними. Джордж стянул футболку через голову, и она упала на пол. Макс провел ладонями по его обнаженной груди, по животу, задержался на ремне джинсов. — Ты дрожишь, — сказал он, и в голосе не было насмешки. — Замерз, — выдохнул Джордж. — Врешь, — Макс усмехнулся, расстегивая ремень. — Но мне нравится. Он помог Джорджу снять джинсы, и тот остался стоять перед ним в одних боксерах, чувствуя себя одновременно беззащитным и… свободным. Впервые в этой квартире, в этой жизни, которую купил ему отец, он чувствовал себя собой. Джордж опустился на колени. — Макс… — выдохнул Джордж, чувствуя, пальцы скользят под резинку боксеров, стягивая их вниз. — Молчи, — сказал Макс, поднимая глаза. В их прозрачной глубине горело что-то темное, первобытное. Рассел наклонился вперед, и Макс застонал — громко, не сдерживаясь. Мир сузился до точки: губы Джорджа, его язык, его руки, сжимающие бедра, и этот низкий, вибрирующий звук удовольствия, который парень издавал, не отрываясь от него. Пальцы голландца запутались в светлых волосах, не зная, то ли притянуть ближе, то ли оттолкнуть, потому что ощущения были слишком острыми, почти болезненными в своей интенсивности. Джордж двигался медленно, ритмично, с той же пугающей точностью, с какой проходил шиканы Макс. Он знал, что делает. Он чувствовал каждое движение Макса, каждый вздох, каждую дрожь. — Джордж, — выдохнул Макс, чувствуя, как напряжение внизу живота достигает предела. Он отстранился — ровно в тот момент, когда Джордж был на грани, — и поднялся на ноги. Губы его были припухшими. — Не так быстро, — сказал Ферстаппен хрипло. — Я хочу видеть тебя, когда ты кончишь. В этой твоей идеальной кровати, в этом твоем идеальном доме. Хочу, чтобы ты запомнил, что здесь было что-то настоящее. Он толкнул Джорджа на кровать, и тот упал на спину, поднимая облачко запаха — лаванды, которой пахло белье, и чистого возбуждения. Макс навис над ним, удерживая его запястья над головой, и посмотрел сверху вниз. — Где у тебя… — начал он. — В трюмо, — выдохнул Джордж. — Верхний ящик. Макс отпустил его руки, потянулся к трюмо, открыл ящик. Там лежали лубрикант и презервативы — Джордж купил их сегодня, после гонки, не зная, пригодятся ли, но надеясь. Макс посмотрел на них, потом на Джорджа. — Готовился? — спросил он, и в голосе прозвучала усмешка. — Надеялся, — поправил Джордж, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Это разные вещи. Макс усмехнулся, открыл флакон, и в воздухе разлился запах — нейтральный, чуть сладковатый, не перебивающий их собственных запахов. — Смотри на меня, — сказал Макс, и Джордж послушался. Он смотрел, как Макс смазывает пальцы, как опускает руку между их телами, как вводит первый палец — медленно, осторожно, с той же сосредоточенностью, с какой выстраивает круг на квалификации. Джордж закусил губу, чувствуя, как растяжение смешивается с удовольствием. — Второй, — прошептал он, нетерпеливо подавая бедрами. Макс усмехнулся, но добавил второй палец. Джордж выгнулся, выдохнул сквозь зубы, чувствуя, как внутри разгорается жар. Пальцы Макса двигались ритмично, методично, находя ту точку, от которой у Джорджа темнело в глазах. — Там, — выдохнул он. — Еще. — Терпеливый, — сказал Макс, но надавил сильнее, и Джордж вскрикнул, вцепившись пальцами в простыни. Третий палец вошел легко — Джордж уже был готовым. Макс извлек пальцы, и пустота была почти болезненной. — Сейчас, — сказал Макс, нанося лубрикант на себя и надевая презерватив. — Смотри на меня. Джордж смотрел, как Макс нависает над ним, как его лицо — сосредоточенное, напряженное — становится тем, что Джордж видел на стартовой решетке в миллионный раз. Только сейчас это было не для камер. Для него. Макс вошел медленно — сантиметр за сантиметром, давая время привыкнуть, адаптироваться, принять. Джордж выдохнул, чувствуя, как наполняется, как растяжение сменяется полнотой, а полнота — желанием. — Двигайся, — прошептал он, обхватывая ногами талию Макса. Макс начал двигаться. Ритмично, мощно, с той же пугающей точностью, с какой проходил круги. Каждый толчок был выверен, каждая пауза — просчитана. Он смотрел на Джорджа сверху вниз, и в его глазах не было игры. Только сосредоточенность, только желание, только правда. Джордж ловил ртом воздух, чувствуя, как каждое движение Макса отзывается в нем дрожью, как его собственное возбуждение достигает предела, как мир сужается до точки соприкосновения их тел. За окнами мерцал Лондон, где-то внизу гудела набережная, но для Джорджа существовал только этот человек — с веснушками на плечах, со шрамом на ребрах, с руками, которые сжимали его бедра так, будто от этого зависела гонка. — Макс, — выдохнул он, чувствуя, как волна накрывает его с головой. — Я… — Давай, — сказал Макс, и голос его был хриплым, сбитым. — Смотри на меня. Джордж кончил с его именем на губах, выгибаясь под ним, впиваясь пальцами в его плечи, чувствуя, как тело становится легким, невесомым, как мир взрывается тысячей искр под закрытыми веками. Макс последовал за ним спустя мгновение — глухо выругавшись по-голландски, уткнувшись лицом в изгиб шеи Джорджа, вжимаясь в него так сильно, будто хотел стать частью его тела. Они лежали так долго — минуту, пять, десять, — тяжело дыша, слипшиеся от пота, не в силах пошевелиться. Потом Макс откатился в сторону, стянул презерватив, выбросил в корзину у кровати и потянул Джорджа за собой, прижимая к груди. — Ты как? — спросил он, и в голосе его не было обычной резкости. Только усталость и что-то еще — нежное, хрупкое, что Макс, вероятно, никому не показывал. — Лучше, чем после любой гонки, — прошептал Джордж, чувствуя, как пальцы Макса гладят его спину — медленно, успокаивающе. Макс усмехнулся, но усмешка вышла сонной, расслабленной. — Ты даже после секса невыносим, — сказал он. — Но тебе это нравится, — ответил Джордж, поднимая голову и глядя Максу в глаза. Макс посмотрел на него долгим взглядом — в этом взгляде не было жесткости, не было защиты. Только он — настоящий, с веснушками, со шрамами, со сбитым дыханием. — Нравится. И поцеловал Джорджа — медленно, нежно, совсем не так, как гонщик, который берет то, что хочет. А так, как человек, который нашел то, что искал.