Fly

i — боль Когда Станнису было семь лет, Роберт заболел и был прикован к постели. Кассана вместе с мейстером выхаживала его, и тогда Стеффон в течение нескольких вечеров велел приводить к себе младшего сына, чтобы они могли в тишине поужинать вдвоем. В один из таких вечеров Стеффон невзначай поинтересовался у мальчика чему тот научился за день. — Мейстер Крессен велел мне почитать о прежних Баратеонах. Он был слишком занят Робертом, чтобы заниматься со мной. — И что же ты узнал? — Стеффон ободряюще кивнул. Ему нечасто выпадал случай побеседовать с сыном, но Станнис тянулся к знаниям так же, как и его мать, и его всегда можно было разговорить на эту тему. Станнис пробормотал что-то себе под нос — слишком тихо, чтобы разобрать слова. Он густо покраснел и не решился встретиться с отцом взглядом. — Повтори, что сказал, сын. — Мне нравится Сир Лионель Баратеон, — прошептал Станнис. — Он нравится мне больше всех. Я хочу сражаться как он. Стеффон кивнул и улыбнулся, мягко похлопав мальчика по руке. — Достойная мечта. Станнис выдавил слабую, натянутую улыбку и снова уткнулся в тарелку. Стеффон старался скрыть жалость, глядя на сына, на чьи маленькие плечи легла слишком тяжелая ноша. Ведь вряд ли Стеффону доводилось слышать что-то более печальное, чем мысль о том, что его серьёзный мальчик больше всего на свете мечтает походить на рыцаря по прозвищу Смеющийся Вихрь. И хуже всего было то, что Станнис и сам понимал, насколько это грустно. ii — горе Джорах выглядел, как Мормонт. Рычал, как Мормонт. Был таким же упрямым и твердолобым, как истинный Мормонт. Но когда сын подрос, Джиор стал замечать, что мальчик превращается в весёлого юношу, в ком есть какая-то неуклюжая нежность и большое сердце, большое даже для него самого. Сердце, которое однажды принесёт ему много бед. Словом, он вырос в юношу, во многом похожим на свою дорогую мать. Она умерла, когда сыну было всего восемь, но, видят боги, как же Джорах напоминал её. Он унаследовал всё, что полагалось истинному Мормонту, но был похож на неё именно в том, за что Джиор её когда-то полюбил. И Джиор любил своего сына, правда любил, но когда ему выпал шанс оставить призраков в прошлом, он за него ухватился. Он сбежал. Он ушел именно тогда, когда был нужен сыну больше всего. Когда Джораху требовалось крепкое слово и твёрдая рука, чтобы удержать его от глупостей. Но Джиор ушел и долго не оглядывался. Всё то же мормонтовское упрямство. Однажды оно доведёт к их концу. Когда дошли вести об изгнании Джораха, казалось, что этот конец и вправду начался. iii — страх Пропал. Его не было уже несколько часов: он ускользнул, стоило мейстеру Лювину отвернуться, и с тех пор его никто не видел. Робб, Джон и Теон искали его в лесу, а Бран вместе с Джори искали его на крышах — на случай, если он туда забрался. Кет, поначалу рвавшаяся на поиски, теперь была в полном отчаянии, а Санса сидела подле нее, не выпуская руки матери. Весь замок стоял на ушах, но с момента исчезновения прошло слишком много времени. Арья юркнула вперед него и сбежала по ступеням крипты, полная решимости найти брата. — Рикон? — звала она. — Ну всё! Вылезай же! Неда тошнило, всё внутри сжималось от дурноты. Никогда ещё ему не было так страшно — даже тогда, когда он шёл на верную смерть в бой. В битвах была честь. Здесь же был лишь страх. Он сам не заметил, как с дрожащими от страха руками побрёл в Богорощу. Толку от этого не было — не в этот раз — но он просто не знал, что еще делать. Он опустился на колени перед старым знакомым деревом и прижался лбом к земле. — Прошу, — выдавил он, задыхаясь. — Защитите его. Умоляю вас. Защитите его. — Папа! Не успел он опомниться, как маленький мальчик — который, оказывается, всё это время сидел на ветвях того самого чардрева, которому он молился, — бросился прямо ему в объятия. Рикон, похоже, ничуть не пострадал от своего приключения. Нед зарылся лицом в волосы сына, чтобы тот не видел отцовских слёз. iv — гордость Над ней смеялись — все: и оруженосцы, и конюхи, и даже некоторые из его собственных рыцарей. Они смеялись над его дочерью, потому что она была выше них, потому что была нескладной и терпеть не могла платья. Им казалось, что они знают её — знают, кто она и кем станет. Но те рыцари, что позволяли себе насмешки, недолго оставались при дворе. Лорд Селвин знал, кто его дочь на самом деле. У Бриенны синие глаза — огромные и выразительные, синие, точно сапфиры, в честь которых назван их дом. Добрее этого ребенка он не видывал: она без раздумий поделится всем, что имеет, с теми, у кого нет ничего. Она умная, нежная и проворная, как только в её руке оказывался клинок. И сильная. Такая сильная. Сильная и духом и телом. В свои нежные одиннадцать она уже была крепче, чем Лорд Селвин когда-либо надеялся стать сам, и с годами эта сила лишь множилась. Мальчишки задирали её, звали её «Красоткой», пытались её задеть. Лорд Селвин же думал: пойми они, насколько это прозвище ей на самом деле подходило, они бы тотчас замолчали. v — ярость — Но почему им всё сходит с рук? Тайвин выпрямился во весь рост — во все свои полтора метра — и посмотрел отцу прямо в глаза. — Потому что слова не ранят, мальчик мой, слова не ранят, — мягко произнёс Титос тем самым голосом, что порой усмирял его вспыльчивого сына. — И они нужны нам здесь больше, чем мы им. — Но ведь они же обычные рыцари-бродяги! — выплюнул Тайвин, и на его бледном лице проступил румянец. — Мало ли их тут ошивается повсюду? Отец, они оскорбили тебя! Я сам слышал! — Рано или поздно все рыцари дурно отзываются о своих лордах, Тайвин, — Титос потянулся к кубку и ласково посмотрел на своего десятилетнего наследника. Тайвин желал как лучше, правда, но ему пора было понять, что мудрый человек предпочтет проглотить обиду, нежели развязывать из-за неё войну. — Они говорят так постоянно! — Тайвин- — Может, тебе это и не причиняет боли, Отец, но мне — ещё как! У тебя совсем нет стыда? — ТАЙВИН! Мальчик вздрогнул. Титос редко кричал на сына, редко даже повышал голос, и ему тут же стало совестно. Тайвин ведь желал их семье только лучшего. В нём текла истинная кровь Ланнистеров, тут не поспоришь. — Тайвин- — Прости меня, отец, — отчеканил мальчик. Он отвесил резкий поклон и стремительно вышел из покоев. — Тайвин- Дверь за ним захлопнулась. vi — радость Все четверо его детей были безупречны. Само совершенство. Виллас однажды станет его правой рукой; острый умом и способный ученик, весь в свою бабушку. Идеальный наследник. Маргери была его сердцем, его прекрасной, любящей девочкой. За её благосклонность будет сражаться каждый юноша в королевстве, стоит ей лишь расцвести и выйти в свет. Идеальная дочь. Лорас, его малыш, был его растущим героем. Великим полководцем, который поведёт за собой армии, сокрушит в прах врагов, и глазом не моргнув перед лицом опасности. Идеальный рыцарь. А Гарлан? Гарлан был его отрадой. Его весёлым мальчиком, который внимал каждому слову отца, который ходил за ним повсюду с того момента, как начал крепко стоять на ногах, который вечно задавал вопросы обо всём на свете и который всегда был готов выслушать ответ. Гарлан был отрадой Мейса Тирелла, и ему всё равно, кто и что об этом думает. vii — любовь — Думаешь, это важно? — Важно что? Доран Мартелл слегка поерзал в кресле и поудобнее перехватил драгоценный сверток в своих руках. Арианна спала; её крошечное личико было таким безмятежным, что у него перехватывало дыхание. — Что мы женились по любви, — пробормотал он. — Что она — плод любви, а не долга. — Не знаю, — его жена повернулась в постели и посмотрела на него. — Думаешь, это важно? — Не думаю, что это важно сейчас, — проговорил он. — Но, возможно, будет важно однажды. Если она когда-нибудь задастся этим вопросом. Если захочет увидеть пример того, какой бывает любовь и посмотрит на нас. Вот тогда это будет важно. — Что ж, значит, у нас есть немного времени, — улыбнулась принцесса. Она склонилась к нему, коснулась губами его лба. — Я прилягу ненадолго. — Конечно. Он вышел из покоев с малюткой на руках. Сквозь открытые двери в коридоры врывался прохладный вечерний ветерок. Доран шел, размышляя о крошечном существе, чья жизнь теперь целиком зависела от него, и глаза его затуманились, стоило ему посмотреть на дочь. — Ты — плод любви, — прошептал он ей. — И, быть может, это значит, что тебе никогда не будет суждено испытать её горечь. Я на это надеюсь. Арианна открыла глаза и взглянула на него лишь на один миг, прежде чем снова погрузиться в безмятежный сон.