•|Тишина после бури|•

В Пристани Лотоса было ветрено. Цзян Чэн стоял на причале, хмуро всматриваясь в линию горизонта, словно надеясь разглядеть там очередного нарушителя спокойствия. Его фиолетовые одежды развевались на ветру, делая его похожим на грозовую тучу. — Сань-ду Шэншоу, — раздался сзади мягкий, чуть ленивый голос, — если ты будешь так сильно сверкать глазами, волны закипятят рыбу, и нам нечего будет есть на ужин. Цзян Чэн дёрнул плечом, но не обернулся. Он услышал шуршание одежд и тихие шаги. Не Хуайсан, как всегда, выглядел так, будто только что встал с постели: веер лениво покачивался в руке, а длинные волосы были собраны в небрежный, но изящный хвост. — Я не сверкаю, — отрезал Цзян Чэн. — Иди в дом. Здесь ветер. — Ах, так ты беспокоишься обо мне? — Не Хуайсан бесшумно приблизился и встал рядом, слишком близко по меркам Цзян Чэна, но тот уже давно перестал его отодвигать. — Беспокоюсь, чтобы ты не заболел и не ныл потом целую неделю, — буркнул Цзян Чэн, но, заметив, как побледнели пальцы Не Хуайсана, сжимающие веер, всё же нахмурился сильнее. Мгновение — и тёплая, плотная накидка, которую Цзян Чэн носил под доспехами, легла на плечи Не Хуайсану. Тот удивлённо моргнул, глядя на алую от злости шею главы ордена Цзян. — Цзян-сюн, ты замёрзнешь, — тихо сказал Не Хуайсан, но накидку запахнул плотнее, с явным удовольствием уткнувшись носом в знакомый запах молний и лотоса. — Я закалённый. А ты — слиток нефрита, которому лишь бы в уютной мастерской картинки рисовать, — проворчал Цзян Чэн. Наконец он развернулся к нему лицом. Ветер тут же растрепал его короткие волосы, и Не Хуайсан, не удержавшись, протянул руку, чтобы поправить чёлку. Цзян Чэн перехватил его запястье. Сильно, но не больно. — Руки холодные как лёд, — констатировал он с укоризной. — Я же говорил. — Ты много чего говоришь, — улыбнулся Не Хуайсан, не делая попытки вырваться. Наоборот, он позволил себе чуть наклониться вперёд, почти касаясь грудью руки Цзян Чэна. — Например, ты говорил, что выгонишь меня, если я испорчу твои любимые пионы. Но когда я вчера случайно сломал куст, ты только… велел мне нарисовать новый. — Ты сравниваешь сломанный куст с тем, что я тебя… — Цзян Чэн осекся, поняв, что чуть не сказал лишнего. Его лицо приняло привычное сердитое выражение, но уши предательски заалели. Не Хуайсан, наблюдая за этой сменой эмоций с притворной безмятежностью, мысленно отметил, что сегодняшний вечер определенно удался. Он любил злить Цзян Чэна ровно настолько, чтобы тот перестал контролировать свои реакции, но не настолько, чтобы разразилась настоящая гроза. — Что, Цзян-сюн? — мягко переспросил он, наклоняя голову. Прядь черных волос упала ему на плечо, смешиваясь с фиолетовой тканью накидки. Цзян Чэн отпустил его запястье, словно обжегшись. Сделал шаг назад, упираясь спиной в перила причала. — Ничего. Иди в дом. Я сказал. Но Не Хуайсан не двинулся с места. Вместо этого он медленно, с ленивой грацией кота, подошел вплотную, сокращая расстояние, которое Цзян Чэн так старательно пытался сохранить. — Там холодно, — просто сказал Не Хуайсан, и в его голосе вдруг проступила та редкая, честная нотка, которая заставляла сердце Цзян Чэна сжиматься. — А здесь, рядом с тобой… тепло. Цзян Чэн сглотнул. Сань-ду Шэншоу, гроза всех заклинателей и нечисти, чувствовал себя сейчас совершенно беспомощным перед этим ленивым художником, который умел одним словом разбить всю его броню. — Хуайсан, — голос Цзян Чэна прозвучал глухо, почти предостерегающе. — Я серьезно. Ветер… — Пусть дует, — перебил Не Хуайсан. Он поднял руку, и на этот раз Цзян Чэн не перехватил её. Теплые, несмотря на его собственные слова о холоде, пальцы коснулись обнаженной шеи главы ордена Цзян, где билась жилка. — Ты весь напряжен. Как струна. — Потому что ты… — Я знаю, — Не Хуайсан улыбнулся той самой своей мягкой, чуть виноватой улыбкой, от которой у Цзян Чэна всегда перехватывало дыхание. — Я всегда действую тебе на нервы. Он сделал последний шаг, и теперь они стояли так близко, что Цзян Чэн чувствовал его дыхание на своей щеке. Пахло от Не Хуайсана красками, сандалом и чем-то сладковатым — может быть, тем чаем, который он пил днем в мастерской. — Я не поэтому напряжен, — выдохнул Цзян Чэн, и его руки, словно повинуясь собственной воле, легли на талию Не Хуайсана, притягивая ближе. — Я напряжен, потому что ты… ты ходишь вокруг меня целый день, смотришь своими глазами, а потом улыбаешься, как будто мы… — Как будто мы — что? — прошептал Не Хуайсан, его веер бесшумно упал на доски причала, потому что обе руки теперь были заняты — одна скользнула на плечо Цзян Чэна, другая легла ему на затылок, перебирая короткие волосы. Вместо ответа Цзян Чэн резко прижал его к себе, зарывая лицо в изгиб шеи. Не Хуайсан тихо ахнул, когда губы Цзян Чэна — горячие, сухие, отчаянные — коснулись его ключицы поверх расстегнутого ворота. — Цзян-сюн, здесь… пристань… — голос Не Хуайсана дрогнул, но в нем не было испуга. Было предвкушение. — Никого нет, — глухо сказал Цзян Чэн, и его руки скользнули ниже, сжимая бедра через мягкую ткань одежд. — Все разошлись. И ты… ты первый начал. — Я всегда первый начинаю, — выдохнул Не Хуайсан, запрокидывая голову, когда губы Цзян Чэна начали медленный, почти благоговейный путь вверх по его шее. — Но заканчиваешь… всегда ты. Это была правда. Цзян Чэн, который в бою был стремителен и решителен, в постели превращался в кого-то другого. В нем просыпалась та самая нежность, которую он тщательно скрывал за маской вечной злости. Каждое его прикосновение было выверенным, словно он боялся сломать то хрупкое доверие, что было между ними. Он подхватил Не Хуайсана под бедра, заставляя того обхватить ногами его талию, и сделал несколько шагов, прислоняя его к деревянной колонне навеса, что защищал причал от ветра. — Холодно, — прошептал Не Хуайсан, но руки его сомкнулись на шее Цзян Чэна крепче, а глаза блестели в сумерках. — Сейчас согрею, — пообещал Цзян Чэн, и в его голосе не было привычной резкости. Только тихая, сосредоточенная нежность. Он опустил Не Хуайсана на мягкие шкуры, которыми был застелен старый топчан, стоящий здесь для отдыха стражи. Как это сюда попало? Не Хуайсан хотел спросить, но забыл, потому что Цзян Чэн навис над ним, заслоняя собой холодное небо, и в его глазах горело такое живое, такое настоящее пламя, что у Не Хуайсана перехватило дыхание. — Ты дрожишь, — заметил Цзян Чэн, проводя ладонью по его груди, расстегивая пуговицы одну за другой. Его движения были медленными, почти гипнотическими. — От холода, — соврал Не Хуайсан, и Цзян Чэн усмехнулся — коротко, хрипло, так, как умел только он. — Врешь. Он наклонился, и их губы наконец встретились. Поцелуй начался с легкого, почти стеснительного касания — как в тот первый раз, когда они оба не знали, куда девать руки. Но потом Цзян Чэн углубил его, и Не Хуайсан выгнулся навстречу, пальцами вцепившись в его плечи. Они целовались долго, с тем упоением, которое бывает только у тех, кто давно знает друг друга, но каждый раз открывает заново. Руки Цзян Чэна скользили по телу Не Хуайсана уверенно, но мягко, словно он касался самого драгоценного полотна. Он знал каждый изгиб, каждую точку, от которой дыхание художника сбивалось, и пользовался этим знанием безжалостно и нежно одновременно. Когда одежды оказались разбросаны вокруг, а шкуры под ними сбились в уютное гнездо, Не Хуайсан лежал, глядя на Цзян Чэна сквозь полуприкрытые веки. Его длинные волосы разметались по шкурам, а на бледной коже выступил легкий румянец. — Ты красивый, — выдохнул Цзян Чэн, и в его голосе было столько восхищения, что Не Хуайсану захотелось спрятать лицо. Но он не спрятал — только улыбнулся той самой ленивой, довольной улыбкой. — Знаю, — прошептал он, и Цзян Чэн, вместо того чтобы огрызнуться, наклонился и поцеловал уголок его рта. — Нахал. Дальше слова стали не нужны. Цзян Чэн двигался медленно, почти мучительно бережно, следя за каждым вздохом Не Хуайсана. Он вжимал его в шкуры своим телом, заботливо укрывая от ветра, и шептал на ухо что-то бессвязное — может быть, ругательства, может быть, ласковые слова, но Не Хуайсан не разбирал, да и не хотел. Он чувствовал только жар ладоней на своих бедрах, тяжелое дыхание у шеи и то, как осторожно, словно величайшую драгоценность, его переворачивают на бок, прижимая спиной к горячей груди. — Тихо, — прошептал Цзян Чэн, когда Не Хуайсан издал звук громче, чем следовало. — Вокруг еще стража. — Сам виноват, — выдохнул Не Хуайсан, кусая собственный кулак, чтобы сдержать стон, когда Цзян Чэн вошел в него с той же мучительной медлительностью. — Не надо… было… на пристань… — А ты не надо было… выходить… в таком виде, — отозвался Цзян Чэн, и его голос дрожал от напряжения. Он двигался внутри Не Хуайсана ритмично, плавно, создавая тот самый тихий, интимный ритм, который был только у них. Рука его скользнула вперед, накрывая ладонью рот Не Хуайсана, когда тот готов был застонать в голос. — Тише, — снова прошептал Цзян Чэн, и в этом шепоте было столько нежности, что у Не Хуайсана защипало в глазах. — Я здесь. Я с тобой. Они двигались в унисон — медленно, глубоко, словно время для них остановилось. Ветер шумел над головой, где-то вдалеке плескались волны, а здесь, под старым навесом, было их собственное, тихое убежище. Цзян Чэн чувствовал, как сжимаются пальцы Не Хуайсана на его бедре, как напрягается все тело, и замедлился еще, продлевая момент. Он знал, что Не Хуайсан любит эту грань — когда мир сужается до двух людей, когда каждый вздох отдается эхом в крови, когда есть только они. — Цзян-сюн, — прошептал Не Хуайсан, и в его голосе не было ни капли обычной лени. Только просьба, только откровенность. — Пожалуйста. И Цзян Чэн сдался. Он ускорился, но не грубо — все так же бережно, удерживая Не Хуайсана в своих объятиях, прижимая к себе так крепко, словно хотел, чтобы тот стал частью его самого. Когда Не Хуайсан достиг пика, он впился зубами в тыльную сторону ладони, заглушая крик, и Цзян Чэн почувствовал, как его собственное тело содрогнулось от разрядки — тихой, глубокой, полной. Некоторое время они лежали молча, тяжело дыша. Цзян Чэн первым пришел в себя — он бережно укутал Не Хуайсана в свою накидку и в шкуры, прижимая его к груди. — Замерз? — спросил он, и в его голосе прорезалась привычная хмурая забота. — Нет, — отозвался Не Хуайсан, чувствуя, как тепло разливается по всему телу. Он уткнулся носом в шею Цзян Чэна, вдыхая знакомый запах. — С тобой тепло. Цзян Чэн фыркнул, но руку не убрал. Наоборот, притянул художника ближе, зарываясь лицом в его волосы. — В следующий раз, — начал он, но голос его дрогнул, и Не Хуайсан почувствовал, как горячая щека Цзян Чэна прижалась к его макушке. — В следующий раз… будем в спальне. — Договорились, — сонно улыбнулся Не Хуайсан, уже чувствуя, как веки тяжелеют. — Но пионы я тебе все равно нарисую. Новые. Лучше прежних. Цзян Чэн ничего не ответил, только поцеловал его в висок — легко, почти неслышно. Ветер постепенно стихал, и над Пристанью Лотоса опускалась тихая, умиротворенная ночь, полная обещания новых, таких же теплых дней.