happy birthday, billy

билли харгроув не праздновал день рождения с семи лет. в тот год мать испекла шоколадный торт – единственный, который умела, с масляным кремом, слишком сладким, но тогда он казался самым вкусным на свете. она поставила семь свечей, и он загадал желание, которого не помнил, потому что в ту же ночь она ушла. хлопнула входная дверь, и тишина, которая опустилась после, была тяжелее любого крика. отец разбил тарелку о стену, и осколки вонзились в линолеум, а торт, который не успели доесть, пропах табаком и удушливой, горячей злостью. после этого двадцать девятое марта перестало существовать. оно превратилось в тот самый день, когда нужно было сидеть тихо, дышать незаметно, потому что отец пил больше обычного – виски из горла, не закусывая, – и кулаки летели быстрее, а объяснения становились короче: «не ной, это просто день, как все». билли выучил это правило так же хорошо, как научился сжимать челюсть, когда внутри всё ломалось, и растягивать губы в улыбку, когда хотелось выть. двадцать девятое марта не существовало. он просто становился на год старше – и это не было поводом для праздника. праздники для тех, у кого есть что праздновать. единственное, что он позволял себе в этот день – надевать тонкую серебряную цепочку, единственное, что осталось от матери, и серьги-кольца в левом ухе, которые проколол себе сам в пятнадцать, чтобы чувствовать: его тело принадлежит ему, даже если ничего больше не принадлежит. стив узнал об этом случайно, от макс. она сказала это так буднично, будто речь шла о погоде, – сидела на заднем сиденье бмв, жевала чипсы, крошила их на обивку. — у билли день рождения через две недели, — обронила она, и стив чуть не пропустил поворот. — что? — переспросил он, и в его голосе прозвучало такое изумление, будто она призналась, что билли – инопланетянин. — двадцать девятого марта. ему будет девятнадцать. или восемнадцать? я не помню. он не говорит об этом. — никто не говорит об этом, — заметила робин с пассажирского, отрываясь от книги, которую читала в сумерках. — я спросила у него в прошлом месяце, когда у него день рождения, а он сказал: «никогда». и посмотрел на меня так, что я больше не спрашивала. — звучит как.. типичный билли, — стив сжал руль так, что побелели костяшки. он думал об этом всю дорогу. о том, что билли никогда не приносил в школу кексы, не ждал поздравлений, не загадывал желаний. о том, что его день рождения был для него не праздником, а днём тишины и сжатых кулаков. харрингтон вспомнил, как однажды заметил цепочку на его шее – тонкую, почти невидимую в вырезе футболки, и серьги, которые билли никогда не снимал. стиву захотелось подарить ему что-то, что станет таким же его – личным, не связанным с тем домом. — мы должны что-то сделать, — объявил шатен, когда они остановились у его дома. — что? — макс насторожилась. — билли ненавидит сюрпризы. — билли ненавидит всё, — парировала бакли, захлопывая дверь. — но это не значит, что он не заслуживает хорошего дня. — он никогда не праздновал, — голос макс стал тише, она смотрела в пол, теребила лямку рюкзака. — отец… в этот день он всегда был особенно… ну, вы поняли. стив понял. слишком хорошо. перед глазами встала картина: маленький билли, который ждёт подарков, о которых никто и не вспоминал, и торта, что пахнет не ванилью, а пеплом и перегаром. билли, который научился не ждать, не надеяться, не верить, что этот день может быть чем-то другим. — мы сделаем это, — сказал харрингтон, вставая в свою излюбленную позу, положив ладони себе на таз, и в его голосе прозвучала такая решимость, что робин подняла бровь, а макс открыла рот для возражения, но передумала. подготовка началась за неделю. стив задействовал всех, кого мог: робин взяла на себя украшения, заявив, что «у тебя, стив, вкус как у пещерного человека». она провела три дня, обходя магазины хокинса, и в итоге нашла гирлянды с жёлтыми и синими огнями – точь-в-точь цвета камаро билли. «если он убьёт нас за розовый, то за это хотя бы просто пошлёт подальше», — философски заметила она, развешивая их по стенам гостиной стива. эдди согласился притащить музыкальную аппаратуру: «никакой попсы, только настоящий рок, уверен, именинник это оценит». он явился с колонками такими огромными, что они заняли полкомнаты, и с коробкой, из которой доносился подозрительный звон, но на все вопросы только таинственно улыбался. вики вызвалась испечь торт. робин смотрела на неё с таким выражением, будто та предложила полететь на луну. — ты умеешь печь? — усомнилась бакли. — я умею читать рецепты, — уверенно ответила вики, и робин не стала спорить, хотя потом дважды звонила ей с «просто уточнить», не перепутала ли она соду с разрыхлителем. макс взяла на себя самое сложное – вытащить билли из дома вечером двадцать девятого марта, не вызвав подозрений. она репетировала речь три дня перед зеркалом, но в итоге решила, что проще всего соврать про сломавшуюся машину стива. — он не поверит, — усомнилась робин. — ты не умеешь врать, — подтвердил стив. мэйфилд лишь закатила глаза, скрестив руки на груди, после чего пнула харрингтона по ботинку. чтоб не втыкал. стив мучился над подарком дольше всех. он перебирал варианты: запчасти для камаро – слишком утилитарно, новые кассеты – билли слушал одно и то же, не доверяя чужому вкусу, одежда – он ни за что не наденет то, что выбрал кто-то другой. стивен думал об этом так долго, что робин начала шутить: он переживает больше, чем перед первым свиданием. — это хуже чем первое свидание, — ответил харрингтон с совершенно серьезным лицом. в итоге он решил сделать что-то своими руками. стив не умел рисовать и мастерить, но он умел смотреть. он смотрел на билли столько времени, что запомнил каждую линию его лица, каждый шрам, каждую морщинку, что появлялась от злости и исчезала во сне. он купил простой кожаный альбом – тёмно-синий, почти чёрный, без надписей, чтобы билли сам решил, что там будет. и начал собирать туда фотографии, сделанные украдкой в те мгновения, когда билли забывал, что на него смотрят: билли спит на его кровати, волосы разметались по подушке, лицо беззащитное, как у ребёнка; билли сидит на капоте камаро, курит, щурится в небо, и дым смешивается с вечерним туманом; билли и робин, когда она заплетала ему косички на ночёвке у стива, а его лицо – одновременно злое и смешное, и он пытается не улыбнуться, но уголки губ всё равно дрожат; билли за рулём бмв, профиль в свете фонарей, цепочка блестит в вырезе воротника; билли в футболке отца стива, слишком большой, с воротником, сползающим с плеча, и золотые волосы отражают утренний свет; билли, который не знает, что на него смотрят, и поэтому позволяет себе быть просто собой – уставшим, тихим, почти невесомым. стив вложил в альбом всё. каждую фотографию он подписал рукой, которая дрожала. «ты спишь». «ты злишься». «ты смеёшься, когда думаешь, что никто не видит». «ты красивый, когда не злишься». последнюю страницу он оставил пустой, с единственной надписью внизу: «двадцать девятое марта. в этот день ты родился. я рад, что ты родился». на этой странице было место для чего-то ещё – он знал это, но пока не знал для чего. альбом отправился под кровать, и стив никому его не показывал, даже робин. двадцать девятое марта выдалось холодным и ветреным. ветер гнал по улицам хокинса прошлогодние листья и бумажный мусор, небо затянуло свинцовыми облаками, но стив проснулся раньше будильника – сердце колотилось так, будто он собирался на игру, от которой зависела вся его жизнь. он проверил всё сто раз: торт, который вики привезла накануне – шоколадный, с кремом, который она переделывала трижды, и надписью «с днём рождения, псих», выведенной белой глазурью – слегка кривовато, но с душой; робин развесила гирлянды по всей гостиной, и они мигали жёлтым и синим, отражаясь в тёмных окнах; музыку – мансон настроил колонки и теперь сидел рядом с ними, нервно перебирая провода, напитки и закуски, и – самое главное – себя. он надел рубашку, которую билли как-то похвалил – тёмно-синюю, под цвет его машины, – и провёл рукой по волосам перед зеркалом, чувствуя, как в животе разрастается странное, щекочущее волнение. это утро, возможно, было самым важным в его жизни. макс должна была привести билли к шести. оставалось пять часов, и харрингтон не находил себе места. он ходил по дому, поправлял и без того ровные гирлянды, смотрел на торт в холодильнике, который, казалось, насмехался над ним своей безупречностью, и думал о том, чем билли сейчас занимается: просыпается в доме, где тишина тяжелее криков, наливает себе кофе, смотрит в стену, ждёт, когда можно будет уйти. стив представил, как он надевает свою цепочку – механически, привычно, касается пальцами маленького кольца в ухе, проверяя, на месте ли. это был его ритуал, его способ напомнить себе, что он есть. в четыре пришли робин и вики. робин – в свитере с надписью «я с тобой, даже если ты псих», который заказала связать у какой-то бабушки специально к этому дню, вики – с подарком в бумаге с единорогами, такая сосредоточенная, будто собиралась на экзамен по высшей математике. — он не будет смеяться над единорогами? — засомневалась она, разглаживая несуществующие складки на обёртке. — он будет смеяться над всем, — успокоила робин. — но это не значит, что ему не понравится. — ты уверена? — я уверена, что если он будет смеяться, ты сломаешь ему нос. — я не умею ломать носы, — с сожалением протянула вики. — научишься у меня. заодно и подружишься с харгроувом.. ты же знаешь, что мы именно так и начали дружить? я разбила ему нос, когда он вырубил стива. в пять заявился эдди с гитарой за спиной и коробкой, из которой доносился уже знакомый странный звон. он поставил колонки на место, проверил звук – по комнате разнеслось тяжёлое гитарное соло – и довольно кивнул. — если он разнесёт мою аппаратуру, я запишу это на твой счёт, харрингтон, — предупредил мансон, но глаза улыбались. в половине шестого все были на местах. гирлянды мигали мягким жёлтым и синим светом, создавая в гостиной уютное, почти сказочное мерцание. музыка играла тихо, чтобы не было слышно снаружи. торт стоял на столе с зажжёнными свечами, которые робин зажгла слишком рано, и теперь они почти догорели, а вики лихорадочно зажигала новые дрожащими пальцами. — если он не придёт, я убью макс, — пообещал стив, выглядывая в окно в десятый раз. — он придёт, — сказала робин, но в её голосе впервые за вечер промелькнуло сомнение. ровно в шесть они услышали звук мотора. стив узнал его сразу – это была камаро – низкий, рычащий звук, который билли любил и берег, как умел беречь только свою машину. но сегодня мотор звучал медленнее, осторожнее – за рулём была макс. стив представил, как она сидит, вытянувшись, чтобы достать до педалей, а билли на пассажирском, злой и напряжённый, потому что макс взяла его машину, не умея практически водить, и не хочет никуда ехать, но всё же поехал, потому что она сказала: у стива проблемы. стив выбежал на крыльцо. в свете фонарей камаро парковалась у его дома, из неё вышла макс с лицом человека, только что совершившего подвиг. из пассажирской двери выбрался билли – с выражением, будто его вытащили из тёплой постели посреди ночи. он был в своей обычной кожаной куртке, но стив заметил, что под ней – та самая рубашка, которую билли надевал, когда хотел выглядеть лучше, чем обычно, и что цепочка лежит поверх ворота, открыто, а не спрятана, как всегда. это было странно, почти нежно, и у стива сжалось сердце. — харрингтон, — голос билли не предвещал ничего хорошего. — твоя машина выглядит вполне исправной. — это была ложь, — ровно сказал стив, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — я понял, что это ложь, когда мы подъехали к твоему дому, а ты не плачешь, как принцесска, — усмехается билли, пожимая плечами и доставая из куртки пачку сигарет, но не закуривая, а только размышляя – стоит ли. — макс соврала, — виновато цедит сквозь зубы стив, подходя к билли поближе. — макс, — билли повернулся к сестре, и в его глазах мелькнула злость, но не та, драчливая, а какая-то другая, усталая, — ты сказала, у стива проблемы. — у стива проблемы, — невинно ответила макс, и её голос был таким ровным, что это была почти правда. — он не знал, как отметить твой день рождения. билли замер. его лицо окаменело, стив видел, как сжалась челюсть, как пальцы сжались в кулаки, как дёрнулась цепочка на шее от резкого движения. — мой день рождения не отмечают, — глухо сказал билли, и в его голосе была такая глубокая пустота, что стиву стало холодно. — сегодня отмечают, — стив шагнул вперёд, его ладонь накрыла кулак билли, сжимая. он чувствовал, как под его пальцами бьётся пульс – слишком быстрый. билли смотрел на него. в его глазах было что-то, что стив видел лишь однажды – когда тот признался: «я не знаю, как это называется», говоря о своих чувствах к харрингтону. страх, смешанный с чем-то хрупким, похожим на надежду, и эта надежда была такой незнакомой, такой пугающей, что харгроув, казалось, хотел отшатнуться. — зачем? — спросил он, и голос его был тихим, почти неслышным на ветру. — потому что ты родился. и это повод. стив потянул его за руку, и билли не сопротивлялся. он шёл, как во сне, с лицом, застывшим между неверием и страхом, что любое резкое движение разрушит этот сон. его ладонь была холодной, но он не убирал её из руки бойфренда. бывший король школы открыл дверь в свои владения. свет гирлянд ударил в глаза – жёлтый, синий, тёплый, совсем не похожий на тот холодный свет, что горел в доме на черрилейн. музыка стала громче – эдди мансон вовремя включил любимую песню билли, и басы заставили стены дрожать. в комнате были робин, вики, эдди, на столе стоял торт с догорающими свечами, на стенах мигали огни, и воздух пах шоколадом и хвоей – бакли принесла ветку ели, чтобы пахло праздником. всё это было для него. билли замер на пороге. он смотрел на комнату, на людей, на торт, на гирлянды, и его лицо было пустым, но стив чувствовал, как дрожат его пальцы в его руке, как вздрагивают ресницы. — вы… — начал билли, и голос сорвался, превратившись в хрип. — с днём рождения, псих, — сказала робин так буднично, будто говорила это каждый день, но в её глазах блестело что-то влажное, и подойдя – ударила блондина по груди. это был их особый дружеский жест. — мы сделали тебе торт, — добавила вики дрожащим голосом, готовая расплакаться в любую секунду. — и музыку, — эдди затянулся косяком, получив неодобрительный взгляд от макс, после чего спрятал тот себе за спину, передавая бакли. билли стоял, и стив чувствовал, как дрожь переходит в мелкую, неуправляемую вибрацию. он смотрел на торт, на почти погасшие свечи, на огоньки, которые отражались в его серьгах, и на его лице было выражение человека, увидевшего что-то, чего никогда не видел раньше. — загадай желание, — тихо сказала макс, и в её голосе впервые не было ничего, кроме нежности. билли посмотрел на неё. потом медленно, осторожно подошёл к столу – каждый шаг был взвешенным, будто он боялся, что торт исчезнет, если подойти слишком быстро. он смотрел на жёлтые язычки пламени, и его лицо в их свете казалось молодым, совсем молодым, почти мальчишеским. стив видел, как свет свечей играет на цепочке, отражается в серьге, как подрагивают ресницы. у него перехватило горло. — я не умею загадывать желания, — глухо сказал харгроув, и в его голосе была такая уязвимость, что стиву захотелось обнять его прямо сейчас, при всех. — загадай, — сказал харрингтон, становясь рядом. — это просто. билли закрыл глаза. ресницы дрожали, губы беззвучно шевелились. комната затаила дыхание. стив не знал, что он шепчет, но видел, как напряжение уходит с его лица, как разглаживаются морщинки между бровями, как становится спокойным, почти безмятежным. он открыл глаза, задул свечи, и на секунду комната погрузилась в темноту, а потом робин включила свет, и все захлопали. — что ты загадал? — спросил мансон с деланной небрежностью, но в его голосе слышалось любопытство. — если скажу, не сбудется, — ответил билли, и уголки его губ дрогнули в том, что можно было назвать улыбкой, если бы он сам этого не отрицал. — ты веришь в приметы? — удивилась вики. — нет, — сказал билли, и его голос стал почти нормальным. — но на всякий случай. робин засмеялась, и все подхватили – облегчённо, радостно, сбрасывая напряжение, которое накопилось за последние минуты. билли не смеялся, но его лицо стало мягче, свет гирлянд отражался в его глазах, и он смотрел на торт, на надпись «с днём рождения, псих», и его пальцы в руке стива перестали дрожать. они сели за стол. эдди открыл пиво, и шипение пены смешалось с тихой музыкой. вики нарезала торт – нож уходил в шоколадный крем мягко, оставляя ровные куски. робин рассказывала, как искала гирлянды в трёх магазинах, потому что в первых двух были только розовые и красные, а стив сказал, что билли убьёт его за розовый. — я не убиваю за розовые гирлянды, — в голосе билли прорезалась привычная усмешка, и это было так знакомо, так облегчающе, что стив почувствовал, как расслабляются его плечи. — а за что убиваешь? — спросил мансон, подливая макс в колу пиво. — за многое. — например? — например, за то, что ты съел половину моего торта, пока я не видел. и за то, что ты делаешь. сейчас. эдди замер, пойманный с поличным – будто бы он вообще скрывался. его щёки пошли красными пятнами. — это был маленький кусочек, — приглушённо сказал он, переводя тему на торт, и билли, закатив глаза, ведётся на это. — большой. — дегустация. — ты не дегустатор. — сегодня я дегустатор, — нагло заявил мансон. билли смотрел на него с каменным лицом, но стив заметил, как дёргаются его губы, как в уголках глаз собираются смешинки. он хотел сказать что-то ещё, но вики поставила перед ним тарелку с тортом, и он замолчал, глядя на шоколадный крем. кусок был больше всех остальных – с розочкой из глазури и щедрой горстью ягод. — это мне? — спросил он с интонацией, которую стив не смог определить – то ли удивление, то ли что-то более глубокое, спрятанное за обычными словами. — да, это имениннику, — сказала вики с видом, будто делала это всю жизнь, хотя её пальцы всё ещё дрожали, когда она ставила тарелку. билли взял вилку. его руки, всегда уверенные на руле или в кулаке, сейчас двигались медленно, почти неуверенно. он отломил кусочек, поднёс ко рту, закрыл глаза на секунду – и его лицо стало таким, будто он пробовал что-то впервые в жизни. может, так и было – торт, который пекли для него, с надписью, которую придумали его друзья, под светом гирлянд, которые выбрали специально под цвет его машины и её фар. — вкусно, — выдохнул он хрипло, и это слово повисло в воздухе, тёплое и тяжёлое. вики выдохнула одновременно с ним, и робин обняла её за плечи, и стив почувствовал, как его сердце, колотившееся весь вечер, наконец забилось ровнее. после торта эдди вытащил свою коробку. оттуда, из вороха газетной бумаги, появились маленькие фигурки, раскрашенные вручную. они стояли на столе, освещённые гирляндами: все они, сидящие сейчас за столом, с их характерными деталями – у робин свитер с надписью, у вики единорог в руках, у эдди гитара, у макс скейтборд, у стива бита. а у билли – его камаро, прищуренные глаза и тонкая цепочка на шее, прорисованная с такой тщательностью, что казалось, она вот-вот блеснёт. и серьга-кольцо в левом ухе – крошечная, но отчётливая. — ты сделал это? — спросил билли, и в его голосе прозвучало искреннее удивление. — раскрасил, — эдди напустил на себя равнодушный вид, но было видно, как он гордится работой. — фигурки купил в магазине для настолок. — это… — билли взял фигурку, изображавшую его самого, повертел в пальцах, разглядывая. — это я? — это ты, когда ты злой, — подтвердил брюнет. — это было проще всего нарисовать. билли смотрел на фигурку, и напряжение медленно уходило с его лица, уступая место чему-то другому – тому, что стив видел только сегодня утром, когда билли спал, не зная, что за ним наблюдают. — спасибо, — выдавил харгроув, и это слово далось ему тяжело, как штанга неподъёмного веса, но он его сказал, и это было важно. на его лице мелькнула искренняя улыбка. эдди кивнул, покраснел до корней волос и начал быстро говорить о музыке, чтобы скрыть смущение. робин засмеялась, вики и макс подхватили, и даже билли не засмеялся, но его рука под столом нашла руку стива и сжала её – крепко, почти до боли. потом были подарки. робин и вики подарили шарф, который связали вдвоём – синий, цвета камаро, мягкий, с длинной бахромой. билли надел его сразу, поверх куртки, и выглядел в нём так, будто носил такие всю жизнь – уютно и правильно. макс подарила фотографию в деревянной рамке, которую сама покрасила в синий. на снимке они были вдвоём – она и билли, на фоне камаро, и на нём билли не злился, а просто стоял, держа руку на голове сводной сестры и чуть улыбаясь, и его лицо было спокойным, почти домашним. макс сказала, что это её любимая фотография, потому что на ней он выглядит как человек, а не как монстр. — я не монстр, — беззлобно заметил билли, рассматривая снимок. — знаю, — макс обняла его, и он не оттолкнул её, а наоборот – прижал к себе на секунду, прежде чем отпустить. это было так непривычно и так правильно, что у стива защипало глаза, и он сделал вид, что поправляет гирлянды. потом настала очередь подарка стива. он встал, ушёл в комнату и вернулся с альбомом. руки дрожали, когда он протягивал его билли. все смотрели, и даже робин, которая знала, что он что-то готовил, смотрела с любопытством, вытянув шею. — это тебе, — сказал стив, и его голос прозвучал хрипло. билли взял альбом, провёл пальцами по кожаной обложке – гладкой, прохладной, почти живой на ощупь. открыл. на первой странице – фотография того утра, когда он спал на кровати стива: волосы разметались по подушке, лицо беззащитное, будто ему никогда не было больно, и стив запечатлел этот момент с какой-то пугающей нежностью. — это я, — тихо сказал билли. — это ты, — ответил стив. билли переворачивал страницы медленно, будто боялся повредить. его пальцы дрожали всё сильнее. он видел себя в машине, на парковке. с робин, когда она заплетала ему косички, в футболке стива, с цепочкой на шее, видимой у ворота. себя, когда он не знал, что на него смотрят, – и поэтому на этих фотографиях он был настоящим. он читал подписи, выведенные знакомым почерком: «ты спишь». «ты злишься». «ты смеёшься, когда думаешь, что никто не видит». «ты красивый, когда не злишься». он перевернул последнюю страницу. там была пустота – белый, нетронутый лист, и только надпись внизу: «двадцать девятое марта. в этот день ты родился. я рад, что ты родился». билли смотрел на эту страницу так, будто не мог её понять. он сидел, сжимая альбом, его плечи дрожали, глаза стали влажными. он пытался не плакать и не мог. слёзы текли по его щекам, и он не вытирал их. — билли, — тихо позвал стив, только для него одного. — я не… — билли замолчал, пальцы впились в альбом, побелели костяшки. — я не плачу. — знаю, — харрингтон сел рядом, положил руку ему на спину, чувствуя, как под ладонью вздрагивают мышцы. — это просто… — голос сорвался. — никто никогда… харгроув не закончил. не мог. он сидел с мокрым лицом, и слёзы капали на кожаную обложку, и он не пытался их остановить. робин встала, взяла вики за руку, и они вышли на кухню. эдди подхватил макс за плечо, и они последовали за ними с тихим шепотком со стороны мансона: «я дам тебе попробовать текилу. ты б знала как с неё несёт стива..», оставляя стива и билли одних в гостиной, под мигающими жёлто-синими огнями. стив обнял билли, притянул к себе, чувствуя, как его трясёт, как он пытается дышать ровно и не может. — я не знал, что это будет так, — глухо сказал светловолосый, уткнувшись лицом в плечо парня. — я думал, это будет просто день. — это просто день, — стив гладил его по спине, чувствуя под рукой позвонки. — но сегодня мы решили, что он будет.. другим. — зачем? — потому что ты заслуживаешь другого дня. билли поднял голову. его лицо было мокрым, красным, незащищённым – таким, каким стив не видел его.. будто бы никогда. не злым, не бронированным, а просто человеком, которому наконец разрешили быть слабым. — я никогда не праздновал, — прошептал билли. — после того как мама ушла, этот день стал просто днём, когда отец… он замолчал, не в силах продолжать. — теперь этот день будет другим, — сказал стив, прижимая его крепче. — каждый год будет другим. — ты не можешь это обещать, — в голосе харгроува прозвучала боль, старая, въевшаяся. — могу, — стив говорил тихо, но твёрдо. — потому что я буду рядом. и робин, и вики, и эдди, и макс. и мы будем делать тебе этот день каждый год, даже если ты будешь говорить, что не хочешь. потому что мы – семья. билли смотрел на него долго, изучая лицо, и боль в его глазах постепенно уступала место чему-то другому. тому, что стив видел только сегодня, когда он задувал свечи. — ты идиот, — хрипло сказал харгроув, но в голосе не было злости. — знаю. — я люблю тебя. слова вылетели тяжело, будто он боялся, что они разобьются, но стив поймал их. — я тоже люблю тебя, — шатен поцеловал билли в лоб, чувствуя солёный вкус слёз на губах, и билли закрыл глаза, его дыхание постепенно выровнялось. они сидели так, пока где-то на кухне звенели тарелки и тихо смеялись. гирлянды мигали жёлтым и синим, торт был почти съеден, подарки лежали грудой на столе. — нам нужно сделать фотографию, — вдруг сказал стив, вспомнив о пустой странице. — что? — билли поднял голову. — на последнюю страницу альбома. билли посмотрел на альбом, раскрытый на пустом листе, потом на стива, потом на дверь, за которой слышались голоса. — все вместе? — спросил он, и в его голосе мелькнуло что-то, похожее на смущение. — все вместе, — подтвердил стив. он встал, помог подняться билли, который всё ещё держал альбом в руках, и крикнул в сторону кухни: — эй! выходите все. нужна фотография. робин появилась первой, с тарелкой в руках, вики за ней, эдди с гитарой, макс – с остатками торта на вилке. — фотография? — переспросила бакли, отставляя тарелку. — для чего? — для альбома, — стив кивнул на пустую страницу. — последняя. все переглянулись, и вдруг задвигались, засуетились. робин схватила вики за руку и потащила к стене, где гирлянды светились особенно ярко. эдди повесил гитару на плечо и встал с краю, приосанившись. макс вытерла губы и встала рядом с билли, положив руку ему на плечо. — кто будет снимать? — спросила вики, оглядываясь. — я, — сказал стив, но билли перехватил его за запястье. — нет. мы все. — он огляделся и кивнул на камеру, которую стив держал в руке. — поставим на таймер. стив поставил камеру на комод, настроил таймер на десять секунд и встал рядом с билли. билли сжимал альбом в одной руке, а другой обнял стива за талию – так, как делал это только когда думал, что никто не видит. робин обняла вики, макс прижалась к билли с другой стороны, эдди вытянул руку с гитарой, изображая рок-звезду. — улыбайтесь, — скомандовал стив, но сам не был уверен, что у него получится. камера щёлкнула, и вспышка осветила комнату, на секунду выхватив из темноты их лица – смеющиеся, счастливые, немного неловкие. билли не улыбался на камеру, но стив знал: он улыбался по-своему, глазами, тем, как расслабились его плечи, как он стоял, прижимаясь к нему. робин подбежала к камере первой, нажала кнопку просмотра. — о, это хорошо, — сказала она, рассматривая снимок. — это очень хорошо. — дайте посмотреть, — вики подошла ближе, и все столпились вокруг маленького экрана. на фотографии они были все: стив, немного растрёпанный, с рукой на плече билли; билли с альбомом, прижатым к груди, и выражением лица, которое можно было назвать почти счастливым; робин, смеющаяся в объектив; вики, прикрывающая глаза от вспышки; эдди с гитарой, выглядевший так, будто только что закончил концерт; макс, зажмурившаяся в последний момент, но всё равно улыбающаяся. гирлянды позади них размылись в жёлто-синее сияние. — распечатаем завтра, — сказал стив, забирая камеру. — и вклеим на последнюю страницу. билли смотрел на экран, на их общее отражение, и его лицо было спокойным, почти умиротворённым. — хорошо, — сказал он, и это слово прозвучало как разрешение. потом они ещё сидели, пили пиво и болтали. эдди включил музыку громче, и робин попыталась научить вики танцевать под диско, но у них ничего не вышло, и они просто смеялись, кружась по комнате. макс села на пол, прислонившись к дивану, и рассказывала какую-то историю про то, как билли в прошлом году чуть не разбил машину, пытаясь объехать енота, а билли сидел рядом и слушал, иногда вставляя сухие комментарии. стив не участвовал в разговоре. он просто смотрел на билли – на то, как он сидит, расслабившись, как его пальцы теребят край альбома, как свет гирлянд отражается в серьге, как цепочка поблёскивает при каждом движении. билли поймал его взгляд и поднял бровь. — что? — спросил он. — ничего, — сказал стив. — просто смотрю. — на что? — на то, как ты выглядишь, когда не злишься. билли хотел сказать что-то язвительное, но передумал. вместо этого он чуть подвинулся ближе, так что их плечи соприкоснулись. около одиннадцати гости начали расходиться. робин обняла билли на прощание, и он не отстранился. вики поцеловала его в щёку, и он только поморщился для виду. эдди пожал ему руку и сказал: «с днём рождения, старик». макс задержалась у двери дольше всех. — ты в порядке? — спросила она, глядя на брата. — да, — ответил билли, и это было не то «да», которое он говорил, когда хотел, чтобы его оставили в покое. это было искренне. макс кивнула, улыбнулась стиву и вышла, закрыв за собой дверь. они остались вдвоём. в гостиной было тихо, если не считать тихого треска гирлянд. торт стоял на столе – от него остался только маленький кусочек, завернутый в фольгу. альбом лежал рядом с тарелками, открытый на пустой странице. билли смотрел на надпись внизу, и его пальцы гладили край листа. — стив, — сказал он, не поднимая глаз. — м-м..? — тихо промычал стив, перебирая светлые локоны. — и ты правда думаешь, что я красивый, когда не злюсь? — я думаю, что ты красивый всегда, — сказал стив, чувствуя, как теплеют щёки. — даже когда злишься. но когда счастлив – красивее. харгроув поднял голову и посмотрел на него. в его глазах не было усмешки, не было защиты. было что-то другое – тёплое, открытое, то, что он позволял видеть только харрингтону и только в такие моменты. юноша закрыл альбом, положил его на журнальный столик. — ты загадал желание, — сказал стив. — да. — что ты загадал? — если скажу, не сбудется. — а если я скажу, что оно сбудется? билли смотрел на него долго, серьёзно, и наконец сказал: — я загадал, чтобы этот день никогда не заканчивался. стив молчал. он чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как воздух стал густым и тёплым. — он не закончится, — сказал харрингтон наконец. — мы будем помнить его всегда. — это не то же самое. — знаю. но это лучше, чем ничего. билли кивнул. он знал это лучше других – что иногда «лучше, чем ничего» – это уже всё. — может быть, — сказал он. — может быть. билли закрыл глаза, и его голова опустилась на плечо стива. дыхание стало ровным, глубоким. шатен сидел, обнимая его, и смотрел на мигающие жёлтые и синие огни гирлянд, на торт, на альбом, ожидающий завтрашней фотографии. он думал о том, что это, наверное, самый важный день в его жизни. потому что сегодня он понял: можно сделать человека счастливым, даже если этот человек никогда не знал, что такое счастье. — спокойной ночи, билли, — прошептал стив. — спокойной ночи, — сонно ответил билли и улыбнулся — той улыбкой, которую стив видел только раз, когда билли спал и не знал, что за ним наблюдают. стив смотрел на него и знал: этот день они запомнят навсегда. завтра наступит новый день, и в этом новом дне билли будет просыпаться с тем же лицом, с которым уснул сегодня – без защиты, без брони, просто человек, который наконец понял, что он не один. а на последней странице альбома будет фотография – они все, вместе, под жёлто-синими огнями, в комнате, где пахло шоколадом и хвоей, и это было лучше любого подарка.