Мракобесие в голове

Все началось задолго до того, как декабрьские снегопады замели университетские аллеи, а в коридорах запахло мандаринами и предсессионной паникой. Где-то в сентябре, когда листья только начинали желтеть, а воздух еще хранил летнюю лень. Илья тогда зашел в аудиторию с Алисой, привычно занял место у окна, выдохнул и приготовился слушать. Название новой дисциплины он даже не удосужился запомнить. Слухи о профессоре ходили противоречивые: одни говорили, что он строгий, но справедливый, другие — что он вообще редко появляется на парах, заменяя себя аспирантами. Илья надеялся на второй вариант. Надежды не оправдались. Преподаватель вошел в аудиторию с такой стремительностью, что первые ряды инстинктивно отодвинулись вместе со стульями. Это был сухой, подтянутый альфа лет шестидесяти, с сединой на висках и цепким взглядом из-под очков. Он остановился у кафедры, не спеша снимать пальто, и окинул зал быстрым, сканирующим взглядом. Казалось, он фиксировал все: кто сидит, где, кто открыл ноутбук, кто прячет телефон под тетрадкой. Илья в тот момент как раз чиркал на полях конспекта забавную мордочку — наследие скучной лекции по статистике, которая была перед этим. Ручка скользила по бумаге, выводя очередного чертика с рожками и козлиной бородкой, когда над ним нависла тень. — Вы, молодой человек, — голос профессора прозвучал над самым ухом, и Илья вздрогнул, потому что не услышал шагов, — видимо, настолько хорошо знаете предмет, что можете позволить себе художества? Илья поднял голову. Преподаватель смотрел на него с таким выражением, будто перед ним был не студент третьего курса, а личное оскорбление. Алиса, сидевшая рядом, замерла с каменным лицом, делая вид, что ее тут нет. — Простите, — Илья прикрыл рисунок ладонью, чувствуя, как к лицу приливает кровь, — я больше не буду. — Вот и славно, — профессор кивнул, развернулся и пошел к кафедре. — Потому что на первом же семинаре я проверю, как вы усвоили материал. Илья выдохнул, когда тот отошел. Алиса, не поворачивая головы, прошептала одними губами: — Не повезло тебе, сразу запомнил твое лицо. Илья огрызнулся, но внутри поселилась тревожная уверенность: этот старый хрыч его запомнил. На первой же лекции он узнал имя: Мракобесов Вениамин Владимирович, профессор, доктор экономических наук. Илья мысленно окрестил его «Мракобесом» и был уверен, что не один такой. Семинар подтвердил худшие опасения. Мракобес вызвал его первым. Не по списку, не по желанию, а именно ткнув пальцем в сторону его парты, будто только его и ждал. — Малинин, к доске. Илья встал, чувствуя на себе взгляды одногруппников. Вопрос был простым, он даже готовился, после того случая на лекции омега выучил первую тему так, как не учил ничего в жизни. Ответил хорошо, с цифрами и примерами, даже позволил себе небольшую импровизацию, чтобы показать, что он не просто зазубрил, а понимает материал. Преподаватель слушал, поджав губы, и в его лице не было ни одобрения, ни недовольства — только холодное, изучающее внимание. Когда Илья закончил, профессор снял очки, положил их на стол и задал дополнительный вопрос. Это была не просто проверка знаний, а ловушка. Вопрос выходил за рамки семинара, за рамки дисциплины, за рамки того, что они вообще успели обсудить на первой лекции. Он чувствовал, как под взглядом преподавателя его уверенность тает, как слова путаются, а аргументы рассыпаются, не успев сложиться. — Я… — начал он. — Садитесь, — перебил Мракобесов, даже не скрывая разочарования. — Два. Придете на консультацию. Двойка за первый семинар. Илья сел на место, сжимая ручку так, что пластик жалобно хрустнул. Алиса, которая до этого делала вид, что увлечена конспектом, повернулась к нему. — Это он специально, — прошептала она, не скрывая возмущения, — вопрос вообще не из темы. — Я знаю, — Илья смотрел прямо перед собой, чувствуя, как внутри закипает злость. Она смешивалась со стыдом, и это была гремучая смесь, от которой хотелось или провалиться сквозь землю, или встать и высказать все этому старому… — Может, он на тебя запал, — Алиса толкнула его локтем, пытаясь разрядить обстановку. — Старые альфы любят помучить молодых омег, которые на них не смотрят. — Ты серьезно? — Илья закатил глаза, но внутри кольнуло. Дальше только хуже. На лекциях, стоило Илье достать телефон, чтобы ответить на сообщение Пети, голос профессора гремел с кафедры: «Малинин, вам, видимо, лекция неинтересна? Можете выйти». Если рядом Алиса листала инстаграм, Мракобес делал вид, что не замечает. Если Илья рисовал на полях конспекта, а он рисовал всегда, это помогало сосредоточиться, его просили встать и повторить последнюю мысль. Если он не рисовал, а просто смотрел в окно, его тоже спрашивали. К середине семестра Илья ходил на пары по этой дисциплине с чувством, будто идет на расстрел. Он готовился к каждому семинару, учил материал, пересказывал его Петру, который терпеливо слушал, иногда поправлял, иногда просто гладил по голове, когда Илья начинал злиться. Но преподаватель неизменно находил, к чему придраться. То недостаточно глубокий анализ, то неправильно оформленные графики, то слишком быстрая речь. «Вы, Малинин, торопитесь. Знания, которые вы выдаете, похожи на галоп. Ни глубины, ни структуры». — Может, все-таки подкатить к нему? — спросила Алиса после очередной разносной лекции, когда они вышли в коридор, и Илья прислонился спиной к стене, чувствуя, как внутри все кипит. — Пожилые альфы любят дерзких. Придешь на консультацию, посмотришь на него томно… — Ему лет сто, давно уже не стоит, — огрызнулся Илья, но в голосе не было привычной дерзости. — Ну, если ты так уверен в его импотенции, — Алиса притворно вздохнула, — тогда просто терпи или пусть Петя с ним поговорит. — Чтобы он потом с утроенной силой меня прессовал? Спасибо, не надо. Алиса пожала плечами, и они пошли к выходу, но осадок остался. Дома, в своей комнате, Илья сидел на кровати, обхватив колени руками, и смотрел в стену. Петр пришел после тренировки, бросил сумку в углу и сразу заметил, что что-то не так. — Что случилось? — он сел рядом, положил руку на плечо. Илья молчал несколько секунд, потом выдохнул и рассказал. О том, как его вызывают каждый раз, как придираются к мелочам, как игнорируют Алису, которая бездельничает так же, как он. — Хочешь, я с ним поговорю? — Ты с ума сошел? — Илья даже отодвинулся, чтобы посмотреть на него. — Ты представляешь, что будет? — Представляю, — Петр пожал плечами. — Либо он перестанет, либо мы пойдем к завкафедрой. У нас есть доказательства. — Какие доказательства? Мои рисунки с лекций? — Илья закатил глаза. Петр не настаивал. Он просто притянул Илью к себе, усадил на колени, обнял и уткнулся носом в его волосы. Илья чувствовал, как напряжение постепенно отпускает, как запах бергамота, исходящий от Петра, пропитывает его, успокаивает. — Тогда давай просто потерпи до экзамена, — сказал альфа, целуя его в макушку, — я помогу, все выучим и плюнем ему в лицо. — Хорошо, — Илья обнял его за шею, чувствуя, как злость тает, превращаясь в усталость. — Я не позволю ему меня завалить. Он тогда еще не знал, что это не от него зависит.

***

Декабрь навалился снегопадами и сессией. Илья сдал три предмета на четыре и пять, и уверенность, что с последним, самым ненавистным, он справится, росла с каждым выученным билетом. Петр помогал: диктовал вопросы, задавал уточняющие, заставлял пересказывать сложные темы вслух, пока они ехали в машине или лежали в постели. Илья даже начал верить, что все будет хорошо. В день экзамена он приехал в университет за час до начала. В коридоре перед аудиторией толпились такие же бледные, перепуганные студенты, шелестели конспектами, пили кофе и кутались в шарфы. Илья занял место у окна, повторяя про себя последние билеты, и чувствовал, как холод от стекла проникает сквозь толстовку. Алиса сидела рядом, подбадривала, но в ее глазах тоже читалось напряжение. — Если он тебя завалит, я напишу жалобу, — повторила она в сотый раз, — пусть только попробует. Петр появился через полчаса, с двумя стаканчиками кофе в руках. Он был в своей черной толстовке, с капюшоном, накинутым на голову. Протянул один стаканчик Илье. — Выпей, у тебя руки ледяные. Илья взял, отогревая ладони. Пальцы и правда замерзли, хотя в коридоре было душно. Когда открылась дверь аудитории, омега шагнул внутрь одним из первых. Мракобес сидел за столом, разложив перед собой билеты, ведомость, очки в тонкой оправе. Одет он был в строгий костюм, как и всегда. Илья сел на свободное место у окна, стараясь не смотреть в его сторону, разложил перед собой чистые листы, ручки, запасную ручку. Экзамен шел своим чередом. Преподаватель вызывал по списку, студенты подходили, тянули билеты, садились готовиться. Илья ждал своей очереди, перебирая в голове билеты, которые учил лучше всего, и чувствовал, как пальцы холодеют, хотя в аудитории было тепло. — Малинин. Он встал, подошел к столу, вытянул билет. Сердце ухнуло куда-то вниз, когда он прочитал номер. Вопросы он знал. Первый идеально, учил вчера и до сих пор хорошо помнил. Второй — плавал. Вроде бы что-то помнил, общую структуру, основные тезисы, но детали выскальзывали, путались, не желали складываться в стройную последовательность. — Присаживайтесь, — голос профессора был ровным, ничего не обещающим. Илья сел за парту, развернул лист. Рука дрожала, когда он начал записывать ответ на первый вопрос. Получилось быстро, он выложил все, что знал, выплеснул на бумагу, надеясь, что этого хватит, чтобы компенсировать второй. Второй он писал медленно, мучительно, перечеркивал, начинал заново. В голове была каша. Какие-то определения, обрывки формул, ничего цельного. Когда его вызвали отвечать, он подошел к столу, чувствуя, как подкашиваются ноги. Первый вопрос отбарабанил на одном дыхании, даже добавил то, чего не было в билете, чтобы показать, что он знает больше. Преподаватель слушал, не перебивая, но и не кивая. Его лицо было непроницаемо. Илья замолк, переводя дух. — Второй вопрос, отвечать будете? Омега начал, слова выходили неуверенно, он запинался, путался в определениях, чувствовал, как взгляд профессора становится тяжелее. Преподаватель задал уточняющий вопрос, потом еще один. Илья чувствовал, как проваливается все глубже, как каждый следующий ответ только подтверждает, что он не знает материала, что он не готов, что он… — Достаточно, — перебил его профессор. Снял очки, положил на стол. — Что ж, Малинин, вы меня разочаровали. Я ожидал, от вас лучшего, но, видимо, мои ожидания были завышены. — Я готовился, — выдавил Илья, чувствуя, как горит лицо, как кровь приливает к щекам и к ушам, — просто… — Просто вы не знаете предмет, — закончил за него преподаватель. — Неудовлетворительно. Жду вас на пересдачу. Он подвинул зачетку к краю стола. Илья взял, не глядя, развернулся и пошел к выходу. В ушах шумело, перед глазами плыло, каждый шаг давался с трудом. Первая пересдача за три курса. Он вышел в коридор, прислонился спиной к стене и выдохнул, чувствуя, как внутри все сжимается от стыда и злости. В горле стоял ком, который никак не хотел проглатываться. Алиса подскочила сразу, как только дверь за ним закрылась. — Ну что? — она заглянула в лицо, и по ее глазам было видно, что она уже все поняла. — Два, — Илья показал зачетку, даже не пытаясь скрыть. — Он специально, — Алиса стиснула зубы, ее глаза сузились. — Я же говорила. Ты знал билет? — Плавал, но тройку бы потянул, если бы он не начал эти свои… — Илья не договорил, махнул рукой. Что толку сейчас оправдываться? — Илюш, ну не переживай так, пересдашь, — она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Это позор, — голос предательски дрогнул, и Илья почувствовал, как ком в горле становится больше. — С кем не бывает. Этот старый козел специально тебя завалил, — Алиса обняла его за плечи, прижимая к себе. Она была ниже него, но в этот момент ее присутствие казалось таким надежным. Илья не ответил. Он чувствовал, как внутри все кипит, как злость и обида смешиваются в какую-то вязкую субстанцию, которая вот-вот выплеснется наружу, и он не знал, сможет ли ее сдержать. Петр пришел через десять минут. Алиса тактично отошла к окну, оставив их вдвоем. — Илюш, — Петр подошел ближе, взял его за плечи и заглянул в глаза, — рассказывай. Илья сначала пытался держаться. Говорил отрывисто, зло, пересказывал, как отвечал, но чем дальше, тем голос становился тише, тем труднее было сдерживать слезы. Петр молча обнял его, прижимая к себе, и Илья уткнулся лицом ему в плечо, чувствуя знакомый запах и напряжение последних часов, последних дней, последних месяцев наконец прорвало. — Я никогда не был на пересдаче, — прошептал он, и слезы, которые он сдерживал все это время, потекли по щекам, оставляя мокрые дорожки. — Тише, — Петр гладил его по спине и по волосам, не давая отстраниться. Его рука двигалась медленно, успокаивающе, и Илья чувствовал, как тело постепенно расслабляется. — Все будет, мы что-нибудь придумаем. — Что придумаем? — Илья поднял голову, мокрые глаза блестели. — Я не успею выучить все, да и он может задать любой дополнительный вопрос. — Я помогу, есть один вариант, — альфа вытер большим пальцем слезы с его щеки. Илья посмотрел на него с надеждой и подозрением одновременно. — Какой? — Микронаушник. — Ты предлагаешь мне списать? — в голосе слышалось напряжение. — Я предлагаю тебе не дать старому козлу испортить тебе сессию, — Петр говорил спокойно. — Илюш, это не проверка знаний, это личная неприязнь. Внутри все протестовало. Он никогда не списывал, принципиально. — Я не могу, это… неправильно. — А то, что он делает, правильно? — Петр взял его за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Я подумаю. Петр кивнул, поцеловал его в лоб.

***

Два дня Илья метался между учебниками и мыслью о наушнике. Он садился за стол, открывал конспекты, пытался учить, но слова рассыпались, не желая складываться в осмысленные предложения. Страх перед пересдачей и стыд от мысли о списывании боролись в нем с равной силой, выматывая, не давая сосредоточиться ни на чем. Петр приходил каждый вечер. Сидел рядом, диктовал вопросы, заставлял пересказывать, но они оба видели, что это не работает. Илья слишком сильно нервничал, слишком сильно давил на себя, чтобы нормально усваивать материал. Он запинался на том, что знал вчера, забывал определения. На второй вечер Илья отодвинул конспект, уронил голову на стол и закрыл глаза. — Я больше не могу, — сказал он глухо, чувствуя, как голова раскалывается от напряжения. Петр помолчал, потом сел рядом, обнял за плечи. — Илюш, — начал он, — так что насчет моего предложения? Илья поднял голову, посмотрел на него. В глазах Петра не было насмешки, только спокойная уверенность и что-то еще, что Илья называл про себя «режимом заботы», когда альфа переставал шутить и просто делал то, что нужно. Он был таким всегда, когда Илье было по-настоящему плохо: не задавал лишних вопросов, не давил, просто был рядом и решал проблемы. — Ты уверен, что это сработает? — Уверен. Я уже дважды так сдавал и ребятам помогал. Никто не спалился. — А если заметят? — Не заметят. Наушник маленький, провод под одежду. Главное не паниковать. Илья молчал, чувствуя, как сопротивление тает, как страх перед пересдачей перевешивает стыд. Он смотрел на конспекты, которые не лезли в голову, на зачетку и понимал, что у него нет выбора. — Ладно, давай. Петр кивнул, достал из рюкзака маленькую коробочку. Внутри лежал тонкий провод с микрофоном и крошечный наушник, похожий на маленькую черную горошину. Илья взял его, повертел в пальцах — почти невесомый, но в голове весил тонну. — Это крепится за ухо, — альфа показал как, — провод под толстовку, я тебе свою дам. Она скроет все лишнее. — А ты где будешь? — В библиотеке, в читалке на первом этаже. Там тихо, никто не ходит.

***

Утро началось с того, что Илья не мог найти ни одну футболку, которая бы его устроила. В конце концов натянул простую белую, а поверх — толстовку альфы. Черная, объемная, она пахла бергамотом, и этот запах, въевшийся в ткань, немного успокаивал. Он посмотрел на себя в зеркало. Обычный студент, ничего подозрительного, только внутри все дрожало. Петр ждал внизу, у подъезда. Машина была заведена, в салоне играло радио, какая-то спокойная инструментальная музыка, но альфа тут же его выключил, когда Илья сел на пассажирское сиденье. — Готов? — спросил он, трогаясь. — Нет, — честно сказал Илья, глядя в окно. Снег падал крупными хлопьями, залепляя стекла, и мир за ними казался размытым, нереальным. В университете они зашли в библиотеку. Читальный зал на первом этаже был почти пуст, только пара студентов у окна, склонившихся над книгами. Петр выбрал дальний диван в углу, за стеллажами, где их почти не было видно. — Садись, — он потянул Илью за руку, усаживая рядом, — сейчас тебя подготовим. Пальцы у Петра были теплые, уверенные, и Илья чувствовал, как дрожь, которая била его с самого утра, постепенно уходит. Альфа аккуратно вынул наушник, поправил провод и закинул его в ухо. Кончик провода ушел под ворот толстовки. — Не дергайся, — Петр усмехнулся, проводя пальцами по его шее, — сейчас проверю. Он отошел на несколько шагов, остановился у стеллажа, что-то прошептал. Голос в наушнике прозвучал так близко, будто Петр стоял рядом и говорил прямо в ухо, касаясь губами барабанной перепонки. Илья снова вздрогнул. — Слышишь? — Да, — кивнул он, чувствуя, как мурашки бегут по спине. — Хорошо. Теперь запоминай: два стука — начинаю диктовать, кашель — повторить. Я буду слышать все, что происходит вокруг, не молчи, если что-то не так. Илья кивнул. Петр подошел, поправил капюшон толстовки, натянул его так, чтобы скрыть провод, выглядывающий из-за уха. Потом задержал ладонь на щеке Ильи, провел большим пальцем по скуле. — Иди с богом, я рядом. Илья вышел в коридор, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, отдаваясь в висках, в пальцах, в кончиках ушей. В наушнике слышалось ровное дыхание Петра, он уже вернулся на диван, устроился поудобнее. Это дыхание было единственным, что удерживало его от паники. Аудитория для пересдач находилась на втором этаже, в конце коридора, где обычно проходили лекции у заочников. У дверей уже стояло несколько человек — такие же, как он, неудачники, которые не сдали с первого раза. Илья встал в конец очереди, сунул руки в карманы толстовки и попытался дышать ровно, в такт Петру. — Илюш, — голос Петра в наушнике прозвучал неожиданно громко, и Илья опять вздрогнул, — ты тут? Он не ответил. — Хорошо, молчи. Я просто проверял. Илья выдохнул, чувствуя, как напряжение немного отпускает. Дверь открылась, и их начали запускать. Илья вошел в кабинет одним из последних, огляделся. Аудитория была такой же, как и в прошлый раз: высокие окна, через которые лился мутный декабрьский свет, деревянные парты, покрытые царапинами, доска, на которой мелом было выведено расписание пересдач. Мракобес сидел на том же месте, за кафедрой, разложив перед собой ведомости и билеты. Илья сел на свободное место у окна, подальше от стола, поближе к батарее, которая грела слабо, но все же грела. Сложил руки на парте, сцепил пальцы, чтобы не дрожали. — Жди, — шепнул Петр, — все будет хорошо. Он сидел, глядя в окно на падающий снег, и чувствовал, как дрожь постепенно уходит, как тело привыкает к тишине, к дыханию Петра в ухе, к запаху бергамота от толстовки. Преподаватель вызывал по списку. Илья, когда услышал свою фамилию, встал и подошел к столу. Ноги были ватными, но он старался идти ровно. — Тяните, Малинин, надеюсь в этот раз вы серьезнее отнеслись к подготовке, — Мракобес подвинул билеты, даже не поднимая головы. Илья взял первый попавшийся, развернул. Номер билета проговорил вслух, чтобы Петр услышал: — Номер двадцать четыре. Преподаватель кивнул, записывая в ведомость. — Слышу, двадцать четвертый, — голос Петра был спокойным, по смешному деловым. — Готов? Илья постучал ручкой по парте. Два коротких удара. Голос Петра в наушнике был ровным, четким, без привычной ленцы. Он диктовал не спеша, с паузами, чтобы Илья успевал записывать. Постепенно паника отступала. Все было под контролем. Он даже начал успокаиваться настолько, что заметил, как ровно и красиво Петр строит фразы, как логично выстраивает структуру ответа. Второй вопрос прошел так же гладко. Петр диктовал уверенно, без запинок, и Илья даже успевал проверять написанное, пока альфа делал паузы. — Все, — выдохнул Петр, когда диктовка закончилась, — проверь, ничего не пропустил? Илья пробежал глазами по листам. Он поднес запястье к лицу, будто проверяя время, и прошептал в рукав: — Спасибо. Илья откинулся на спинку стула, выдохнул. Руки еще дрожали, но уже не так сильно. Он взял чистый лист черновика и начал машинально рисовать — успокаивающая привычка, которая помогала собраться с мыслями. Сначала это были просто линии, потом круги, потом какая-то абстракция. Илья не задумывался, что именно рисует, просто водил ручкой, успокаиваясь. — Ты там рисуешь? — голос Петра в наушнике был тихим. Илья не ответил, только тихо вздохнул. — Мило, — протянул Петр, — Ты у меня прямо художник. Илюш, а ты помнишь, как в прошлый раз рисовал на моей спине ногтями? Ручка замерла. Илья почувствовал, как краска приливает к лицу, разливаясь по щекам. — Петь, не надо, — прошептал он одними губами, надеясь, что микрофон уловит. — Что не надо? — голос Петра стал ниже. — Я просто вспоминаю, какой ты у меня пластичный, как можешь выгибаться, когда тебе хорошо. Илья сжал ручку так, что она хрустнула. Внизу живота разлилось знакомое тепло, и он замер, понимая, что это только начало. — Ты сидишь сейчас такой серьезный, в моей толстовке, а под толстовкой у тебя что? —Петр явно издевался, но в его голосе было что-то еще — нежность, которая делала его слова еще более опасными. Илья чувствовал, как краснеет не только лицо, но и шея, и даже, кажется, руки. — Ты не подумай. Я помню, как ты в прошлый раз был у меня дома в одной моей толстовке и больше ничего. Сидел на кухне, пил чай, а я смотрел на тебя и не мог оторваться. Ты тогда не заметил, а я просто стоял в дверях и смотрел, как ты поднимаешь кружку, как толстовка задирается, и видно твои бедра… Илья чуть не сказал это вслух все, что думал об этом наглом альфе. Он прикусил губу, оглядываясь по сторонам. Студенты в аудитории были заняты своими билетами, преподаватель что-то писал, не поднимая головы. Никто не смотрел в его сторону. — Что? — в голосе Петра слышалась улыбка, и Илья почти видел его довольное лицо, с прищуром. — Ты краснеешь? Я почти вижу, ты такой красивый. — Я тебя убью, — прошептал Илья, чувствуя, как жар растекается по телу, опускается ниже, концентрируется в паху. Член начал набухать, и он попытался незаметно поправить джинсы, но это только усилило ощущение. — Убьешь потом, а сейчас представь, что я сижу рядом. Наклоняюсь к твоему уху и кусаю мочку. Илья зажмурился. Пальцы ног поджались в кроссовках. Он чувствовал, как тело предательски откликается на голос, на эти слова, на воспоминания, которые Петр так умело вытаскивал на поверхность. Запах жимолости, его собственный запах, начал усиливаться, становясь сладким и тягучим. — Я сейчас… — начал он, но не договорил. — Что? Кончишь? — Петр хмыкнул, и в этом звуке было что-то дьявольское. — Не здесь же, Илюш. Ты же приличный омега. Сидишь в аудитории, ждешь своей очереди, а думаешь о том, как я… — Заткнись, — прошипел Илья, но голос сорвался на стон, который он едва подавил. Он чувствовал, как начинает выделяться смазка. Он сидел в аудитории, на пересдаче, в окружении студентов и преподавателя, а его тело предавало его так же, как предавал голос Петра в наушнике. Трусы становились влажными, и каждое движение, даже самое маленькое, напоминало об этом. — Мне жарко, — сказал он вслух, поднимая руку, — можно открыть окно? Мракобес поднял голову, посмотрел на него поверх очков. Взгляд скользнул по лицу Ильи — раскрасневшемуся, с расширенными зрачками — и задержался на секунду дольше, чем нужно. — Откройте, — кивнул он. Илья подошел к окну, распахнул створку. Холодный декабрьский воздух ворвался в аудиторию, и на секунду стало легче. Он вдохнул полной грудью, чувствуя, как легкие наполняются морозной свежестью. Но голос в наушнике не умолкал. — Так лучше? Илья вернулся на место, сел, сжав кулаки под партой. Он смотрел в окно, на серое небо, на мокрый снег, который таял, не долетая до земли, и пытался дышать. Но дыхание сбивалось, потому что Петр продолжал: — Интересно, если бы я сейчас был там, что бы ты делал? Сидел бы с таким же серьезным лицом, пока я… Дальше следовало описание, от которого Илья закрыл глаза. Голос Петра, низкий, хриплый, шептал ему прямо в голову такие вещи, что он чувствовал, как смазки становится больше. Это было невыносимо. — Петь, пожалуйста, — прошептал он, чувствуя, что еще немного, и он действительно кончит прямо здесь и сейчас. — Не надо, я не выдержу. — Выдержишь, — голос Петра стал серьезнее, но в нем все еще звучала усмешка. —Просто представь, что я рядом и что после этого мы поедем домой. Илья сглотнул. Это слово звучало как обещание чего-то большего. — Хочешь знать, что я сделаю с тобой дома? — продолжал Петр. — Сниму с тебя все, и тебе некуда будет сбежать от моих рук и губ. Я не оставлю без внимания ни сантиметра твоего тела… — Первый на ответ! — голос преподавателя прозвучал, как гром среди ясного неба. Илья вздрогнул, открыл глаза. Студент с первой парты поднялся, пошел к столу. У Ильи было еще время, он третий. Но Петр, услышав голос преподавателя, замолчал. Наступила тишина, только дыхание в наушнике. Илья выдохнул, чувствуя, как напряжение спадает, но не полностью. Тело все еще было на взводе, и он ненавидел альфу за это. Он снова взял ручку, чтобы отвлечься, и начал рисовать — уже осмысленно, пытаясь выплеснуть на бумагу то, что творилось внутри. Он не заметил, как нарисовал профиль. Четкую линию челюсти, прямую линию носа, волосы, падающие на лоб. Петра. Узнаваемо, даже без деталей. Рука двигалась сама, выводя знакомые черты, и Илья смотрел на рисунок, чувствуя, как внутри разливается странное тепло. Когда его вызвали, он подошел к столу, положил перед преподавателем листы с ответами. Мракобес взял их и начал читать. Илья ждал, чувствуя, как запах жимолости, усилившийся от возбуждения, заполняет пространство вокруг. Он знал, что преподаватель альфа, не может этого не чувствовать. — Садитесь, — сказал профессор, не поднимая головы. Илья сел на стул рядом со столом, сложил руки на коленях. Преподаватель читал медленно, водил пальцем по строкам, иногда останавливался, перечитывал. Илья смотрел на его руки и ждал. Потом Мракобес поднял голову. Взгляд скользнул по лицу Ильи, остановился на раскрасневшихся щеках, на расширенных зрачках, на том, как он сидит — напряженный, сжатый, с покусанными от волнения губами. Преподаватель задержал взгляд на секунду дольше. Потом профессор опустил глаза на листы, которые держал в руках. Илья понял, что смотрит не на ответы, а на черновик, который он случайно сдал вместе с ответом. На тот самый лист, где он рисовал профиль Петра. — Малинин, — голос преподавателя был ровным, но в нем не было обычной резкости, — это что? Он поднял черновик, показывая рисунок. — Да, — любое оправдание звучало бы глупо, — я просто… ждал очереди. Мракобес смотрел на рисунок, потом на Илью, потом снова в листок. — Вы хорошо написали, — сказал наконец Вениамин Владимирович, откладывая черновик в сторону, — оба вопроса структурированно и грамотно. Видно, что готовились. Илья сглотнул, не зная, что ответить. — Но, — профессор снял очки, положил их на стол, — я вижу, что вам нездоровится, идите с богом. Он взял зачетку, поставил оценку. Илья не видел какую, потому что смотрел на его руки. — Но учтите, — профессор поднял голову, и в его глазах мелькнула усмешка, — если бы не ваше состояние, за это, — он кивнул на черновик, — вы бы выше тройки не получили. Он протянул зачетку. Илья взял, мельком глянул: четыре. — Спасибо, — выдавил он, вставая. Илья пулей вылетел из аудитории. В коридоре он натянул капюшон толстовки как можно ниже, пряча лицо, и почти побежал к лестнице, перескакивая через ступеньки. — Четыре, — прошептал Илья, сбегая по ступенькам. В наушнике раздался выдох облегчения и радости. — Я жду тебя. Илья влетел в читальный зал, оглядываясь по сторонам. Петр сидел на диване, и рядом с ним, совершенно неожиданно, был Влад. Они о чем-то смеялись. При виде Ильи оба резко замолчали. Влад первым заметил, что что-то не так. Илья стоял в дверях, раскрасневшийся, с бешеными глазами и тяжело дышал. — Э… все нормально? — Влад поднял брови, глядя на него, и непроизвольно отодвинулся. — Петь, — в Илье чувствовалось такое напряжение, что Влад, кажется, перестал дышать, — пошли. Петр встал, не задавая вопросов. Влад проводил их взглядом, только кивнул на прощание. В коридоре Илья схватил альфу за руку и потащил к выходу. Тот не сопротивлялся, только улыбался, и эта улыбка бесила еще больше. — А ты чего такой недовольный? — Молчи, — прошипел Илья, толкая дверь на улицу. На парковке он открыл дверцу машины, залез внутрь и сел, отвернувшись к окну, скрестив руки на груди. Петр сел за руль, но машину не завел. — Илюш… — Я тебя задушу, — сказал Илья, не глядя. Петр улыбнулся и положил руку на бедро Ильи, поглаживая через джинсы. Омега дернулся и скинул. — Не трогай. Петр не убрал руку, снова положил, чуть выше, ближе к паху. — Ты… — Илья повернулся, чтобы высказать все, что думает, но не успел. Петр наклонился, прикусил мочку его уха, прошептал: — Могу повторить сейчас все, о чем говорил на экзамене. Илья со злостью пихнул его в живот. Петр ойкнул, но улыбка не сходила с его лица. Он был слишком сильно доволен своей шалостью. Брови Ильи все еще были нахмурены, но уже не так сильно. Запах ярости, такой густой в коридоре, начал выветриваться, сменяясь другим тем, который Петр, судя по его довольному лицу, чувствовал отлично. — Давай домой, — сказал Илья коротко.

***

В квартире Петра было тепло. Они скинули куртки в прихожей, разулись, и Илья прошел в комнату, сел на диван, откинулся на спинку, закрыл глаза. Накопившееся за день напряжение выходило вместе с выдохом, оставляя после себя пустоту и странную легкость. Петр сел рядом и молчал. Потом взял его за руку, переплел их пальцы. — Злишься? — спросил он тихо. — Бешусь, — ответил Илья, не открывая глаз. — За то, что я тебя отвлек? Или за то, что получилось? Илья открыл глаза, посмотрел на него. Петр сидел близко, его лицо было серьезным, но в глазах все еще плясали чертики. — За то, что ты это сделал в такой момент, — сказал Илья. — Я чуть не… там, в аудитории. — Чуть не что? — Петр наклонил голову. — Ты знаешь что. — Знаю. Илья хотел возразить, но Петр потянул его к себе. Сил к сопротивлению не было, поэтому он, воспользовавшись опорой в виде руки альфы, приподнялся и перекинул ногу через его бедра. Илья оказался лицом к лицу с ним, они оказались так близко, что запах бергамота заполнил все пространство, вытесняя остатки злости. — Я все еще злюсь, — напомнил Илья, но голос уже не был твердым. — Я вижу, — Петр провел руками по его спине, опустился ниже, сжимая ягодицы. — Очень злой. — Не смей улыбаться. — А я не улыбаюсь, — Петр смотрел на него серьезно, но в глазах уже было что-то горячее. Илья молчал, чувствуя, как злость тает под этими руками, под этим взглядом. Он уткнулся лбом в плечо Петра, выдохнул. — Я тебя ненавижу, — сказал он в ткань футболки. — А я тебя люблю. Они сидели так несколько минут, пока Илья не расслабился окончательно, пока его тело перестало быть пружиной, готовой распрямиться и стрельнуть альфе в глаз. Потом Петр отстранил его и заглянул в глаза. — Можно я кое-что сделаю? — Что? Вместо ответа Петр наклонился и поцеловал его. Медленно, глубоко, смакуя. Его губы были мягкими, теплыми, они двигались в ритме, который успокаивал и заводил одновременно. Илья ответил, приоткрывая рот, впуская язык Петра, и почувствовал, как по телу разливается тепло, как руки сами собой скользят по плечам альфы, сжимают, притягивают ближе. Петр целовал его. Его губы скользнули по щеке, по челюсти, по шее, оставляя влажные дорожки. Илья запрокинул голову, открываясь, и почувствовал, как Петр прикусил кожу там, где бился пульс, — не больно, чувствительно, оставляя след, который завтра превратится в засос. — Петь, — выдохнул Илья, — я хочу… Петр поднял голову, встретился с ним взглядом. Петр стянул с него толстовку, следом футболку. Илья сидел перед ним в одних джинсах, раскрасневшийся, с припухшими от поцелуев губами, и чувствовал, как взгляд Петра скользит по его телу — по ключицам, по груди, по животу, — и от этого взгляда внутри все сжималось. — Ты красивый, — сказал Петр, проводя пальцами по его груди, по соскам, заставляя Илью выдохнуть сквозь зубы. — Хватит болтать, — прошептал Илья, но голос сорвался, в тот момент когда Петр наклонился и взял в рот его сосок, втягивая, посасывая и обводя языком. Илья выгнулся, вцепившись в плечи Петра. Альфа переключился на второй, уделяя ему не меньше внимания, и Илья чувствовал, как жар разливается по телу, концентрируясь внизу живота. Он расстегнул джинсы омеги, стянул их вместе с трусами, насколько это позволяла их поза. Илья остался сидеть на его коленях полностью обнаженным, с влажными бедрами, с набухшим членом, который упирался в живот Петра. Петр взял его член в руку, провел большим пальцем по головке, собирая выступившую смазку. Илья закусил губу, чувствуя, как каждое прикосновение отдается в позвоночнике. — Ты хотел этого, в аудитории, когда я шептал тебе на ухо. — Да, — выдохнул Илья. — Хотел, чтобы я сделал это прямо там, при всех? — рука Петра двигалась медленно, дразняще, и каждое движение было пыткой и наслаждением одновременно. — Петь, не надо… — Не надо чего? — Петр сжал пальцы у основания, и Илья в голос застонал. — Хватит разговоров, прошу, — Илья наклонился, поцеловал его, вкладывая в поцелуй всю злость, все возбуждение, все, что накопилось за день. Петр усмехнулся, потянулся к тумбочке, достал презерватив. Илья смотрел, как он раскатывает его по члену, и чувствовал, как внутри все сжимается от нетерпения. — Как хочешь? — Хочу видеть тебя. Петр приподнял его, направил член к входу, и Илья опустился сам, медленно, чувствуя, как мышцы растягиваются, принимая. Это было всегда так — немного больно, немного тесно, а потом тепло, которое разливалось по всему телу, заполняло его целиком. Когда Петр вошел до конца, они замерли. Илья чувствовал его глубоко внутри, чувствовал, как член пульсирует, как сердце Петра бьется в такт его собственному. — Можешь двигаться, — прошептал Илья. Петр начал с маленькой амплитуды, почти не выходя. Илья выгибался навстречу, ловя ритм. Руки альфы скользили по его бедрам, по талии, сжимали, направляли. Затем Петр ускорился. Теперь толчки стали глубже, он входил до самого конца, затем так же резко выходя, и Илья стонал в голос, вцепившись в плечи альфы, чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы. — Ты не представляешь, — прошептал Петр, на очередном толчке, — как я хотел этого. Илья не договорил, потому что Петр, меняя угол, попал в ту точку, от которой у омеги темнело в глазах. Он ускорился, совершая движения теперь под тем углом, который дарил самые яркие ощущения, и Илья почувствовал, как напряжение растет, как внутри все сжимается, как еще немного и он взорвется. Он вцепился в волосы Петра, притягивая к себе, утыкая в свою грудь и полностью отдаваясь ощущениям. — Я сейчас. Петр обхватил его член рукой, двигая в такт. Илья кончил, содрогаясь, сжимаясь вокруг Петра, чувствуя, как мир взрывается яркими вспышками перед глазами. Он выгнулся, запрокинув голову, и не слышал собственного стона, потому что в ушах шумела кровь. Петр выдержал еще несколько толчков, входя в него сквозь спазмы, и кончил, уткнувшись лицом в шею Ильи. Они сидели так, переплетенные, мокрые от пота, тяжело дыша. Альфа не выходил из него, оставаясь внутри, и омега чувствовал, как член альфы пульсирует, постепенно опадая. Потом Петр тихо засмеялся. — Чего? — Илья поднял голову. — Да думаю, — Петр все еще улыбался, глядя на него, — ну ты сдал? Получается, я молодец. Илья лениво, не открывая глаз, ответил: — Если бы я не был таким уставшим, ты бы сейчас огреб. Петр усмехнулся, поцеловал его в макушку. Они остались сидеть так на диване, в полумраке, укутанные теплом и друг другом. За окном темнело, падал снег, и весь огромный мир был сейчас где-то далеко, за пределами этого маленького, нагретого их телами пространства.