Спасение от гнева.

      Звук, издаваемый льющейся из крана водой, наполняет небольшую ванную комнату. Светлая, как и все в помещении, дверь закрыта. Яркие маленькие лампочки рассеивают теплый свет, выделяя темную фигуру, опирающуюся о чистую белую раковину.       Тишина. В квартире никого нет — никто ему не помешает. А любые звуки, позволившие бы понять происходящее внутри, нельзя услышать из-за воды.       Былая ссора четко отпечаталась в памяти. Было невыносимо! Как он мог вообще говорить что-либо за него? К тому же извиняться за него перед кем-то! Валентин хотя и являлся несовершеннолетним, но ему было достаточно лет, чтобы быть самостоятельным. Даже с учетом его прошлых ошибок, решений и поступков, которые были, очевидно, результатом его же бесстыдства и опрометчивости, его нельзя было винить в этот раз. Разве быть общительным — порок? Разумеется, Валентин не признавал вины в том, что, по его мнению, было не ошибкой. Для него та ситуация, из-за которой все и началось, казалась совершенно обыденной и была вполне нормальна для его мировоззрения. Он не понимал: с какого перепугу ему нельзя общаться с другими людьми лишь из-за чужой прихоти. Да и вообще: с каких пор у него есть какие-либо ограничения на различные отношения с теми же одноклассниками? Не понимал причины взбалмошности ебаной мамаши Матвея. Какого хера она вообще вмешивается в личную жизнь сына? Если тот захочет, то пусть переебется хоть с кем: с парнями или с девушками. Откуда к Валентину-то претензии? Да, он поцеловал Матвея пару раз, но тот же не сопротивлялся даже, к тому же отвечал взаимностью!       К чему эти разборки? Нельзя было лично с ним поговорить? Нет же! Надо обязательно втянуть кого только можно! Даже Костю вытянули из привычного расписания и вызвали у того кучу других проблем. Понятное дело, что брат недоволен и случайно вывалил все накопившееся на него. Валентин и сам понимал, что жить с неуравновешенным подростком — одно лишь неудобство и дискомфорт. Особенно для Кости.       Если бы Валя был не прав и понимал в чем именно, то он бы сразу извинился за все. Сейчас же он уперся лбом: даже не слушал того, что ему пытался донести Костя. Как жаль.       Он, видимо, руки опустил от безысходности. Просто взял и ушел из дома, громко хлопнув дверью. Валя, как обычно, все испортил, да? Он даже не думал об этом. Какая разница, главное сейчас то, что он испытывает.       Злость усиливается с каждым вздохом, с каждой мыслью. Он не мог принять чужих слов и пустых обвинений. Если у других нет каких-либо доказательств его вины, то их слова — пустышки, не имеющие за собой ничего. Точно... Он во всем прав. Никто не смеет пытаться даже обвинять его в том, что не делает никого моральным уродом. Одна пелена перед глазами, а мысли без остановки крутятся в голове, давя в самые уязвимые точки. Ком в горле нарастает, а выплеснуть все чувства не на кого: Костя ушел, да и нельзя на него кричать. Кто знает, что будет после? Очевидно, стыд.        Ах, какое противное и мерзкое чувство, и, верно, избежать его — лучшее решение для Валентина. Кипящая внутри злость тянет в разные стороны. Его всего потряхивает: руки непрерывно подрагивают, ногти до боли впиваются в ладони в попытке хотя бы их стабилизировать. Ноги предательски подкашиваются, отчего ему приходится опереться локтями о раковину. Лицо перекошено в странной смеси злобы и чего-то еще... чего-то, что давит на него сильнее злости. Хочется кричать, но из рта не исходит ни звука: челюсть плотно сжата, а губы сомкнуты в изогнутую линию, отражающую сильное недовольство. Брови сведены к переносице. Он тяжело дышит, из легких периодически спирает воздух, а нос подозрительно чешется.        Затуманенный взгляд переносится с раковины на зеркало. Какой чудесный вид! Как отвратительно... Сощуренные, покрасневшие глаза смотрят на него в ответ. Щеки тоже покраснели, а волосы по обыкновению взлохмачены. Губы искривляются вновь. Перед глазами начинает все плыть с новой силой.        Слезы? Почему он плачет?       Валентин отрывает руки от раковины, принимаясь утирать слезы. Видимо, и вправду выходит все, что накопилось за разговор.        Точно. Обида... Ему обидно? Да, его обвинили в том, что является совершенно нормальным! Еще и Костя не дал ему остыть после всего. Правильно, Валя не виноват!        Обида на окружающих только лишь усиливает злость. Надо что-то с этим делать...        Ха-х, его любимы складной нож как всегда рядом! Рука опускается в левый карман — чувствуется холод металла. Нажатием на шпенек разделяет чистый клинок от рукояти, а после кладет на ободок раковины, благо тот достаточно широкий.        Валентин снимает с себя вязаную кофту и швыряет ее в ванную. Остаются лишь митенки по локоть и черная облегающая майка. Он снимает митенку с правой руки, отправляя ее также в ванную.        Какой жалкий вид, не так ли? Запястье обмотано бинтами: их, видимо, не меняли вообще, потому что они были не белыми и даже не светлыми. Они пропитались темной кровью и частично прилипли к коже, вызывая одно лишь отвращение.        Ох, если бы Костя это увидел, ему было бы противно? А как же. Но Валентин не думает об этом, сейчас важно другое: как бы поскорее их снять? Кровь уже давно остановилась и запеклась, кажется, почти намертво прилипнув к коже. Он берется за край бинта, начиная его разматывать и при необходимости отрывая от мест старых порезов и белых шрамов.       — Ай! — взбалмошность, мешает действовать аккуратно, что заставляет испытывать неприятную боль.        Старые раны, на удивление, почти зажили, но все равно в некоторых местах после отрывания бурого бинта чуть открылись — образовались маленькие капли крови. Правая рука кладется на раковину, а бинт куда-то в сторону.       Внутри он буквально бурлит всем коктейлем эмоций. Глазами цепляется за все, что находится у него под носом, а после опускает правую руку под холодную струю воды, дабы смыть эти капли крови. Контраст температур проходится по телу мелкой дрожью, вызывая улыбку.        В голове все так же пусто. Уже зарождается другое желание: нет, Валя теперь не хочет, чтобы его поняли. Он начинает жаждать. Это в некоторой степени мерзкое, но до боли знакомое желание. Удивительно, ведь здесь оно нечасто бьет ему в голову. Обычно ему хватает поорать на других или просто выразить недовольство любыми возможными способами.       Валентин берется за нож. Ах, как же это воодушевляет! Он проходится по запястью в первый раз — по телу разливается жар. Ему становится гораздо легче! Слезы постепенно утихают и в конце концов полностью пропадают, оставляя за собой сухие дорожки и заплаканные глаза. Щекотливое чувство удовольствия распространяется по всему телу, спирая воздух в легких. Порез вышел, к счастью, аккуратным, несмотря на эмоциональный фон, — сказались годы "практики". Кровь начала капать прямиком в раковину, растворяясь в потоке воды.       За ним следуют второй, третий, четвертый... Он не считает. На руке раз за разом раскрываются кровавые бутоны. Вид такой живой и красной крови наводит на него трепет, завораживая. В голове одна каша — ни одной разумной мысли, нет толком ничего. Перед глазами пелена — ему так хорошо, что он чуть ли не ложится на раковину, смотря на маняще стекающую из новых сочащихся ран кровь.       Раковина в разводах крови, а рука, лежащая на ней, исполосована. Валентин прикрывает глаза, отдаваясь удовольствию. Складной нож оставлен в раковине под струей холодной воды. Злость отошла на второй план, и обида больше не отягощала его — стало так хорошо и легко одновременно!        На периферии раздаются звуки... Что-то помимо текущей воды и скулежа Валентина. Чей-то голос и торопливые шаги по коридору. Дверь в ванную распахивается наружу. Ох, кажется, Валентин в порыве гнева забыл запереть ее! Сам он находился глубоко в мыслях, а его голова была повернута затылком к двери, так что никакой реакции не последовало.       Валентина хватают за плечо, поворачивая к себе. О, господи... Лицо Кости выражало настоящий ужас от картины перед ним: человек, который для него уже давно стал младшим братом, стоит перед ним с широкой, счастливой улыбкой и такими блестящими глазами, а левая рука его изрезана и истекает кровью. Создается ощущение, что Валя смотрит сквозь него.       — Валя, Валюша... Зачем же ты так? — спрашивает Константин, аккуратно усаживая того на край ванны. — Блять, что ж делать-то с этим...       Последнюю фразу он едва проговаривает — почти шепчет. Рассудительность и уверенность в своих действиях, очевидно, как рукой сняло. Костю как водой окатили — теперь ему страшно за Валю.       — Подожди секундочку Валюш, хорошо? Я сейчас быстро телефон возьму и сразу сюда, хорошо? — Константин говорит так ласково, поглаживая Валю за плечи, словно пытается успокоить, дать ощущение безопасности.        Он и вправду отлучается ненадолго — минута, не более. По пути набрал чей-то номер.        — Але, Насть? Срочно, как помочь человеку, вскрывшему себе вены? — Костя говорит быстро, без привычной для него четкости и расстановки. Спасибо, что не запинается. — Ты же вроде разбираешься?       — Ты совсем отбитый? Какие еще вены вскрытые? — голос девушки весьма уставший и, возможно, сонливый.        — Блять, Настя, у меня брат руку вскрыл, помоги господа ради!        — Не ори и не паникуй! Если ты сейчас серьезно, то говори, что с ним.        Из трубки доносился относительно равнодушный к теме голос с нотками недовольства. Валентин перестал обращать внимание на Костю и его собеседницу. Он и сам мог бы справиться со всем: раньше всегда без чьей-либо помощи обрабатывал раны и забинтовывал их.        Как знакомо, не так ли? А, Валентин?       Он вновь переводит рассеянный взгляд на старшего, как бы пытаясь понять, на каком этапе принятия решения или действий тот находится.        — Сбрасывай звонок, я все сам сделаю...        — Нет! — Костя даже прикрикнул на него — неожиданно.        — Mon toutou, я и раньше...       Константин перебил его, лишь сказав грубым тоном и голосом, что еще чуть-чуть и сорвется. В его глазах слезы?       — Я тебе что сказал? Сказал сидеть и не рыпаться — сиди и не рыпайся! Так, Настя, говори. — продолжил он советоваться с девушкой по ту сторону.        Валентина заткнули. Он позволил себя заткнуть: стыд потихоньку начал мелькать на затворках сознания, принуждая потупить взгляд в пол и дать возможность делать все, что угодно, тому, перед кем он провинился. Все еще сидя на краю ванной, Валентин выпрямил руку и приподнял ее кверху, не смотря на брата.        «А виноват ли я перед ним за это? Может и да, если он так расстроен, но его ли это вообще дело… Я сам вправе решать, что с собой делать.» — проносится в голове Валентина, но он мысленно отмахивается от этого, стараясь ни о чем не думать.       Разговаривая с девушкой и старательно запоминая инструкцию о предоставлении первой помощи в подобных ситуациях, Константин достал из ящика под раковиной аптечку, благо та регулярно пополняется. Он достал оттуда какие-то марли, баночки, бинты и, может быть, что-то еще, но Валентин особо не вглядывался, да и не за чем.        Соблюдая расплывчатые инструкции, Костя оценил проблему и рассказал в общих чертах о порезах: всего семь неглубоких поперечных ран, что весьма удивительно, учитывая его эмоциональность; кровь уже идет слабее, чем раннее. Приговаривая "Идиотина", "Зачем ты так" и "Почему", Любченко взял физраствор и аккуратно промыл порезы, чтобы смыть, по мере возможного, оставшуюся кровь, а также прочистить от посторонних элементов или же грязи. Позже вытащил бинт из упаковки и поднял руку Вали так, чтобы было удобнее обоим. Осторожными движениями замотал руку, в конце завязав бантик.        Настя в один момент сошла с разговора, сказав, чтобы они сами разобрались с проблемой, ведь она уже сделала все, что в данных условиях могла сделать. Сейчас же Костя стоял перед ним в состоянии, подобном зомби: смотрел в одну точку — на руки Вали — и что-то бормотал. Секунда — Валентин находится в его объятиях, таких теплых и родных, что он опускает голову на чужое плечо и приобнимает одной рукой того. Он бы и обеими обнял, только вот ему не дают этого сделать.        — Идиотина... А если бы я не пришел? — говорил тот так тихо, что едва можно было понять.        Валентин к этому времени пришел в более стабильное и внятное состояние и мог оценить происходящее.        — Если бы ты не пришел, я бы все сам сделал, — секунду погодя он дополнил. — Ты ведь и раньше знал об этом, чего так удивляешься?       — Я бы никогда не подумал бы, что стану причиной...        — Так ты и не виноват... Хотя нет. Ты отчасти виноват, но я сделал все скорее по своей привычке, чем из-за тебя, — Валентин все еще смотрел куда угодно в ванной, но только не в глаза собеседника.        — Привычка? — спросил тот непонимающе.        — Ага, это неважно уже.        — Скажи, это очень важно, — Костя пришел в себя и попытался заставить Валю ответить, хотя бы под минимальным напором.        — Не хочу. Я все сказал. Ты меня допытывать будешь?        — Я хочу понимать, что мне лучше не делать, чтобы такого не повторилось.        — Обломись. Я ничего не скажу.        — Что?        Валентин оттолкнул Костю от себя, встал и вышел из ванной, слегка пошатываясь от легкого головокружения. Константин ошарашен: он не ожидал такого. Думал ведь, что Вале сейчас плохо и ему нужна помощь. Секунду…Почему Валюша так счастливо улыбался в самом начале? Он опустил взгляд в пол и сжал кулаки. Неужели слишком поздно? Как может человеку нравиться причинять себе такой ужасный вред?       Костя что-нибудь придумает. Он обязательно с этим что-то да и сделает. Ох, опять его вынуждают взять все под контроль.