Останусь

«Но я так и останусь

маленьким школьником

с чёрной гитарой,

а ты уже студент...»

— изменённая цитата Алёны Швец

***

      Костя замер на пороге комнаты. Пять месяцев. Целых пять месяцев прошло с тех пор, как Саши не стало — а казалось, прошла целая вечность. Первое время Косте казалось, что  всё это — жестокий розыгрыш, что Саша однажды войдёт в класс, кинет рюкзак на парту, весело поздоровается как ни в чём не бывало. Или Костя придёт — а Саша будет сидеть за залитой солнцем партой и увлечённо рисовать, заткнув карандаш за ухо. Но нет.  До конца мая парта Саши была мемориалом: на ней лежали цветы, записки, игрушки. И фотография. Саша на ней улыбался — и от этого ещё страшнее казалась чёрная лента, словно бы перечеркнувшая снимок наискосок.       За окном клёны роняли свою золотую листву. Наступила осень. Костя всё-таки поступил в Строгановку — туда, куда они мечтали попасть вдвоём. И вот теперь он пришёл навестить Сашу. В его комнате по-прежнему царил апрель, наполненный ушедшей мечтой и пылью. Родители, брат и сестра почти ничего не трогали в комнате — будто боялись нарушить хрупкое равновесие памяти.        В углу стоял мольберт, накрытый темно-зеленой тканью, будто покойник в саване. Костя знал, что под ней — незаконченный эскиз: глубокое, спокойное море.       «Ему хотелось написать шторм, как Айвазовскому, на которого он так ровнялся, — внезапно вспомнилось юноше, — но он успел только наложить  основной тон и не приступил к деталям.»       Он нерешительно протянул руку к мольберту, но тут же отдёрнул её, будто обжёгшись.        — Мне жаль, что я не нашёл сил навестить тебя раньше, друг… я боюсь принять твою смерть, Саш, очень сильно боюсь, — тихо произнёс Костя.       Кровать была аккуратно заправлена — ровно так, как любил Саша. Юноша сел на край постели.  Рассеянно оглянулся. Не считая пыли, здесь почти ничего не изменилось. Казалось, вот-вот скрипнет дверь — и Саша, как всегда, заглянет с виноватой улыбкой: «Забыл пенал, представляешь?» Костин взгляд скользнул к стене: там висел календарь. Красный бегунок сиротливо замер на цифре 12. А ниже на листе «Май» была обведена дата — 27-е — день рождения, который для Саши никогда уже не наступил.       Над учебным столом висело расписание уроков с пометками Саши. Особо были выделены русский и литература — уроки их классного руководителя, которого Романов очень любил. Он мог часами упоённо  слушать его с широко раскрытыми глазами, и честно признавался Косте, что благодаря Меньшикову полюбил читать. Книга Алексея Михайловича лежала рядом с календарём на полочке. Костя машинально подумал о том, что, наверное, стоит заглянуть в школу и вернуть литератору его книгу. Но это казалось кощунством: нарушить порядок, который ещё хранил друга, вторгнуться в его личное, читательское пространство. Ещё и так грубо — просто отдать обратно недочитанную «Камо грядеши».        На столе лежала стопка цветастых тетрадей.  А вот полка с учебниками уже пуста: их сдали в конце учебного года.  Костя вспомнил тот день: мама Саши тогда тихо зашла в класс. И он с горечью  подумал: как же разом постарела его мама от горя. Екатерина Алексеевна протянула фирменный пакет и дрожащим голосом произнесла:        — Это Сашины. Собрала все, что были в его комнате, завтра принесу новые…         Не хватало  учебников на пятницу.        Было тихо. Костя медленно поднялся и открыл окно. Тишину прервал шум улицы: шелест листьев, шуршание шин по гравию, где-то лаяла собака и каркали вороны. Жизнь продолжалась, и в этом Косте почудилось что-то неправильное.        — Кость, чай будешь? — тихо произнёс Пётр, заглянув в комнату. Переступать её порог брат-близнец так и не решился. А Костя вдруг подумал, как же тяжело Пете теперь смотреть в зеркало и видеть до ужаса знакомые черты лица, разве что цвет волос темнее, глаза не такие светлые, да и кудрей, как у Саши, у него не было        — Я только рад буду, — Константин кивнул, — на кухне?       Петя кивнул.        — Я теперь всё время только на кухне и пью чай… мне кажется, так Алекс ближе.        Они оба двинулись дальше по огромному дому. Романовы были богаты, что уж скрывать. Но этот огромный особняк (не иначе) сейчас больше напоминал склеп, такой же тихий, огромный и пустой. Даже свет резко контрастировал с тем тогдашним теплым, солнечным, наполненным сашиным смехом и радостью. Цвета здесь будто поблекли и растворились, оставив только физическую оболочку.        — В последнее время мама сама не своя. Софи сейчас взяла большую часть её обязанностей на себя по дому, и я ей помогаю как могу. Папа ещё больше в работу ушёл, ты же знаешь, Лекси у него любимчиком был. А недавно я застал его за просмотром «Властелина колец» и этот момент, где король Тэоден говорит: «Не до́лжно родителям хоронить своих детей» просто постоянно на репите был, — Петя вздохнул, — знаешь, Кость, я об этом не говорил никому, но такое чувство, что семья разваливается. Мы вот всё варимся каждый сам по себе и в себе всё это держим. Понимаешь?       — Поэтому ты уехал в Петербург после трагедии? Кстати, поступил?       — Да, поступил. В СПбГУ, вернулся вот вещи собрать и обратно уехать к деду. Здесь просто всё напоминает о нём. Я на себя в зеркало смотреть не могу и дышать здесь тоже не могу. А приду на кухню и будто бы легче становится. И знаешь, Кость. Он снится мне. Смеётся, зовёт за собой, я бегу-бегу за ним, рыдаю, прошу забрать, а он в какой-то момент говорит, стой, не иди за мной, и я просыпаюсь. Знаешь, прямо как в той песне, она ещё с тик-тока у меня заела. «Ты ляжешь вместе со мной?»       — «Я лягу вместе с тобой», — подхватил Костя с дрожью в голосе. — «Время придёт, мы окажемся рядом...»        — «Не торопись, всё своим чередом, тебе так далеко до заката…» — Петя невольно хлюпнул носом, сдерживая слезы.        — Я слышал ещё, что если покойник снится и зовёт тебя во сне, то идти за ним нельзя, — тихо произнёс Костя, когда они наконец дошли до кухни, где Петя начал им заваривать чай.        — Как же нельзя, я бы пошёл… я по нему скучаю, — голос Пети уже звенел от сдерживаемых слёз, — это же Саша, братик мой, кровь моя, мы с самого рождения с ним были вместе, никогда не разлучались.        — Я бы тоже, — Костя шумно вздохнул, — он мне тоже снился, знаешь, просил о чём-то, так серьезно ещё. Я тогда сказал ему, что всё сделаю, лишь бы он там на небе был счастлив.  Глупо, правда? Я ведь в бога не верю, но так не хочется думать, что Саши и правда больше нет.       Петя поставил кружки. Достал жестяную банку с сдобным печеньем — любимым десертом Саши — и сел напротив. Мальчики пили чай молча, впервые в жизни не стесняясь вот так плакать. На какой-то миг стало легче, будто комок в груди ненадолго раскрутился, дав им возможность дышать.        — Знаешь, Петь… я чувствую себя виноватым, — тихо произнёс Костя, прервав молчание, — Саша кинулся спасать маленького ребенка, совершенно не задумываясь, а я не успел его остановить…       — Если бы ты его остановил… всё равно чувствовал бы себя виноватым, потому что виноватым чувствовал бы себя Саша, — тихо ответил Петя, — но по-настоящему виноват тот, кто не усмотрел за своим ребёнком. Ненавижу его, из-за его халатности моего брата больше нет!       Кружка громко звякнула об стол.       — Ты прав, — Костя кивнул, похлопав Петю по плечу, полностью разделяя его чувства, — но всё же, мне видимо потребуется ещё немного времени, чтобы перестать винить себя.       —  Нам всем оно понадобится, — Петя едва заметно улыбнулся, — как говорится: «Будем жить?»       — Ты что, «В бой идут одни старики» пересмотрел что ли? — Костя рассмеялся, а Петя кивнул.       — Да, Сашин любимый. Раньше не понимал, за что он его любит? За что так любит Смуглянку, он ведь в самом начале фильма погиб! Я бы его с душным Кузнечиком сравнил, а теперь вот выходит, что он и правда Смуглянка… — Петя утёр слезы, пока Костя прижал его к себе, позволяя выплакаться.        — Знаешь, Петь. Саша любил море, особенно ваше Балтийское, он рассказывал, как всё детство до школы там проводил, пока вас родители в Москву не привезли. Я как-нибудь приеду к тебе в Петербург, нарисую его и подпишу: «В память о Саше».       — Город или море? — Романов улыбнулся.       — Финский залив. Или вы его предпочитаете морем называть?       — Я её у тебя куплю и повешу в Сашиной комнате, — тихо рассмеялся Петя, — ему бы понравилось. Но Саша всегда Финский морем называл.       Кружки давно опустели, но мальчики,  сначала долго молчавшин, теперь будто не могли наговориться, облегчая себе душу. Горе, пережитое на двоих, словно становилось легче. И когда пришла пора попрощаться, Петя крепко обнял Костю на прощание, сказав, что ему всегда рады в этом доме и в Петербурге, когда у него будет время. Костя ушёл из дома Саши без комка в горле. Дом больше не ощущался огромной могилой, скорее большим существом, постепенно зализывающим свои раны. А пока, там за спиной, так и осталась Сашина комната с апрельским календарём, сложенными в стопку тетрадями и книжкой «Камо грядеши» с закладкой на 320 странице.