Общее дело

      Макар Филиппыч был человеком терпеливым. А как не быть, коль с детства к ручному труду приставлен? Там только и гляди, что нрав свой в узде держи, да волюшку закаляй. Так что был Макар Филиппыч мужиком терпеливым. Много он в своей жизни терпел, норов свой на люди без случая не выставлял, от того со многими был в ладу.       С жёнкой своей, Агафьюшкой Никандровной, пожить почитай и не успел — слегла от поветрия аккурат через месяцок после венчания, и остался Макар Филиппыч один. Второй раз под венец не пошёл, так вдовым до своих лет и дожил. Потому жалел соседушку свою — Марию Кузминишну, тоже вдовушку. Соседствовали они ладно, чем могли друг другу подсобляли: Макар Филиппыч — что сладить по хозяйству, а Мария Кузминишна его за то пирогами да щами наваристыми лакомила, одежонку подчинивала или чем другим внимание своё оказывала.       Жили они соседями уже долго, почитай лет десять. В аккурат с вдовства Марии Кузминишны. Макар Филиппыч все привычки, все радости да горести своей соседушки знал. Бывало, придёт Мария Кузминишна, выставит на стол пироги аль чего ещё, сядет у окна, в уголке кухоньки, да и подопрёт мягкой ручкой головушку. Макар Филиппыч тем временем самовар поставит, свою припасённую для такого случая снедь выставит, и заведут они разговор. Про всё житьё-бытьё поговорят, всем, что на сердце, поделятся, даже и всплакнут бывало. Макар Филиппыч — скупо, по-мужицки, о жёнке своей покойной да вдовстве бездетном, а Мария Кузминишна о муже да всё больше о сынке Дементии.       Прежде ласковый, да улыбчивый, как вошёл в отрочестве, много матери слёз причинил он своим характером. Уж и бранила его Мария Кузминишна, и стыдила, а всё без толку — была она мягкой, сердечной, и большой строгости к Дёмушке ей не доставало. Макар Филиппыч и хотел бы ей помочь, да ведь человек он посторонний, к тому же и сама Мария Кузминична того не желала — верила, что пройдёт это у её Дёмушки, вырастет он из этого.       Макар Филиппыч и не вмешивался, хотя порой так и хотелось ему оттаскать Дёмушку за уши. Но уважал он волю Марии Кузминишны. Однако заслышав как-то плач своей соседушки, не удержался, отворил не прикрытую особо дверь, да и зашёл в их квартирку.       — Ах, ну право слово, никакой жизни здесь нет! — всплеснул руками на его появление двенадцатилетний отрок. Стоял он посреди комнаты, капризно выпятив нижнюю губу и разве что не топал ножкой, обутой в щегольские туфли. — Одно невежество и досаждение!       — Какое досаждение, какое невежество, помилуй Бог, о чём ты говоришь, Дёмушка? Ведь это наш Макар Филиппыч. — Мария Кузминишна сидела на небольшом диванчике и отчаянно теребила в левой руке платочек, а правую прижимала к сердцу. Лицо её было красным от слёз, мокрым и рыхлым, из чего Макар Филиппыч вывел, что доводить её отпрыск начал уже порядочно давно, а сейчас подоспела и сама развязка ссоры.       — Как это какое? — Дементий распахнул глаза, обрамлённые длинными ресницами, в показном изумлении и воззрился на мать, словно та не могла уразуметь самый простых истин.       — Самое обыкновенное.       — Какое же самое обыкновенное? Что ты и мне, и себе голову морочишь, про невежество говоришь. — Мария Кузминишна замахала на сына платочком и взглянула на по-прежнему стоящего в дверях Макара Филиппыча в поисках помощи. — Ведь про твоё невежество говорили, Дёмушка, про твоё. На тебя мне учитель твой жаловался сегодня. Что учиться перестал, что на уроках пререкаешься, что товарищей по гимназии ни во что не ставишь. Про твоё! А ты мне своё невежество ввернул, да ещё про какой-то социализм твердить начал.       — Именно что про социализм, — упрямо и сколько-то издевательски выпятил при этих словах подбородок Дёмушка и повернулся к хмурому соседу. — Вот Вы, Макар Филиппыч, раз уж влезли к нам, рассудите. Что лучше, социализм, где защищают угнетаемых, где нет неравенства, в которое я попал, и где все интересы общие, иль существующая у нас анархия? Вы мне кажетесь хоть сколько-то здравомыслящим, способным на рассуждение человеком, — подлизался гаденько Дементий.       Макар Филиппыч скосил глаза на вновь зашедшуюся Марию Кузминишну, которую чадо уже порядком довело неясными политическими доводами. Мальчишка и сам порядком не знал, о чём болтал, но говорил уверенно, с показным знанием, чтобы совсем запутать бедную родительницу и увести от своих проступков в гимназии.       — Люди мы тёмные, в гимназиях, как Вы, Дементий Николаевич, не учившиеся, про социализм и не слыхали, — протянул задумчиво в ответ Макар Филиппыч, но не дал самодовольству расплыться по лицу шкодника. — Однако ж гладко да ладно Вы про него говорите, стоит, пожалуй и попробовать. — И, не дав мальчишке опомниться, сцапал его за шиворот и сунул себе подмышку.       — Что это Вы делаете? Немедля пустите меня! — завырывался Дёмушка, но Макар Филиппыч держал отрока крепко. И сколько не лупил по его спине кулаками негодник, сколько ногами фортели не выделывал, а спустил с него портки Макар Филиппыч в два счёта. Ахнула на диванчике Мария Кузминишна, однако спасать своего отпрыска не кинулась.       — Как что, Дементий Николаевич? Социализм Ваш опробываю, — деловито пояснял Макар Филиппыч, ловко вытаскивая ремень, — сами же сказали: общие интересы. У нас вот с родительницей Вашей и учителями один общий интерес — толкового человека из Вас вырастить. Вот по социализму и приступим, благословясь.       И, размахнувшись, стегнул ремнём по тощему мальчишескому заду. Дёмушка взвизгнул, завырывался пуще прежнего, но куда там, держал его Макар Филиппыч крепко. Так и пошло: Макар на него руку и поучений не жалеет, а Дёмушка дёргается со всех сил, попискивает.       — Это тебе, негодник, за неуважение к матери. Это, паршивец, за лень в учёбе. Это, шкодник, за заумствования твои и гордость.       — Хватит, хватит! Пустите меня! Мамочка моя! — пищал беспрерывно Дёмушка и пытался извернуться, взглянуть на мать, но Макар Филиппыч, промыслив его план, прижал мальчишку к себе покрепче и продолжил опробовать социализм.       — Ба! Да никак нашлась рука карающая на этого негодяя.       Макар Филиппыч остановился, чуть поворотясь к заглянувшему на крики другому их соседу — сухому старичку Фёдору Евлампичу. Тот поприветствовал замершую на диванчике Марию Кузминишну и одобрительно покивал на прижатого к боку Макара Филиппыча красного сопливого Дёмушку.       — И Вам доброго денёчка, Фёдор Евлампич. Да вот, социализм опробуем.       — Это какой такой социализм? — подивился старичок-сосед.       — А такой, где всё общее, — хмыкнул в бороду Макар Филиппыч и в полусилу хлопнул Дёмушку по уже изрядно красному седалищу. Тот тоненько пискнул, после перейдя в хныканье.       — Правильно, правильно, дери его, Макар Филиппыч, покрепче, — одобрил социализм Фёдор Евлампич, хитро заблестев маленькими глазками на морщинистом лице. — Сколько он матушке своей крови выпил, а и нам порядочно досталось. Ух, поганец! — и бодро хлопнул дверью, воротясь к себе, чтобы не мешать воспитательному социализму.       Дёмушка, не медля, жалобно завыл, но Макар Филиппыч, не слушая его, занёс ремень снова. Писки в мгновенье сменились на раскаивающийся плач, а мальчишка в его руках обмяк и больше выворачиваться не думал. На Марию Кузминишну Филипп Макарыч нарочно не смотрел, постегал строптивого отрока ещё с десяток-два, да выпустил.       Дёмушка, встав перед ним, покачнулся было, пока спешно натягивал портки, но отчего-то не убегал. Стоял, опустив головушку, глотал, икая, слёзы и тёр по-детски глаза. Поворачиваться к матери он не торопился, видно, и правда пристыдясь.       — Чтоб больше мать свою до слёз доводить не смел, — строго напутствовал ему Макар Филиппыч, — и чтоб из гимназии больше жалоб на тебя за лень и дурное поведение не было. А то я скоро в социализм тебя переведу, — и для острастки потряс перед носом Дёмушки ремнём.       Мальчуган всхлипнул, распахнул широко полные слёз глаза и отчаянно затряс головой. Макар Филиппыч посмотрел на него ещё немного строго, вдел обратно ремень и, не сдержавшись, вынул из кармана платок. Утёр ему лицо, нос высморкал, как маленькому, и толкнул к матери. Дёмушка замялся было, даже будто бы и испугавшись, но Мария Кузминишна распахнула для него руки, и отрок порывисто влетел в её объятия. Макар Филиппыч же, удостоверившись, что социализм закончен, тихо ушёл к себе.       Однако не ожидал он, что к вечеру Дёмушка сам постучится к нему. Умытый, уже отошедший от слёз, тот предстал перед ним образцом раскаявшегося, хорошо наказанного сорванца.       — Макар Филиппыч, сходите со мной завтра в гимназию, — трогательно попросил он, — маму ведь к себе директор вызвал за моё поведение, а я её боле не хочу расстраивать. Ну что Вам стоит, Макар Филиппыч.       Макар Филиппыч поразмыслил, увидел на дне честных, раскаивающихся глаз Дёмушки лукавые искорки, и понял, что лучше и вправду он сходит завтра в гимназию, чтобы, если что, сразу социализм вершить.