¿cómo estás?

Дима Побрацкий — это личная катастрофа Олежи. У Димы, при всех его положительных чертах, которые влюбленный до одури Олежа мог перечислять часами, — сильнейший ветер в голове. То, что Побрацкий еще не вылетел с универа, исключительно заслуга Душнова и его контроля за успеваемостью. Диме сначала плевать на все — он закатывает глаза, усмехается и шутит про чрезмерное волнение Олежи, а затем он в панике бежит к нему плакаться о том, как он проворонил электив по базовому уровню испанского языка. Записали его туда автоматически, потому что кое-кто крайне не обеспокоенный учебой в начале семестра не соизволил войти в личный кабинет и вовремя выбрать что-то более простое, чем иностранный язык. В этом весь Дима — забить огромный болт, а потом лезть на стену от безвыходной ситуации. Новый год и все праздничные дни Олежа встречает за ноутбуком Димы с синяками под глазами, бумажками на ноутбуке, конспектами и огромными чашками кофе, что, по мнению Димы, самое настоящее лицемерие по отношению к нему и его энергетикам. Олежа закатывает глаза, угрожает бросить в него толстенную тетрадь с конспектами и изучает рабочую программу электива вместе с языком. Дима ведь без его помощи не сдаст. Неделю после каникул до зачета все еще изучает и даже успевает учить самого Диму между своими делами. Сегодня — последний день подготовки, завтра — зачет. А все, чего хочет Олежа, — это отдохнуть, прибить Диму и пообниматься с Димой. Дима возвращается после душа налегке: с мокрыми и запутанными волосами, в серой футболке и пижамных штанах в клетку; прерывает тишину в комнате, параллельно что-то печатая в телефоне: — Прикинь, там даже горячая вода была. Я думал, что починят только после моего выпуска, как туалеты в школе. Олеже абсолютно плевать; Олежа хлопает по столу так, что Дима почти подпрыгивает. Смотрит сурово на него, замечая, как под его пристальным, тяжелым взглядом Дима сутулится. — Садись. Буду тебя пытать, — шутит Олежа, но Дима знает, что от шутки здесь лишь веселый тон. А Олежа знает, что у Димы от этого фальшивого тона мурашки каждый раз. Где-то внутри Побрацкого вместе с почти первобытным страхом перед строгим Душновым капелька адреналина так и манит нарваться на неприятности. Дима устраивается на стуле и чувствует за спиной тяготящее присутствие; его плечи узурпируют тонкие, длинные ладони, готовые сжать до боли за один лишь неправильный ответ. — Мы же утром все прогоняли, Олеж. — Эта была лексика и грамматика. Предложения переводили примерные, но там же ещё устная тема. Благо, что всего одна, сжалился над вами непрофильными страдальцами препод, — Олежа легонько постукивает пальцами по плечам, выдавая всю свою нетерпеливость. — Preséntese usted mismo. — Ого, все настолько серьезно, — Дима пытается отшутиться, но понимает, что он в дерьме, потому что все, что он может сказать сходу это «привет, меня зовут Дима». Без уточнения про возраст, потому что он не помнит блядские числительные после десяти, и что-то ему подсказывает, что Олежа об этом догадывается. Олежа знает, что даже после всех его стараний и ежедневных страданий Димы в проклятом дуолингво, его уровень все еще где-то там, где можно посмеяться с huevo, huesos и concha. Стыдно ли Диме за это? Олежа надеется, что да. — Может, я еще подучу? К февралю там… Дима пытается выпросить разрешение сразу пойти на пересдачу, но Олежу такое предложение совсем не устраивает — зря он что ли весь семестр в две недели вместил? Душнов сжимает его плечи осторожно — первый и последний раз предупреждает. — Нельзя. Говори. Дима делает глубокий вдох и начинает: — Hola, me llame, — хватка на плечах резко усиливается, и Дима моментально исправляется, — llamo Dmitri. Soy de Sochi, pero ahora vivo en Moscú. А еще я думаю, что ты можешь разжать мои плечи. — А ты в первом же предложении ошибки не лепи, — бурчит Олежа, но все же отпускает. Отходит от него и раскидывает руки в стороны. — В первом, Дима. — Ну, Леж, не нервничай. Я вот думаю, если бы ты меня сейчас не кнутом гонял, а пряником, я бы мотивацию быстро нашел, чтобы вспомнить все, — Дима легкомысленно улыбается сам себе, а вот на Олежу уже смотрит своими огромными зелеными щенячьими глазами в попытках смягчить. Работает безотказно, поэтому хоть Олежа закатывает глаза и тяжело вздыхает, в итоге идет на уступки. — Посмотрим, что ты мне расскажешь. Продолжай. — Soy estudiante, estudio en la universidad, — Дима говорит уверенно, собираясь впечатлить Олежу. Олежа, к сожалению, не выглядит впечатленным, а его изогнутая бровь намекает на то, что сейчас Диму подловят каверзным вопросом и завалят, прямо как на зачете. — ¿Y cuántos años tienes? — Душнов бьет по больному и не стесняется. Дима в душе не ебет, как там будет двадцать два по-испански. Отводит взгляд и боится даже озвучить предположение. — Tengo veintidos años, Дима. Запиши это себе хоть на лоб. Диме хочется кинуть в ответ саркастичный и возмущенный комментарий, но он не в том положении. Попытка сдать зачет с первого раза звучит очень заманчиво, хоть и лениво пытаться. И не то чтобы он просил помогать, Олежа, как тот самый человек в компании, исполняющий роль душной матери, сам взялся за это, поэтому будет гнуть свое назидание до конца, а если с ним поспорить — обидится, что не ценишь его. Ругаться с Олежей Дима не горит желанием, потом на душе так мерзко и грустно. Олежа дуться будет ужасно и драматично, а им ещё в одной комнате находиться до тех пор, пока конфликт не сойдет на нет. Нужно просто набраться терпения и смягчить углы. — Э-э… Mi familia es muy grande. No tengo padre, tengo madre y… siete hermanas. Algunas tienen hijos, por eso tengo sobrinos, soy tío. Олежа приободряется после такой длинной связной речи. Ответом он остается удовлетворен — закрытые глаза, несколько одобрительных кивков и слегка приподнятые уголки губ. — Вот теперь молодец. Ни одной грамматической ошибки. Неплохо показал знание вокабуляра по теме семьи. Дальше. — Estoy soltero. Это, конечно, наглая ложь, потому что его парень буквально допрашивает его прямо сейчас, но преподу будет явно не в удовольствие слушать о том, как он с Олежей по вечерам обжимается. — Qué pena, — предложение Димы вызывает у Олежи снисходительный тихий смешок, а глаза — хитро блестят. Едва Дима успевает осознать, что Олежа задумал, как тот подкрадывается к нему и ловко проскальзывает мимо, а затем практически невесомый поцелуй приходит откуда-то со спины прямо в щеку, от которого по всему телу цунами трепета. — Ага, — Дима соглашается, хотя вообще не понял, что ему там было сказано, но поцелуй ему очень понравился. Вот так бы сразу за каждый правильный ответ — весь испанский бы за ночь выучил. — Me gusta pasar tiempo con mis amigos, tocar la guitarra y ver películas de ciencia ficción…viejas? Все, я больше ничего не могу придумать. Пойдет? — Ну-у-у, пойдет. Произношение так себе, маловато как-то, но ты на пятерку и не претендуешь, если хорошо переведешь предложения, то на зачет что-то наскребешь, — Олежа обвивает его шею руками. — Честно, я думал, что ты будешь лепить ошибки в каждом предложении. Потрясающая вера в его способности, но Дима находит, чем отстоять свою честь. — Меня ругаешь — себя, кстати, обзываешь. Учил-то меня ты, — Дима разводит руки в сторону и получает за свой комментарий легкий щелбан в подбородок. — Ауч, опять твой кнут. А где мой пряник обещанный? — Я же говорил, что подумаю, но не обещал, — дразнит Олежа. Одного Диминого обиженного и разочарованного взгляда хватает, чтобы Олежа рассмеялся и потянул его на свою кровать в согревающие объятия. Руки обхватывают лицо Димы, гладят мягкие и такие родные щеки, тянут к себе ближе, сокращая ненавистное расстояние до желанных губ. Олеже это самому безумно нужно, прямо как скитальцу пустыни — вода. Хочется целоваться томно, медленно и соблазнительно, ведь торопиться некуда — все время в их распоряжении, чтобы насладиться друг другом; но получается резво, безбашенно и отчаянно, как будто в последний раз это делают. Потому что Олежа до одури изголодался по нормальным прикосновениям Димы, которые он себе не позволял во время подготовки, потому что отвлекали бы. А Диме только намекни и покажи, чего хочешь, — он поддержит с энтузиазмом. — Олеж, — Дима прерывает поцелуй и отчаянно пытается что-то сказать, но дыхание сбито напрочь, поэтому приходится делать глупую паузу, чтобы отдышаться. Олежа не дразнит, наблюдает за ним своими огромными голубыми глазами, в которых Дима каждый раз готов потеряться, и ждет терпеливо, поправляя прядь его челки. — Te amo, — наконец-то произносит Дима, заставая Олежу врасплох. После такого грех не похвастаться. — Я это, кстати, первым делом выучил. — Да вы, сеньор Побрацкий, романтик прям, — Олежа щипает Диму за щеку, поддразнивая. — Я тебя тоже. — Даже если я завтра не сдам? Олежа отводит взгляд, прикусывает губу и наигранно теряется в ответе, изображая всю тягость в том, чтобы согласиться без размышлений: — Ну-у-у… — Олежа! — Ладно, так уж и быть, даже если не сдашь.