Черная луна

…Твоё имя давно стало другим

Глаза навсегда потеряли свой цвет

Пьяный врач мне сказал, тебя больше нет

Пожарный выдал мне справку, что дом твой сгорел…

Наутилус Помпилиус — «Я хочу быть с тобой». 

Майская ночь, 1996       Пустота поглотила его полностью. Казалось, нет выхода из этой пучины отчаяния. Все узлы трещали по швам: странно, ему было все равно. Или он лишь пытался убедить в этом себя.        На дне кружки остывал последний глоток крепкого кофе — почти единственное, что разрешил он себе сегодня. Да, жестко, но по-другому не получалось. Либо все, либо ничего.        Тьма окутала окрестность: за окном шумела ночь. Листья, подбадриваемые поздневесенним ветром, перешептывались между собой, а черная луна смеялась над глупостью мира.       Цена души бесконечна — это, безусловно, правда. Но соответствует ли он сам этому? Аскар не уверен, как и в том, что жизнь его имеет значение. Нужен ли он кому-то? А смысл? В чем смысл? Тяжело жить, когда мыслишь глубоко.        Что делать дальше? Никто не направит на правильный путь, не скажет: «Иди, мой друг, всегда иди дорогою добра». Пустота, что пожирала его изнутри, выбивала последние силы на жизнь. Внутри боролись две стороны: «мне плохо» и «я все придумал». Особенно ночью, когда город затихал,  последняя нить надежды, тонкая, но все еще удерживающая его от падения в пропасть, рвалась, словно кто-то нарочно резал ее ножницами, острыми, способными проткнуть сердце насквозь. Это был брат.       Из раза в раз он ставил подножки, а потом вытягивал руку помощи, и каждый из этих разов Аскар велся. Как последний дурак, лишившийся остатков разума. Жизнь, опыт, попытки — ничто не помогало ему обрести кожу.  Говорил он себе: «Помогает ведь, когда совсем плохо», забывая о всех ударах, злых слов, пулей врезающихся прямиком в висок.        Сигарета тлела, пепел вальсировал, но дыра не заполнялась: никак, ничем. «Саморазрушение — не выход. Умереть ты всегда успеешь, так живи, раз мать дала шанс», — говорил как-то его друг, Сеня. Смешно, конечно, слышать это от человека, что ранит бесконечно. Хотя, возможно, по-другому тот не умеет, а может быть, вина лежит на плечах Аскара: он ведь сам устраивает качели, придумывает причины для драмы и жалоб. Но ведь и его не научили защищаться, ведь сам он все взросление провел в страхе и ненависти. Никто не помогал, не подсказывал, как правильно. Хотя «правильно» — противное слово. Кто это придумал? Почему он должен следовать чьим-то законам?        Как жить тогда, если боль — единственное, что заставляет чувствовать себя живым? Как не погрузиться в слабость, не мотаться от ненависти к любви? Никто не даст ответа, ведь его нет: лишь собственными усилиями можно приблизиться к истине, такой ветряной и ускользающей. Каждый человек Бог для собственной жизни, но Аскар — всеобщий. Он лучше, сильнее, умнее, остальные — пустышки. Общество, окружающее его, не вселяет надежды; никто не способен понять его полностью: ни Юра, никто другой.       Звонок в дверь: «Сука», — подумал Аскар, выпуская остатки дыма в пространство и прижигая сигарету о отколупанную пепельницу. Неохотно он пошел в сторону звука, глянул в глазок — опасения подтвердились. Брат.        Снова нравоучения, снова унижения. Хотелось испариться: лишиться физической оболочки, стать прозрачным, чтобы наблюдать за миром от третьего лица. Не хотелось терпеть, и был выбор: наорать, ударить, послать или, как обычно, стерпеть. Ведь это его жизнь — она одна, и он вправе делать то, что хочет. Манит нарушить правила: этикета, поведения, дома…       Резкий вскрик выбивает Аскара из нити бесконечности: злым, холодным взглядом прошлись по нему. Коридор наполнился противным запахом недешевых духов: ноты табака и древесины. Желание исчезнуть возрастало; побег — не выход; терпеть, терпеть, терпеть. Хуже будет, если не терпеть. Но он не учится на своих ошибках: агрессия, копившаяся годами, — как котёл, что держит её, — имеет свойство взрываться. И он никогда не сдерживался: просто не умел. Свойственно ему вскипать, однако.        Врывается, словно «свой»; моментами Аскар забывал о всех пощечинах, но внутреннее чувство, даже во времена добра, всегда напоминало о прошедшей боли. И это мешало открыться, хоть и желал он честности больше всего. Но принять помощь — оказаться слабым. Скачки туда-сюда поднадоели знатно.        Он готов терпеть все выходки, лишь бы не чувствовать то всепоглощающее и медленно убивающее чувство одиночества; было у него такое время, и ничего хорошего оттуда вынести не удалось. Уж лучше так, лучше чувствовать хоть что-то, даже если это «что-то» — режущее вдоль.        В свою комнату пошел сразу: не было ни сил, ни желания слушать причитания. На входе встречал свежий воздух — он никогда не закрывал окно. Темно-синие джинсы, черная безрукавка, легкая красно-зеленая ветровка, напоминающая о совместных вечерах: теплых, греющих душу. Украшений по минимуму; кольцо досталось от отца, подвеска — от матери. Лишние детали Аскар не любил: придерживался мнения, что не одежда украшает человека, а наоборот. Он не особо заботился о внешнем виде, чувствовал себя спокойно лишь в комфортной, свободной одежде и не считал, что выходы куда-либо требуют подбора образа. С тумбы взял кассету и наушники, пачку сигарет (без неё он никуда не выходил) и спички. Больше, в принципе, ничего и не надобно.       Серые, замызганные кеды, что подошва держалась на последнем издыхании, а первоначальный цвет совсем потускнел под слоем грязи. Кепка, привезенная из-за границы, которая раньше принадлежала то ли отцу, то ли деду. Ключи в маленькой корзинке, припрятанные купюры под ней, крики напоследок — хлопок двери: можно выдохнуть.        По вечерам жить хотелось меньше всего: май, на удивление, не спасал; ни теплый ветер, ни зеленая листва. Неприятный осадок въелся, успел пустить корни так, что никуда не денешься. Идти не к кому; оставаться наедине с собственной головой невыносимо тяжело.       На улице уже давно стемнело: высокие возгласы стихли, город уснул. Прохладой дуло прямиком в лицо; вдох-выдох. Лишь музыка способно приостановить бесконечный поток мыслей: руки полезли в карман за наушниками — заиграла одна из любимых песен.  …Задумывая черные дела На небе ухмыляется луна А звёзды, будто мириады стрел Ловя на мушку силуэты снов Смеётся и злорадствует любовь  И мы с тобой попали на прицел…       Протоптанный путь до магазина — ежедневная рутина на протяжении нескольких лет; привычка. Идти недолго, от силы минут пятнадцать, но вот неудача: сегодня смена того, кого хочется видеть одновременно и больше, и меньше всего. …Я же своей рукою сердце твоё прикрою Можешь лететь и не бояться больше ничего Сердце твоё двулико - сверху оно набито Мягкой травой, а снизу каменное, каменное дно…       Аскар быстро остывает, обиды долго не держит; легко вспыхивает и также быстро потухает. Жаль, что не все его друзья придерживаются тех же принципов; он почти всегда дает людям второй шанс, быстро прощает. Жаль, что тот самый так и не простил.  …Смотри же и глазам своим не верь На небе затаился чёрный зверь В глазах его я чувствую беду Не знал и не узнаю никогда Зачем ему нужна твоя душа Она гореть не сможет и в аду…       Полная луна освещала уснувший город: на пустом тротуаре изредка встречались люди, принадлежащие далеко не высшему обществу. Редкие звёзды рассекали безграничную бездну, фонари — страх. Шарканье ботинок проходящих парней, на вид которым лет под двадцать, слышно даже через громко играющую музыку: оставалось лишь надеяться, что они в хорошем настроении; хоть и физической силы у Аскара было предостаточно, настроения конфликтовать не было. …Я же своей рукою сердце твоё прикрою Можешь лететь и не бояться больше ничего Сердце твоё двулико - сверху оно набито Мягкой травой, а снизу каменное, каменное дно…       Аллею спасали лишь давно посаженные деревья: дуб, клён и, похоже, липа. В детстве он часто обменивался листьями на что-то более ценное — ветки березы, необычные камни, — играя со сверстниками во дворе; конечно, если его принимали в компанию, что бывало крайне редко. С самого раннего возраста окружающие осуждали и его характер, и интересы. И вот будучи уже совершеннолетним парнем, ответа на вопрос, почему с ним так обходились, у него все ещё нет.  …Сердце твоё двулико - сверху оно набито Мягкой травой, а снизу каменное, каменное дно…       Резко стемнело. Капля, изначально незаметная, упала перед ногой: на земле, сухой и безжизненной, образовались потемневшие точки; с каждой секундой, словно следуя негласным правилам, их становилось все больше и больше, и скоро они заполнят всю поверхность — начался дождь. Задрав голову, Аскар подметил, что больше не видно ни одной звёзды: неожиданно быстро тучи поглотили весь свет.  …Я же своей рукою сердце твоё прикрою Можешь лететь и не бояться больше ничего Сердце твоё двулико - сверху оно набито Мягкой травой, а снизу каменное, каменное дно…       Тёплые дожди он любил, да и в принципе мрачная погода — его конечная. Свежестью пропитался воздух: дышать стало легче. Аллея словно вдохнула жизни: поломанные скамейки с бездомными поверх больше не напоминали мрачное олицетворение отчаяния, а мусор, который, кажется, не убирали с прошлого столетия, прошёл обряд очищения.  …Я своей рукою сердце твоё прикрою Можешь лететь и не бояться больше ничего Сердце твоё двулико - сверху оно набито Мягкой травой, а снизу каменное, каменное дно…       Вытащив из кармана полупустую пачку сигарет, Аскар закурил: он любил гулять вечерами по пустым улицам, слушать музыку, курить. Эти вещи то успокаивали его, то вынуждали снова погрузиться в недры сознания: бесконечным потоком мысли текли ежеминутно, и если он допускал им въесться, то уже никак не получалось приостановить их. В этот раз ему точно не повезло — его не только отрубило от реального мира, но и вернуло в пульсирующее, ноющее прошлое. …Каменное, каменное дно Каменное, каменное…       Зависть к давно умершему образу все также поглощала и обессиливала. При каждом намеке внутри возникало давящее чувство собственной ничтожности, и из раза в раз дыра увеличивалась, подчистую уничтожала остатки разума — Аскар погружался в самобичевания. Ещё ни разу ничем хорошим подобная оценка себя не заканчивалась. Если бы он был верующим, то стал был воплощением одного из семи грехов — завистью, которую второй — гнев-брат — спустя время разрушит окончательно. Плохой конец для одного — хорошее начало для другого.        Весь мир будто нацелился на него одного: Аскар чувствовал себя абсолютно беззащитным в любом месте. Не существовало такого человека, который смог бы стать «домом» — все чужие, даже близкие. И единственный выход из этого лабиринта — смерть, ведь жизнь — синоним слову «ограничение». С таким мировоззрением счастливого будущего не добиться.       Взгляд упал на знакомую стеклянную дверь: продуктовый разместился в самом обычном жилом доме. Тусклый свет горел внутри, и надпись «Закрыто» слабо освещал уличный фонарь.        Внутри пахло свежестью: из приоткрытого окна дул теплый ветер. Вытащив наушники, Аскар услышал, что по старому радио, стоящему на прилавке около кассы, играл относительно новый альбом популярный группы — это заставило лишь ухмыльнуться.        У кассы сидел незнакомец, знающий Аскара вдоль и поперек. Он что-то вырисовывал на клетчатом тетрадном листке: аккуратными движениями карандаш кружился на бумаге, и, если приглядеться, можно было заметить постепенно проявляющийся рисунок.        — Мы закрыты, — сказал парень, не поднимая головы. — Читать разучились?        — Не разучился.        Видимо, услышав знакомый голос, голова парня сама, следуя таинственному импульсу, невольно поднялась. Приподнятая бровь, прикрытая волнистой прядью, красиво подчеркивала уставший взгляд. Короткий вдох: казалось, он хотел что-то сказать.        — Мне сигареты, пожалуйста, — рука потянулась к регулятору громкости: захотелось поставить музыку погромче. Зрительный контакт он не прерывал: хотел, чтобы надменное выражение лица впиталось в чужое сознание и не дало разглядеть истинные эмоции. — Грустная песня. Помню, как играл ее тебе.  …Но я хочу быть с тобой…       — Мы закрыты, — по тону легко считывалось явное недовольство, но взгляд тот не отводил; движения тоже были не читаемы. …Я хочу быть с тобой…       — Мои любимые, — локтями облокотился о прилавок, дабы не смотреть свысока. По недовольному лицу собеседника Аскар понял, что его визит стал не лучшим сюрпризом. — Пожалуйста, Юр, — из кармана вытащил помятую купюру, что превышала стоимость запроса, и положил ее рядом с кассовым аппаратом, — сделай мне исключение. …Я так хочу быть с тобой…       — Мы. Закрыты, — сказал, как отрезал. — И исключений я не делаю.  …Я хочу быть с тобой…       — Даже мне? — Аскар обиженно надул губу: наигранные эмоции помогали держать образ отрешенного человека. Но где-то глубоко он понимал, что Юру так, к сожалению, не провести. …И я буду с тобой…       — Иди на хуй, — так серьезно, что аж смешно. Но Юра не шутил: будто еще секунда, и он оголит зубы и набросится с когтями на Аскара, вгрызется в шею. — Заебал, блядь.       — Как грубо, — Аскар закатил глаза, отошел на шаг. Нет, его не тронули эти слова, ни в коем случае. Его вообще слова не трогают. Так ведь? — Ладно, — решил поступить проще. — Продашь или нет? Умоляю, Юр, я сдохну.        — От недостатка никотина в крови еще никто не помирал, — Юра встал со стула: похоже, собирался уйти. Жаль, не успел: Аскар схватил того за рукав рубашки, продолжая настаивать на своем.       — А я умру, — Аскар намеренно проигнорировал презрительный взгляд, которым Юра одарил его расцарапанную руку. Резкий рывок и легкий удар тоже прошли мимо: ссора прошлась и по телесному доверию. — Ну пожалуйста-а-а, — знал, что раздражали протяжные гласные, и специально давил на нервы.        — Бля, да бери уже и вали поскорее, — на выдохе сказал Юра. Тон его голоса был полон усталости, тоски и чего-то неразборчивого, далекого. Вернувшись к кассе, он вытащил обещанную пачку из нижнего ящика и кинул ее в руки бывшему другу.       — Спасибо, — ловко словил желаемое.        Хотелось сказать что-то еще: ощущение незавершенности сковывало, не давало двинуться к выходу. Словно если он сейчас уйдет, то больше никогда не пересечется с тем, кто когда-то был важнее собственной жизни. Хотя, зачем врать — ничего не изменилось; время не лечит, чувства не остывают, обиды не прощаются. Горечь с момента, когда его бросили, никак не проходила: быть брошенным для Аскара — худший исход.        Скользнув взглядом по помещению и в последний раз посмотрев Юре в глаза, парень двинулся к выходу. И уже у двери, обернувшись, сказал напоследок:       — Красиво рисуешь, кстати.        Ответа, конечно, уже не услышал: шум единственной пролетевшей мимо машины заглушил даже мысленный поток. Может, оно и к лучшему.        И так всегда: хочется, как лучше, а получается наоборот. Ничего не изменится: от брата и мыслей не отказаться, Юру не вернуть. Бесконечный поток страданий никогда не утихнет, и до конца своих дней Аскару придется биться в железных цепях, не имея ни шанса выбраться из этого круговорота. Как бы ни хотелось в этой, но счастливого конца ему ждать только в следующей жизни.