Love and feathers

Галлахер не особо думал о галовианской анатомии. Но почему-то в некоторые моменты — обычно на общем собрании глав кланов — трясущиеся, вспархивающие крылышки сына Дубов привлекали как никогда всерьез. Он присматривался время от времени к Сандею, который величественно раскидывал ладони по столу, сбрасывал изящными пальцами пылинки и смотрел так выразительно, что даже гончий сомневался в собственных намерениях и идеях — хотя он и так не особо желанно выражал своих предложений. Впрочем, Галлахер знал лишь одну вещь, касающуюся галовианцев, которая казалась ему пустяком, но пустяком невероятно милым и привлекательным. Шипе даровала крылья им не только на, несомненно, красивейших черепушках, но еще и на спине. Жить много лет и не знать особенностей расы, которая славилась своей красотой, душевностью и покорностью, было бы грубейшим оскорблением для детектива. И все же даже он вскрылся в ходе одного из расследований — грезотворец, раннее учившийся в академии оригами, строя здание, споткнулся и долго, очень долго, стремительно летел вниз. Позже оказалось, что в лепешку никто не расшибся, приземлился он достаточно мягко — а по бокам обвисали белоснежные, но потрепанные крылья. Конечно, любой заворожится подобным зрелищем. Псы разинули пасти, ибо тоже никогда не видели костных крыльев. У штатских были только острое чутье и желание перекурить сладкое и расслабляющее, содержимое которых, несомненно, отличалось от «курительной трубки» господина детектива. По новостям быстро разлетелось предупреждение о том, что с неба валятся грезотворцы и их обязательно нужно ловить. Для чего — Эон его разбери. И вот так Галлахер наткнулся на мысль, почему же, если это такое прекрасное достояние, галовианцы прячут их под одеждой. Немногие из расы обнимали крыльями талию, закалывая за основание на заколки и плотно прицепляя к телу и груди, как госпожа Робин, к примеру. Так они больше были похожи на нахохлившихся птиц с большими грудками, и потому детектив мысленно прозвал их птичками. Сходства, конечно, были, но незначительные для веской аргументации названия. Поэтому объектом его исследований стал никто иной, как господин Сандей. Сын повелителя Грез подавал большие надежды и как раз по ситуации злодейка-судьба сводила чиновника и местного полицейского вместе. За годы совместной работы Галлахер успел изучить, что Сандей ест много сладкого и, как следствие, довольно дрожит от количества сахара в крови, что тоже давало реакцию на крылья. Они прилегали к его лицу, обычно он этично прикрывал ими губы, как дамы, жадно пихающие еду в рот, прятали нижнюю часть лица за ладонью. Галлахер пожимал плечами, вскидывал брови и старался не улыбаться от очарования этих действий. Перья на черепных крыльях мило пушились в особо холодную погоду, вызванную экспериментальными сменами климата — здесь снова была замешана академия оригами. Вообще-то Сандей рассказывал, что тоже выпустился из нее несколько лет назад. Пройти по протоптанной повелителем Грез дорожке не составило труда. И все же в один день Сандей настолько промок — с ног до головы, — что Галлахер не мог не позволить себе благоразумный и джентельменский жест. Глава клана Дубов выглядел донельзя забавно, пока чихал, попискивая, будто птичка, потирая нос после — совсем не в обычной манере, — и приглаживал распушившиеся перья возле ушей, которые придавали юноше больше объема. Он стягивал края жилетки детектива сильнее, пытаясь укутаться в нее. Тогда Галлахеру показалось, что господин тычется в одежду носом, но мужчина решил не заострять на этом внимания. Галлахер старался не подавать виду, что рассматривает Сандея не только как начальника, но еще как и объект интереса с физиологическими особенностями. Все чаще юноша кидал в него любопытные взгляды в ответ, будто ведет свою игру, но после мило улыбался — или, на зло детективу, — прятал лицо за перьями, опуская крыло ребром. Это поражало. То, как они изгибаются, в смысле. Сандей мог спокойно убрать их за уши, сложить, чтобы они не были заметны, если не присматриваться. А иногда он растягивал их так, — особенно когда зевал, — видимо, по инерции, — что размах одного крыла мог достигать двух человеческих голов. Скрывать, что детективу хотелось их потрогать, было бы глупостью. Но он бы никогда не стал даже спрашивать о разрешении. Не потому что мудак, а потому, что все-таки Сандей был его непосредственным начальником. Некрасиво спрашивать о чем-то столь личном. И все же Сандей умел удивлять. Своей смелостью, своим господством, несмотря на юный возраст и чувство такта. Однажды — или вернее сказать в очередной раз, — когда «особенно воодушевленный и бодрый» глава клана Гончих протирал своей щекой лакированный стол в собственном кабинете, посапывая, господину Сандею довелось заглянуть в штаб по неотложным делам насчет охраны резиденции. Многие не хотели браться за работу. Зачастую она была грязноватой, но тем не менее хорошо оплачиваемой. С другой стороны, Дубы не особо-то ладили с Гончими, оттуда и вытекали все нежелания и конфликты по мелочам. Он с несколько минут смотрел на дремлющего офицера, который, к слову, донельзя был похож на отдыхающего на лужайке мастифа, что не могло не вызвать улыбку. Галлахер не знает и не помнит, почему Сандей так поступил, но проснулся он от перьев, щекочущих нос. Галлахер, распахнув ресницы, сразу же увидел растянувшиеся в улыбке пухлые губы и птичьи ярко-желтые глаза. Сандей стоял прямо над ним, наклонившись, в жалких сантиметрах от его лица находились головные крылья. Возможно, тогда ему стоило бы извиниться за неподобающее поведение и объясниться за ситуацию, в которой его застал завтрашний повелитель Грез, но его пальцы — удивительно даже для хозяина — достаточно смело поднялись ввысь, касаясь перьев. Галлахер был ужасно заспанный, его веки наполовину прикрывали и так темные глаза-бусинки, поэтому этот жест был достаточно неосознанным. Как кошка, тянувшаяся лапкой, чтобы уронить бутылку со стола, он касался кончиками мягких перьев. Они оказались очень приятные наощупь — будто притрагиваешься к водной глади. Галлахер тогда заигрался — не заметил, что чиновник слишком уж удивленно поглядывает в его лицо, но крыло убирать все равно не стал. Сандей, очевидно, засмущался в тот день. Галлахер извинился после. В следующие моменты их отношения изменились. Юноша стал поглядывать на детектива чаще, краснеть, не прикрывая румяные щеки, и тянуться к плечу старшего коллеги-подчиненного, чтобы уже дружески похлопать и напомнить, что поработали они отлично. Их команда действительно была удачной: можно было запросто заполнить пробелы друг друга; так, например, Галлахер выделялся своей смекалкой, острым чутьем и желанием довести дело до конца, в то время как Сандей всегда выбирал долгие, но разумные методы, иногда более скучными способами в разрешении дел. Они достаточно сблизились, чтобы вместе обедать. Хотя они и так часто перекусывали вместе, но теперь это больше походило не на обед двух коллег, а теплые встречи приятелей. Галлахер отпускал много шуток, иногда доводил Сандея до состояния, в котором ему приходилось неловко опускать взгляд, чтобы скрыть бегающие глаза и смущенную улыбку от попыток флирта. Впрочем, офицер себя не корил за то, что сближается с господином из Дубов. Они никогда не были неприятелями. Было, конечно, время, когда Галлахер вставлял палки в колеса Дубам, но это еще при «правлении короля». Гофер ему вообще не нравился — хоть убей. А Сандей являлся по-настоящему чистым и непорочным во всех возможных смыслах. Иногда непорядочные мысли лезли в голову так настойчиво, что детектив сам не знал, как справляться со своей симпатией. С этим он смирился. Птенчик был действительно хорош собой, с потрясающими манерами, начитанностью и разумностью. Правда, именно ему первому заполняющее его благоразумие не мешало нарушать границы дозволенного. Офицеру нравилось, как их отношения постепенно выходили на новый уровень. Ему нравилось, что Сандей был откровенен с собой и никогда не боялся поступать так, как считает нужным. Пусть иногда это и было слишком уж импульсивно. Галлахер же откладывал всю личную жизнь на потом, несмотря на страсть к хорошему или плохому, но скорому финалу. Когда человек стремится к развязке в работе, в личной жизни у него, как правило, полный шлак. К большому счастью, ему довелось сработаться с Сандеем. Первый непосредственный контакт у них случился при абсурдных обстоятельствах. В отеле, в реальности, сломался лифт. Сандей не очень любил выходить из грез, а потому запаниковал, оставаясь зажатым в четырех стенах. Детектив пытался его успокоить: сжимал плечо, размеренно дышал и рекомендовал делать то же Сандею. Паника охватывала юношу все больше, и под порывом разнообразных чувств он прильнул Галлахеру в объятиях, зажмурив глаза. Офицер еле дышал, не находя слов, когда талию стискивали хваткие ладони, а сам сын Дубов трясся и панически выдыхал в его жилетку. По воле случая, взгляд метнулся к белоснежным крыльям — они хлопались так активно, что ударялись о грудь детектива. Галлахер не пожалел о том, что потянулся к ним, чтобы поласкать и свою ладонь, и чувствительные нервы Сандея. Пальцы зарылись в пушистые перья, большой палец гладил кость, слегка почесывая — положительной реакцией послужил тяжелый вздох и короткий, будто птичий писк. Галлахер уложил щеку на пушистую макушку, сверлил глазами гало и вдыхал запах приятного сладкого парфюма, впитавшегося в волосы. Это было так необычно. Он перебирал его перышки без позволения, но негативного отзыва не получил. Тогда Галлахер решил, что как бы не храбрился Сандей, а ласкали его нечасто. Может, и вовсе чужие руки не добирались до его лица — вдруг оторвет. Все это влияло на них обоих. Детектив находил приятным, как перья щекотали костяшки пальцев, а нос Сандея проходился по голым участкам шеи, — там, где не была застегнута пуговичка. Позже Сандей признался ему в симпатии. Совсем просто и очень настойчиво. Одними простыми: «мне с тобой нравится быть». Галлахер, конечно, довольно быстро распознал в этих словах скрытый смысл, хоть и не понял именно в момент признания. Когда это все-таки случилось, детектив заявился на порог резиденции с двумя бутылками спиртного. Сандею хватило половины, чтобы с пунцовыми щеками неловко попросить о поцелуе. Они целовались медленно и почему-то у книжных полок в потолки. Галлахер держался за одну из них, наклонившись над Сандеем. Юноша сделал это сам, уложив длинные пальцы на щетину, поглаживая кончиками, раздражая подушечки. У детектива сладко сводило в паху от мучительно медленного языка, проходящегося по нижней, искусанной губе. Отвечал офицер коротко, чмокал, мял губы своими, пытался проникнуть в рот, чтобы Сандею стало совсем невыносимо. Как и Галлахеру, который затуманенным взглядом поглядывал на трепыхающиеся крылья. Они то расправлялись, то снова складывались. Галлахер решил не касаться, потому что сладкие от напитка губки бывшего Певчего привлекали намного больше «экспериментального наблюдения». Тяжелое дыхание, хриплые вздохи, короткие стоны — все это наполняло резиденцию до тех пор, пока Галлахер не сказал вслух предупреждение о том, что он вряд ли сможет сдержаться, и поэтому им нужно остановиться. Сандей так и сделал. Они долго стояли, просто обнимаясь, и это чувство было самым необыкновенным за последнее время. Сандей ему очень нравился. Настолько, что в розовых очках не находилась ни одного минуса. Он был идеален — от верхушки натертого гало до самых носков лакированных туфель. Развившиеся отношения не помешали им продолжать работать. Сандей однажды предложил, чтобы Галлахер переехал к нему хотя бы на время, чтобы успевать проводить вместе вечера, но детектив тактично отказался, заявив, что им еще рано выходить на новый уровень. В душе Сандея, возможно, и откликалось разочарование, но Галлахер об этом не знал — старался не думать, чтобы не усугубить ситуацию. Несмотря на отказ, чиновник не брезговал и сам появляться на пороге квартиры детектива, все еще неловко переминаясь с ноги на ногу. Детектив же заботился в своем доме о нем как никто другой. Всегда тактично предлагал чай, горячее и сменную одежду, хотя у них никогда не было больше простых объятий или даже поднятия вопроса о ночевке. Галлахер каждый раз провожал его из Рифа — потому что единственный знал более гуманный способ попадания сюда, чем нож в грудь, пусть и в грезах. В квартире у детектива было комфортно. Цветные — светло-зеленые с узорами — обои порваны в некоторых местах, но в белом свете телевизора ночами казались невероятно эстетичными и успокаивающими. Мебель тоже была старой и заляпанной, в хаотичных пятнах, но Сандей был готов мириться, потому что на этом диване, например, спал Галлахер. Тот впитал его запах, и ему нравилось ощущать мужчину повсюду, даже если он и так находился под боком. Сандей радовался, когда детектив проваливался в сон за просмотром эстрадного шоу, снятого одним знаменитым режиссером. Галлахер любил все его творчество. От фильмов до коротких интервью. Он объяснял Сандею, что Река использовал много метафор в своих работах, приводил фильмы к неоднозначным концовкам и давал много пищи для размышлений. Больше всего ему нравились у режиссера детективы «в коробке», где персонажи заперты друг с другом, а убийства не прекращаются. Он радовался, когда Галлахер ронял голову на его бедра. Детектив поглаживал худые колени через ткань неформальной одежды юноши и лениво смотрел на экран. Дома они разговаривали меньше, чем на работе, но от этого приятная атмосфера их времяпрепровождения не менялась. И все же — вид спящего офицера разжигал в груди Сандея что-то несвойственное нежное, то же, что он чувствовал к любимой сестре, только немного иначе. Чувства, хоть и были семейными, отличались в том, как он хотел их проявлять. И решился сказать спустя два месяца, когда пришел к Галлахеру домой. В тот день офицер чувствовал изменения как только Сандей вошел в его квартиру. Все, вроде, казалось обычным, но после долгих лет изучения привычек дорогого коллеги, а теперь уже и партнера, Галлахер научился видеть двойное дно там, где оно обязательно предполагалось. Сандей жался к стене за ужином, нервно потрясывал коленкой и слишком уж часто поглядывал на Галлахера смущенным взглядом. «Что-то не так? — спросил тогда Галлахер, но Сандей лишь отвернулся, пытаясь успокоиться». Галлахер не стал настаивать. Только поцеловал его в щеку, сказав, что поддержит во что бы то ни стало. Сандей был ему благодарен, пусть и не сказал об этом напрямую. Впрочем, через пару часов, в глубине очередной ночи, когда Сандей выключил телевизор одним движением пальца, погрузив тем самым комнату в темноту, Галлахер, признаться честно, занервничал. На его бедра опустилось легкое, как перышко, тело, заставляя нахмуриться и поднять голову туда, где, вероятно, находилось лицо сидящего на нем юноши. «Сандей? — Галлахер отвел ладони, чтобы не смущать, но в ответ фигура недовольно поерзала. Сандей вызывал табун мурашек своими движениями и теплоту, интенсивно скапливающуюся внизу живота». «Я хочу потрогать тебя, — шепот Сандея был оглушительно громким в тихой квартире. Галлахер протяжно простонал, когда вместе с этой фразой чужие пальцы провели слишком уж грубо по едва твердой плоти, скрывающейся под тканью домашних трико. — И чтобы ты меня потрогал». Галлахер не мог мыслить. Он просто потерялся в ощущениях. Потерялся в многочисленных поцелуях, в представлении пошлой позы, в том, как распоряжались его руками. Сандей дрожал от каждого прикосновения к своему телу. Покрывался мурашками от сжатия худой груди, расправлял черепные крылья от поглаживаний талии и совсем уж откровенно скулил от трения ладони Галлахера его члена в ответ. Этим самым юноша снова дал зеленый свет для совершенствования их взаимодействий. В ту ночь они оба протяжно стонали, охали и тяжело дышали друг для друга, проговаривали шепотом имена, а после впервые провели ночь вместе — в самом распространенном понятии, без продолжения. Заснули на крохотном диване в незамысловатой позе, чтобы не отрываться друг от друга ни на секунду. Сандей разве что помнил, как кончик сигареты тлел между губами Галлахера после взаимного расслабления. Он попросил попробовать, затянулся сам, даже не закашлявшись. Пепел упал на одежду, прожег воротник, и глаза заслезились. Сигарета торопливо была передана обратно со словами о том, что табак на вкус отвратительный. Галлахер хрипло рассмеялся, утыкаясь в висок любовника носом и обнял одной рукой поперек узкой груди. Первый секс привел к тому, что они начали ублажать друг друга все чаще. Галлахер не стеснялся игриво сжимать ягодицы после собрания, когда Ирисы задерживались в беседе с Сандеем — он реагировал донельзя забавно, встряхивая крыльями и шепча просьбы так не делать. В то же время Сандей сам мог позволить себе игривые ухаживания. Оттянуть за волосы на затылке спящего офицера в кабинете и глубоко поцеловать в губы — в риске быть пойманными клерками в штабе Гончих. Галлахер был всем доволен. Вел свою размеренную жизнь, позабыв о экспериментальном наблюдении за личной птичкой. Теперь ему не требовалось смотреть со стороны. Сандей разрешал притрагиваться как хотелось Галлахеру: играться с короткими перьями у основания головных крыльев, щупать под ней мышцы, с давлением массируя кожу. Чудесные звуки лились из приоткрытого рта, крылья несильно трепыхались от причудливых ласк. Детектив зачастую терся горячим языком о чужой, чтобы дать ощутить Сандею весь спектр чувств. Несложно было догадаться, что они оба этим наслаждались. Актуальной проблемой оставались разве что поясничные крылья. Галлахер хоть и видел их очертания, но всегда только обнимающих узкую талию под одеждой. Сандей не хотел их показывать, как не показывали остальные. Если госпожа Робин была достоянием планеты Празднеств и от того не стеснялась выставлять все данное ей от природы богатство, то Сандей был скуп на демонстрацию галовианского великолепия. Офицер все хотел начать этот диалог, но откладывал в долгий ящик. Думал, что может травмировать своим вопросом или вскрыть неизвестные старые раны — если таковые были, конечно. Упругая забота привела детектива в тупик, в котором он лишь неловко чесал затылок, смотря на выстроенную спереди стену. Сандей был недоступен по многим фронтам, как бы не раскрывался. Его, в целом, можно понять — как-никак сын повелителя Грез. Неудивительно было бы и то, что к комплексу Сандея руку приложил и сам папаша. Мысли материальны, особенно в грезах, поэтому разговор все же настиг Сандея в неожиданных для него обстоятельствах. На деле — не было лучшей ситуации, которая могла привести их к серьезному разговору, чем эта. Риф погружен в вечную ночь, малейший свет с улиц и вовсе отсутствовал в квартирах-трущобах, так как застройка была плотной. В квартире Галлахера пахло сладковато — Сандей, прижавшись к столешнице животом, резал фрукты на мелкие ровные дольки, иногда закидывая в рот пару-тройку, чтобы пожевать. Галлахер тихо подошел сбоку, смотря снизу вверх на выверенные движения запястья. — Почему фрукты? Обычно ты берешь сладкий попкорн под «танец Софи», — нарушает комфортную тишину детектив, взглядом останавливаясь на пухлых губах. — Мой диетолог, — Сандей закусывает губу, — порекомендовала мне воздержаться от сладкого. Говорит, что это приведет к диабету и лишнему весу. Галлахер улыбается от серьезного тона юноши и наигранно закатывает глаза, подходя ближе, за спину. Он не прилегает всем телом, но опускает лицо, чтобы прикоснуться губами к линии челюсти. Сандей хило смеется от щекотки, будто сейчас задохнется, и прижимает ухо к плечу. Тело под ним напрягается, когда теплые пальцы скользят под одежду со спины, намеренно и хитро. В ответ на поглаживание — дрожащий выдох и странное, неестественное подергивание. Детектив убирает ладони, спросив: — Что-то не так? Сандей мешкается, обнимает верхними крыльями лицо с обеих сторон, шепча куда-то в перья. — Лучше не стоит. — Ты никогда не раздеваешься при мне, — Галлахер целует в выступающую косточку крыла, оставляет дорожку до кончика уха, коротко лизнув. Сандей, кажется, всхлипывает, но не разворачивается. — Что-то смущает? — Ты тоже при мне не раздеваешься, — парирует Сандей дрожащим голосом, плотнее налегая на столешницу. Сандей выглядит так, будто подставляется. Галлахер по инерции льнет ближе, всей грудью закрывая спину с поясницей, и откровенный, пошлый стон оглушает тишину маленькой кухни. Мурашки ползут по рукам, вздергивая волоски. Кажется, он наконец понял, почему Сандей вечно находил причины, чтобы скрывать крылья. Предпринимая вторую попытку, детектив забирается под одежду еще раз, оглаживая гладкую кожу на талии, касаясь выпирающих ребер спереди от задержавшегося дыхания. Сандей молчит. Не произносит ни слова, потеряв дар речи, пока пальцы с трещинками перебирают кожу с любопытством и огнем, но не пробираются дальше. — Можно?.. Галлахер считает секунды, его дыхание тоже сбито. Каждая мышца натянута, как известные всем струны Гармонии. Они ведь давно вместе, так почему это ощущается так интимно — спросить о личном? Недоступность берет свое. И Галлахер, хоть и пес, действующий по командам, не может не обливаться слюнями перед ласкающей его макушку ладонью. Потому что хочет. — Ты вряд ли знаешь... — прочистив горло, начинает Сандей. — Что у галовианцев отличающаяся природа, и... — Это не новость. — Не... не перебивай меня. Я имею в виду крылья на спине... Они не для полета, хотя равновесие ими держать можно. Это благословление от Шипе. Для всех галовианцев без исключения. — И что же в этом такого? — Галлахер не понимает, к чему ведет Сандей, и потому проводит по его плечу до локтя большой ладонью, поглаживая, вынуждая вздрогнуть. — Прикосновения к ним... — На спину давят сильнее, ласки продолжаются — в комнате становится жарче. Будто катастрофически не хватает кислорода под палящим солнцем, как на Адливуне, по рассказам хранителей воспоминаний. — Вгоняют нас в жару. Удивление проносится на лице детектива страшной меметической тенью. Тело по инерции жмется ближе, хотя уже некуда. Птичье щебетание наполняет комнату при ладони, возвратившейся к одежде. Он снимает ненужную ткань, темные перья сыпятся под ноги, а Галлахер вдыхает аромат пластика на верхних крыльях и раскрывает рот, чтобы несильно вцепиться клыками. В ответ — подкашивающиеся ноги и большие, раскидистые крылья, больше не обнимающие талию, а собранные, тянущиеся к животу Галлахера. Привычно горделивый и собранный, сейчас сын Дубов рассыпается — доверяется настолько, что позволяет захватить губы в медленном, но глубоком поцелуе. Позволяет быть ведомым, страстно перебирая язык, всхлипывая в мягкость напротив. Он пьянеет, разжигаемый неумелыми в обращении с птицами пальцами, когда крылья поглаживают, перебирают, сжимают у кости. Реальность теряется еще сильнее, несмотря на то, что они оба в грезах. Полупустая квартира шепчет интимные комплименты, говорит о том, насколько красив юноша в таком виде — полностью раскрывшийся, не зажимающийся, отдающийся. И Галлахер готов выть последней сторожевой псиной у ног хозяина от одной приглашающей позы. Тонкая фигура ложится всем корпусом на столешницу, раздвигает ноги и складывает крылья за спиной. Если бы офицер только мог написать картину, если бы он был художником, каждый мазок этого абсолютно совершенного тела запечатался на полотне с особой любовью. Даже жаль, что у детектива нет других талантов. В следующей жизни он обязательно станет писателем: напишет о красоте и невинности его любовника — расскажет всему свету, как прекрасна ангельская красота. Красота души, вывернутая и обернутая в изящное тело. Детектив паскудным псом липнет обеими ладонями к лопаткам, надавливает, прижимает совершенное лицо щекой к поверхности. Ему нравится эта поза. Ему нравится, что Сандей так откровенно открыт — так горяч под плечом крыла. Так взвинчен, издавая мягкое воркование, кокетливо хлопая лицевыми крыльями, что у Галлахера щиплет нос от возбуждения, а пошлая улыбка натягивает губы. Одежда кажется ужасно лишней и ненужной. В желудке плещется дурное предчувствие — словно все происходящее неправильно, словно… Галлахер не достоин всего этого. Но Сандей закрепляет его уверенность в обратном парой слов: — Если пес голоден, то птичья воля — его накормить. Галлахеру срывает крышу. Это не должно было звучать так дико, так двусмысленно. Хотя Галлахер понял, что подразумевает Сандей в контексте ситуации. Хочется вылизать его всего. От этих трепыхающихся крыльев до багровых щек, розовеющих от желания. Детектив не монстр, в конце концов, а потому продолжает. Знает, что Сандей не откажется. Это их не первый опыт в развращении друг друга. Широкая ладонь скользит по торсу, обводит ребра, греет органы ниже своим прикосновением. Каждый шумный выдох, издаваемый Сандеем, все равно принадлежит Галлахеру — и он не позволит, чтобы они пропадали в тишине и нетерпимости. — Нет, — вдруг противится Сандей, искоса сверкая желтыми радужками, когда натянутый на ткань орган мнут кривоватые пальцы. — Не так. Сзади. Если у детектива до этого оставалось хоть какое-то самообладание, хотя бы капли разумности и сдержанности, теперь не осталось ровным счетом ничего. Всяко пытаясь противиться природному желанию взять, каждое пропетое птичкой слово лишь усиливает тягу. И он, наконец, сдается, делая все по велению. Ладони нащупывают тонкие бока — предательские мурашки ползут прямиком к загривку. Его ягодицы мягкие, слегка упругие, идеальные под ладонь. Кровь закипает в паху, тяжелеет в груди, от того, как приятны его касания Сандею. Он очень отзывчивый. Тянет крылья спины, приоткрывает губки при жалобных звуках — так приятно слышать щебетание птички. Будто находишься в персональном рае и вот она — твоя награда. Нужно ее ценить уважать, держать в ладонях и ублажать столько, сколько позволяет пребывание в этом чудесном месте. Только Галлахеру не светит исход более благоприятный, чем жаркое пепелище преисподней. Ведь он опошляет посланника небес, свою милую голубку. Опошляет, раздевая ее догола, рассматривая с особым интересом обнаженную кожу, короткий неразвитый хвостик из скопления перьев у копчика, слегка забирающийся в ложбинку. Он зарывается кончиками пальцев в короткие перья. От скулежа, припрятанного во внутренней стороне бледной ладони, член дергается в штанах. — Вот уж действительно не для полета. Сандей краснеет сильнее, зрачки сужаются и расширяются по мере того, как Галлахер встает на колени — жесткий пол давит на чашечки, стесняет в движениях, но наблюдение и удовольствие пересиливают малейший дискомфорт. Он не высовывает язык, только притрагиваешься во влажном чмоке к ягодицам, зарывается носом в пушок под поясницей, поглаживая носом. Сандей отвечает страстно, звонко — коротко охает при раскрытии мягкой плоти в обе стороны. Еще больше смущения всей этой ситуации добавляет сам юноша, сжимающийся и дергающийся в ладонях. Сколько проходит времени, пока Галлахер не начинает осознавать, что загляделся, он не знает. Сандей терпеливо ждет, пока детектив предпримет хоть что-то. И он действительно это делает. Нескромно вбирает в рот палец, демонстративно оставляя слюну до второй костяшки. Первый палец ощущается туго — Сандей хрипит и, понятно, дергается. Он хочет уйти от проникновения, скулит, сгибая колени, но острые зубы смыкаются на одной из половинок, заставляя переключить ощущения. В паху все сводит, пульсирует и напрягается от одного лишь осознания, что в его руках тот, кого раньше он не мог представить к себе ближе, чем на пять метров. Теперь же спокойно позволяет входить все глубже, сжимать его так, будто Галлахер — единственное, в чем он нуждается, пусть это всего лишь пальцы. Сандей всегда позволял и себе, и своему офицеру слишком многое. Делал поблажки, закрывал глаза. При неудачном стечении обстоятельств отчитывал мягче остальных. Галлахер, должно быть, был слеп, раз не замечал, как пернатое создание все ближе притирается к по стойке стоящей борзой. Надо же — птичка настолько мала, а все равно смогла растопить сердце своего детектива. Смогла заполучить Галлахера, исполняющего приказы, показывающего верность, как никто другой, — на все сто процентов. Каждый толчок растягивает нутро все сильнее, по мере движений Сандей старается расслабиться — видно, насколько тяжело ему это дается. Светлые брови сведены к переносице, выпадает несколько перьев из скопления вторично-кроющих, приземляясь на крепкое мужское плечо. Галлахер лишь отнимает ладонь, заменяя жарким языком. — Галлахер!.. — вдруг всхлипывает Сандей, уши горячеют, стыд проникает под кожу, щиплет вместе с оседающим внизу живота возбуждением. Мелкие искринки проносятся по телу от толкающегося внутрь отверстия языка. Жар на кухне, будто от раскаленной сковороды вместе с преющим на плите супом, заполняет комнату, выбивает из легких остаточный кислород. Он раскрывает Сандея лучше, наслаждаясь дрожащим от похоти телом, вылизывая по-собачьи, медленно и тягуче. Затрудненное дыхание обдает кожу, развратное хлюпанье будоражит слух. Сотни крылатых мотыльков дразнят под кожей, в штанах до невыносимого жмет. Правда, Галлахеру слишком нравится ублажать его, видеть, насколько Сандей сам хочет — поддается и насаживается ближе. Кто офицер такой, чтобы не выполнить приказ начальника? Он с прищуром улыбается, стягивая ткань домашних штанов все ниже и ниже. Хотелось бы взять его под коленом, только ненужная тряпка мешается. Сандей бы раскрылся так идеально — весь готовый и разгоряченный, как соленая карамель на поверхности подтаявшего мороженого. Галлахер готов проглотить сразу три шарика и попросить налить сироп ему на язык — до того, пока бутылка не окажется пустой. — Умоляю, встань, — зовет хриплый от дразнений любовником голос, скрывающий в себе лишь желание кончить, объезжая Галлахера. Откровенные и постыдные мысли осели на черепушке ядовитым соком. Что ж, Сандей донельзя типичен в своих желаниях. И вот снова — поцелуи, следующие друг за другом, от черепного крыла, от укуса жилистой косточки до влажного от слюней, теплого от стыда хрящика уха. Сандей загнанно дышит, пульсация проносится по телу, и Галлахеру тоже нужно так мало, чтобы поставить точку в собственном исследовании, о котором он напрочь забыл, если бы не представившаяся ситуация. Как самый преданный пес, он встает, зарывается пятерней в макушку Сандея, мягко поглаживая, оттягивая серебристые с голубоватым отливом пряди. Пропускает мягкость шевелюры, массирует кожу — желудок сжимается, когда Сандей вновь хнычет и изгибает спинные крылья, приглашая прикоснуться к ним. Тело наваливается на выступающие от позвонков массивные, но плотные лопаточные с маргинально-кроющими, зажимая их. Они трепыхаются — живой орган с личным сознанием, думает детектив. Думать становится слишком сложным, когда худые пальцы в попытках расстегивают Галлахеру ремень, не глядя. Хриплый скулеж теряется в черепном крыле Сандея, на что тот слегка волнуется и будто бы разумно прилегает к ярко-розовым губам — лезет в пасть к псу, желая быть пожеванным. Но детектив послушная, прилежная гончая и никогда не станет вгрызаться в ладонь, дающей корм. Трение освобожденного пульсирующего члена о ягодицу вынуждает Галлахера мычать, хрипло вздыхать, пока рот занят вылизыванием мягких перьев, прилипающих к шероховатой поверхности языка. Он снова проникает внутрь Сандея, предварительно смочив пальцы слюной, теперь уже двумя пальцами, на что тот скулит и выгибается. Галлахер двигает тазом, вызывает крошечное трение о нежную кожу, с каждым движением влажное и тугое нутро сжимается, стискивая в жарких объятиях. Им так невероятно хорошо: от всей этой незаурядности банального секса, от давления на основания крыльев — и ведь детектив тоже осознает, что его это возбуждает. Капли пота стекают по виску, к щетинистой шее. Сандей стонет громче, нетерпеливее от растяжения раздвинутых, как ножницы, пальцев. Галлахер старается принести максимум удовольствия, потирая подушечками пальцев уплотнение внутри. Несдержанные всхлипы кончаются, сменяясь тяжелым дыханием от одного лишь касания возбужденной плоти, невесомо смыкая орган в воздушное кольцо. Белесые капли пачкают домашнюю кофту, и Сандей прижимается лбом к столешнице, ругая себя за то, что не потрудился хотя бы приподнять. Галлахер смыкает губы на крыле сильнее — на что те небрежно встряхиваются, проходясь по смуглому лицу, уставшие от ласк. С глухим мужским скулежом, а после и коротким рычанием, Галлахер кончает следом на нежную кожу поясницы и проступающие перья. На кухне пахнет пластиком и сладостью отложенных фруктов. Под ногами бардак — месиво из темных и белых перьев. Незакрытая до конца форточка почему-то именно сейчас особо привлекает внимание. Лодыжки Сандея холодит, Галлахер прижимается сухими от жажды губами к такому же влажному виску, как и его собственный. Широкая ладонь находит местечко внизу живота, поглаживая мягкую кожу. Сандей сам тянется навстречу поцелую, складывая крылья. До чего же его птичка нежная, думается детективу, когда он в последний раз влюбленно чмокает у носа, прежде чем погладить вдоль позвонка костяшками, задевая крылья и вызывая очередную порцию дрожи. — Пойдем. «Софи» не любит фрукты, она предпочитает попкорн. Сандей искренне смеется, закатывая глаза. Галлахер невыносим.