Удел юнг: принять боль ради спасения всех.

В те далёкие времена, когда Средиземное море ещё не было полностью под властью османских флотов, а европейские торговые корабли отваживались пересекать его воды в поисках прибыли, на паруснике под названием «Сирены» плыли двое юнг. Корабль этот, крепкая трёхмачтовая каравелла с высокими бортами и квадратными парусами, вышел из порта Алжира в начале весны 1487 года. Груз его был богат: слоновая кость из глубин Африки, мешки с перцем и корицей, золотой песок в кожаных кошелях и редкие ткани, окрашенные в пурпур из моллюсков. Капитан, суровый венецианец по имени Марко Рицци, вёл своё судно в порт Пирей близ Афин, где греческие купцы с нетерпением ждали эти товары, обещая щедрую плату. Юнгами на борту были два восемнадцатилетних парня — Джованни и Никос. Оба худощавые, как тростинки, выросшие на скудной пище портовых трущоб, с узкими плечами, тонкими руками и длинными ногами, которые делали их ловкими на вантах. Джованни был сыном бедного рыбака из Генуи, потерявшего лодку в шторме. Его волосы цвета вороньего крыла падали на лоб спутанными прядями, а глаза — тёмные, как ночное море — всегда смотрели с лёгкой насмешкой, даже когда тело ныло от усталости. Никос, грек с Крита, имел кожу чуть темнее, светло-каштановые волосы, выгоревшие на солнце, и лицо, которое казалось вырезанным из оливкового дерева: острые скулы, прямой нос и глаза цвета морской волны. Они встретились два года назад, когда оба нанялись на «Сирены» в Неаполе за миску похлёбки, место в трюме и немного монет по возвращении в порт. С тех пор их судьбы сплелись крепче, чем канаты на реях. Жили они в одной крошечной каюте на нижней палубе, ближе к носу. Это была не каюта даже, а ниша размером с два сундука, отгороженная от общего кубрика тонкой деревянной переборкой. Они делил в ней одну узкую койку, сколоченную из грубых досок, и маленький сундук для их скудного имущества: по паре запасных рубах, кожаные штаны, ножи для работы и по одной деревянной ложке. Пол был всегда влажным от морской воды, просачивавшейся сквозь щели, а воздух пропитан запахом смолы, соли и пота. По ночам они слышали, как крысы скребутся в трюме, а днём — как волны бьются о борт. Но это было их убежище. Здесь, лёжа на койках после тяжёлого дня, они делились историями: Джованни рассказывал о генуэзских рынках, где торговали шёлком, Никос — о критских горах, где пастухи поют под звёздами. Бывало, что они просыпались в обнимку, запросто приспосабливаясь к тесноте. За два года они стали почти братьями. Джованни учил Никоса итальянскому, а тот его — греческим. Иногда, когда шторм качал корабль, они прижимались друг к другу в темноте, чтобы не свалиться с койки. Смутная нежность друг к другу заставляла иногда как будто случайно дарить короткие ласки друг другу: поглаживать, расходясь в проходах, шлёпать, проходя мимо друг друга. В первое время совместного плавания их смущали утренние реакции молодых юношеских организмов. Никос как-то застал спящего Джованни трущимся своей выпуклостью о свои бёдра. Быстро и по-деловому парни руками сбрасывали друг другу напряжение, к концу двух лет и вовсе перестав смущаться, принимая это за обыденный дружеский долг. Работа их была разной, но самую важную делали матросы. Юнгам доставались вспомогательные дела — тяжёлые, грязные и бесконечные. Джованни, более ловкий в высоте, отвечал за паруса и верёвки. Ему поручали чинить паруса, пришивать к ним концы и сплетать оборванные лини. Его руки покрылись мозолями, а спина — загаром от солнца. Никос же был приставлен к камбузу и палубе: помогал коку чистить котлы, скрёб деревянные доски палубы песком и водой, таскал бочки с пресной водой из трюма, следил за крысами и иногда помогал боцману с починкой снастей. Оба вставали до рассвета, когда боцман бил в колокол. Завтрак — кусок сухаря, размоченного в вине, и глоток солёной воды. Потом — работа до заката. Обед — похлёбка из солонины и сухофруктов. Ужин — то же самое, если повезёт. По вечерам, если море было спокойно, они сидели на палубе у фальшборта, глядя на звёзды, и мечтали о земле: Джованни хотел когда-нибудь открыть свою таверну в Генуе, Никос — вернуться на Крит и жениться на девушке из деревни. Это плавание началось удачно. Из Алжира вышли с попутным норд-вестом. Африканский берег исчез за кормой через два дня — золотистые дюны, минареты и пальмы растворились в голубой дымке. Море было ласковым: волны размером с ладонь, небо безоблачным. Команда — двадцать пять человек, все грубые, загорелые, с татуировками на руках и шрамами от сабель — работала слаженно. Капитан Рицци, высокий мужчина с седеющей бородой и шрамом через щеку, стоял на юте, сжимая штурвал, и иногда бросал матросам приказы. «Эй! Не спать на реях!» — рычал он громко, но без злобы. Старый боцман по прозвищу Клык, учил юнг узлам и ругательствам на пяти языках. Дни сливались в один: солнце палило, кожа трескалась, соль въедалась в раны. Юнги выполняли свои обязанности молча, но вечером в каюте оживали. Однажды ночью, когда корабль уже миновал Сицилию и входил в Ионическое море, Джованни шепнул другу: - Знаешь, Никос, если доберёмся до Греции, я куплю тебе новую рубаху. Заменишь эту рвань. Никос рассмеялся тихо: - А я тебе — критского вина. Чтобы не забыл, как пахнет земля. Два года закалили их, сделав крепкими духом. Их тела, лишённые жира, блестели от пота под солнцем, мышцы рельефно проступали под кожей, когда они тянули канаты. Никто на корабле не трогал их — юнги были под защитой капитана, как талисманы удачи. Но на середине пути, когда до Греции оставалось дней десять хода, а берегов ещё не было видно, случилось то, чего всегда боятся даже самые бывалые моряки. Ветер стих. Сначала он просто ослаб, паруса обвисли, как мокрые тряпки, а потом — пропал совсем. Штиль — нет страшнее слова для любого моряка. Даже шторма не пугали команду так, как штиль. Почти все за свою жизнь повидали мёртвые корабли, попавшие в длительный штиль. Море стало зеркалом: гладкое, тяжёлое, отражающее небо, как расплавленное олово. «Сирены» замер на месте, перестав даже покачиваться на воде. Солнце жгло немилосердно. Неподвижный воздух, пропитанный запахом гниющей солонины из трюма, стоял в трюмах и на палубе. Сначала команда даже шутила. Нервно, нарочито смеясь. - Боги решили дать нам отдых! — кричал кок. Но шли дни — второй, третий, четвёртый... Вода в бочках портилась, еда заканчивалась. Рыба почти не ловилась — сети поднимались пустыми. Да и что толку от рыбы, когда на исходе главный запас - пресная вода. Люди начали ворчать, чаще происходили мелкие стычки. Старый матрос по имени Туллио, седой как лунь, с лицом, изборождённым шрамами от пиратских абордажей, рассказал как-то на палубе древнюю легенду, которые многие знали. Теперь она прозвучала вслух. - В Средиземном море живёт Посейдон, — шептал он, — бог, что правит волнами. Но он капризен и иногда засыпает. А просыпается только от молитв невинных юнцов, которые выкрикивают их в море. Тогда он дарует ветер всем кораблям. Но простые молитвы, даже громкие, его не разбудят. Молитвы должны быть громкими от настоящей боли, от чистой муки юных тел — иначе Посейдон их не услышит. Так было в старые времена, когда финикийцы ходили от Гибралтара до Суэца. Юнг привязывали, пороли и заставляли молить. И так ветер возвращался». Слова Туллио разлетелись по кораблю, как искры. Люди начали смотреть на юнг с странным блеском в глазах. Капитан Рицци сначала отмахнулся: «Суеверия для баб!» Но на шестой день штиля даже он побледнел и задумался. Корабль дрейфовал неизвестно куда. Запасы пресной воды на исходе. А на седьмой день, когда солнце уже клонилось к закату, а море всё так же молчало, капитан созвал команду на ют. — Мы попробуем старый способ, хуже не будет. — Сказал он хрипло. — Бог моря услышит. Юнги! Джованни, Никос — на палубу! Сердца парней упали. Они стояли в своей каюте, когда боцман Клык открыл дверь: — Слышали приказ капитана. Шевелитесь. Джованни сжал кулаки, Никос побледнел, но оба вышли, приказ был нерушим, даже если капитан потребовал бы их жизни. Палуба была полна: вся команда выстроилась полукругом. Солнце садилось, окрашивая море в кровавый цвет. В центре, на юте, лежали мотки толстых канатов — мягкие, но прочные, сложенные в кучу высотой по пояс. - Раздевайтесь, — приказал капитан, не глядя в глаза. — Бог должен увидеть наготу невинных. Юнги замерли на миг, но поняли, что отступать некуда. Джованни первым стянул рубаху — худое тело блеснуло в лучах заката, рёбра проступали ясно, живот втянут. Штаны последовали за ней. Никос, мелко дрожа от ужаса перед предстоящим, последовал его примеру. Оба стояли голые, кожа покрылась мурашками несмотря на жару. Их узкие бёдра, плоские животы и длинные ноги выглядели беззащитными под взглядами двух десятков мужчин. На палубе стояла гробовая тишина. Предстоящий ритуал был страшен, но отчаяние команды требовало использовать любой, даже призрачный шанс. Боцман и два матроса схватили их. Джованни уложили первым на мотки канатов — животом вниз, так что тело согнулось в дугу, зад высоко поднялся, а голова свесилась вниз. Тонкие лини обмотали вокруг запястий и щиколоток, привязав к железным кольцам на палубе. То же сделали с Никосом рядом — их бёдра почти касались. Оба теперь были полностью открыты, спины выгнуты, половинки напряжены и беззащитны. Канаты впились в кожу, но матросы знали своё дело: узлы были затянуты ровно на столько, чтобы парни не вырвались. - Читайте молитву, — приказал капитан. — вы знаете её. После каждого повторения по три удара каждому. Кричите громче — бог услышит ваши голоса. Старая кожаная девятихвостка была знакома каждому на этом судне — Боцман был жёсткий и периодически тому или другому доставался хлёсткий удар этим орудием дисциплины. Но теперь юнгам предстоит узнать пределы боли с помощью этой плётки. Юнги одновременно набрали воздуха в грудь и затянули дрожащими голосами: «Великий Посейдон, владыка глубин, услышь нашу молитву и даруй нам ветер!» Первый удар для Джованни пришёлся на слово "ветер". Резкий, хлёсткий, он обжёг беззащитную плоть. Кожа мгновенно вспыхнула красным. Он закричал — высокий, пронзительный вопль боли, выплёскивающий такое важное сейчас слово. Следом услышал страшный свист Никос. Его крик был чуть ниже, но в голосе было не меньше отчаяния, чем у Джованни. Плеть оставляла тонкие багровые полосы, жгучие, как огонь. Ягодицы горели, мышцы дрожали. Пауза на несколько минут. Слишком длинная для того, чтобы страх насквозь пропитал умы юношей, и слишком короткая, чтобы боль хоть немного утихла. Голоса стали тоньше: «Великий Посейдон...» Удары, крики. Первый удар, отчаянное "...тер!". Второй - "А-А-а-а-а-а". Третий. Потом уже другой другой голос отчаянно зовёт Посейдона. Время остановилось. Боцман делал паузы, но голоса должны звучать постоянно, и они звучали. Час стал вечностью. Каждый цикл — молитва и свист плётки. Боцман считал вслух «Раз! Два! Три!» — и плеть пела голосами юнг. Задницы превратились в сплошное месиво из багрово-красного и фиолетового. Кожа лопалась в местах, кровь каплями стекала по бёдрам. Они кричали так, что голоса срывались — Джованни выл, Никос рыдал, но слова молитвы неслись к морю из пересохших глоток. Слёзы текли по щекам, пот заливал глаза. Тела дёргались в путах, худые мышцы напрягались до предела. Команда стояла молча, некоторые шептали молитвы вместе с ними. Солнце село, но страшную сцену осветила серебром луна. Тридцать молитв. Голоса были едва слышны, крики стали хриплыми стонами. Зады опухли и горели нестерпимо. Джованни чувствовал, как каждая мышца в теле дрожит, как боль проникает в кости. Никос шептал молитву сквозь зубы, думая только о ветре — о том, как это спасёт их всех. Боцман опустил плеть. Юнги висели на канатах, едва дыша, тела покрыты потом и кровью. Юные задние бугры пылали, как раскалённые угли. И тогда — лёгкий порыв. Снова тишина, ведь на палубе замерло даже дыхание людей. А потом опять, такой слабый, но такой долгожданный порыв. Паруса дрогнули. Ветер! Он пришёл с запада, слабый, но настоящий. Юнг отвязали. Они упали на палубу, не в силах стоять. Кок принёс воды, старый матрос, который был кем-то вроде доктора, нанёс на раны мазь из жира и трав. В каюту их отнесли на руках. В своей нише они лежали на животах, прижимаясь друг к другу плечами. Боль была адской, но они слышали как крепчал ветер. Спустя ещё час волны зашевелились. Команда заревела от радости. «Посейдон услышал!» — кричали матросы. Без приказа команда рассыпалась по реям, поправляя паруса, чтобы не пропустить ни одного грамма той силы, что вернёт их на землю. Корабль набирал ход. «Мы сделали это, — прошептал Джованни, сорванным голосом. — Бог услышал наши крики». Никос кивнул, слёзы всё ещё блестели в глазах. - Да, скоро увидим землю. Не сговариваясь, юнги приблизили свои губы друг к другу и первый, несмелый поцелуй родился, смывая муки двух тел. Никос и Джованни чувствовали на губах слёзы той боли, которую они прошли вместе. Этот поцелуй, которым они только облегчали друг другу боль, продолжится новыми поцелуями, наполненными уже другими чувствами, более смелыми и глубокими. Постепенно несмелые ласки, так облегчавшие жар их задов, становились всё смелее и отчаяннее. Этот вечер изменил всё. И, хотя парни сегодня ещё не скрепили свою любовь телесными проникновениями, они наконец дали волю смутным чувствам, которые долго зрели внутри. На следующий день ветер усилился до свежего бриза. Паруса наполнились, «Сирены» летел вперёд. Юнги, хоть и с трудом двигались, вернулись к работе — осторожно, в старых штанах, под которыми ягодицы горели при каждом шаге. Команда теперь смотрела на них с уважением, как на святых. Капитан лично дал им по лишнему куску солонины. Остаток пути прошёл в лёгком ритме обычных дел. Они ласкали друг друга по ночам в каюте, отчаянно пытаясь выразить новую близость. Произнесли друг другу наконец тихие слова любви, пробовали новую чувственность своих тел. Через шесть дней показались греческие берега — белые скалы, оливковые рощи. В Пирее их встретили с почётом. Юнги сошли на берег, хромая слегка, но с гордо поднятыми головами и с двойной платой в карманах. Они уже могли шутить о той боли, и о том, как крики двух юнг спасли корабль. Джованни пожелал: - В следующий раз пусть бог обойдётся без плети. А Никос улыбался: Но мы выжили. Вместе, как всегда. Их будущее уже не мыслилось им отдельно друг от друга. И на внезапно возникший вопрос: наймутся ли они снова на "Сирены" они не задумывались. Конечно! Вместе мы выдержим любые испытания. Их тела заживали, но память о том часе на палубе осталась навсегда — как доказательство, что даже самые слабые могут призвать богов. А море, спокойное и вечное, продолжало хранить свои тайны. И где-то в глубинах Посейдон, возможно, улыбался, вспоминая громкие крики двух юных голосов.