«Забери меня в свою глубину»

Воздух в студии звукозаписи был густым, почти осязаемым, пропитанным усталостью и несведённым вокалом. Чонгук откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. Сквозь тонкую перегородку доносился сдавленный кашель Чимина — третий за последний час. Звук, похожий на надлом ветки, заставил Чонгука сжать кулаки. Он впился ногтями в ладони, пока боль не прояснила сознание. Они работали над альбомом, который должен был стать новой вехой. И каждый шаг вперёд давался ценой маленькой смерти — смерти сна, покоя, простого права на слабость. Чонгук чувствовал это на себе, видел в сутулых плечах хёнов, в потухшем взгляде Намджуна. Но острее всего — в Чимине. Парень сидел в соседней комнате, сгорбившись над текстом, и свет монитора выхватывал из полумрака его бледное, почти прозрачное лицо и пепельно-белые волосы, уложенные в беспорядке. Блонд, который когда-то казался дерзким заявлением миру, теперь выглядел хрупким, как первый иней, готовый растаять от прикосновения. Чонгук наблюдал за ним через стекло, и что-тотёмное и беспомощное клокотало у него внутри. Желание разбить это стекло, ворваться, схватить его за плечи и крикнуть: «Хватит! Остановись!». Но он не двигался. Они были приручены годами дисциплины, расписаний, долга. Даже любовь их, глубокая и тихая, научилась существовать в этих строго очерченных границах. Чимин вышел, потирая переносицу. Его глаза, обычно превращавшиеся в лунные серпы от улыбки, были тусклыми. — Не идёт, — голос его был хриплым от напряжения. — Звучит... плоско. Как будто я просто произношу слова. — Ты устал, — сказал Чонгук, и его собственный голос прозвучал неестественно мягко, почти шёпотом. — Все устали, — отмахнулся Чимин, но его взгляд скользнул по лицу Чонгука, задержался на пирсинге в его нижней губе — маленьком серебряном, который Чонгук сделал как личный вызов, как напоминание самому себе, что под покладистой внешностью «Золотого Макнэ» живёт кто-то другой. Кто-то с зубами и когтями. — Пойдём домой? Уже поздно.

***

Их «домом» в Сеуле уже много лет была смежная пара апартаментов. Пространство, где границы стёрлись настолько, что Чонгук часто засыпал на диване Чимина, а Чимин брал его толстовки, не спрашивая. Но сегодня тишина между ними была иной — не комфортной, а натянутой, как струна перед разрывом. Чимин молча заваривал чай на кухне. Его движения были отточенными, красивыми даже в быту, но Чонгук видел мелкую дрожь в пальцах, когда тот ставил чашку на стол. — Малыш.. — начал Чонгук, стоя у окна и глядя на ночной город, усеянный огнями-булавками. — Не надо, Чонгук-а, — прервал его Чимин. — Не надо говорить, что всё будет хорошо. Что я справлюсь. Я не справляюсь. Я чувствую себя... пустым. Как будто я выдавливаю из себя последнее, а на выходе — ничего. Ни эмоций, ни истины. Одна техника. Он говорил, глядя в свою чашку, и голос его дрогнул. Это была та самая трещина в безупречном фасаде, которую Чонгук одновременно жаждал и боялся увидеть. Он обернулся. Свет от торшера падал на Чимина, отбрасывая длинные тени под глазами. Он казался таким одиноким в центре этой просторной, дорогой гостиной. Таким прирученным собственной необходимостью быть совершенным. И тогда Чонгук почувствовал, как внутри него что-то трещит, ломается. Нежность, смешанная с яростью — яростью за того, кого он любил, за того, кого заставляли сомневаться в своей светоносной сути. Он сделал шаг, потом ещё один. Не было плана, не было слов. Было только животное побуждение. Он подошёл и, не говоря ни слова, опустился на колени перед сидящим Чимином. Охватил его руками за талию и прижался лицом к его животу, скрывая своё выражение. Чимин вздрогнул от неожиданности, его пальцы замерли в воздухе, а затем медленно, неуверенно опустились на чёрные, непослушные волосы Чонгука. — Что ты... — начал Чимин. — Молчи, — прошептал Чонгук, и его голос, приглушённый тканью свитера Чимина, звучал хрипло, по-звериному. — Просто... молчи. Он дышал, чувствуя под щекой тепло тела, лёгкую дрожь. Он вдыхал его запах — сладкий аромат ткани, горьковатый оттенок усталости, родную, знакомую до боли ноту кожи. И это простое, физическое присутствие было якорем в бушующем море его собственных эмоций. Он не предлагал решений. Не давал пустых обещаний. Он просто был. И в этом молчаливом признании чужой боли была первобытная, дикая честность. Руки Чимина медленно вплелись в его волосы, сначала нежно, потом с возрастающей силой, как будто он цеплялся за единственную шлюпку в тонущем мире. Его дыхание сбилось, и Чонгук почувствовал, как по свитеру расползается влажное пятно. Чимин плакал. Беззвучно, отчаянно, наконец-то позволяя себе эту слабость. Они просидели так, кажется, вечность. Два уставших зверя в логове, залитом искусственным светом мегаполиса, нашедшие в тишине и темноте друг у друга то, чего не могли найти в себе поодиночке — разрешение не быть сильными. Когда слёзы иссякли, Чимин откинулся на спинку дивана, глаза красные, но чистые. Чонгук поднял голову, их взгляды встретились. И в тёмных, почти чёрных глазах Чонгука Чимин увидел не жалость, не испуг, а бездонное понимание. Понимание той самой тьмы, что грызла его изнутри. — Я... я боюсь, — признался Чимин шёпотом, впервые озвучивая этот страх. — Боюсь, что во мне больше не осталось ничего настоящего. Что я — всего лишь набор привычек и отработанных движений. Чонгук медленно поднялся, сел рядом, не отпуская его талию. Его пальцы впились в ткань свитера. — Тогда давай найдём это настоящее, — сказал он, и в его голосе зазвучал низкий, решительный оттенок. — Не в свете. Не на сцене. А там, где его прячут. В глубине. Он прикоснулся пальцем к груди Чимина, прямо к сердцу, а затем к своей. — В нашей глубине. Той, что страшная, неудобная, дикая. Как животные. Без масок. Чимин смотрел на него широко раскрытыми глазами, в которых отражался весь смятённый мир. И тогда Чонгук произнёс фразу, которая витала в воздухе с самого начала, фразу, что была и ключом, и пропастью: — Забери меня в свою глубину, Чимин-а. И позволь мне забрать тебя в свою. Позволь мне увидеть всё. И позволь себе увидеть меня. Всю тьму. Всех демонов. Всю эту... животную суть, которую мы так старательно прячем. Это было не любовное признание. Это было нечто большее. Приглашение в самое сердце тьмы, с верой, что только там они смогут отыскать друг для друга свет. Чимин долго смотрел на него, а потом медленно, как будто сквозь толщу воды, кивнул. Это был самый незначительный и самый значительный жест в его жизни.

***

Тишина после бури была густой и медовой. Они лежали, сплетённые, как корни одного дерева, и Чимин лениво водил пальцами по влажным завиткам на затылке Чонгука. Тот в ответ издавал довольное урчание, больше похожее на мурлыканье большого кота, и притянул его ближе, зарываясь носом в шею. — Воняешь потом, — пробормотал Чимин, не пытаясь вырваться. — Ты тоже, — беззлобно парировал Чонгук и оставил на его ключице нежный, почти невесомый поцелуй. Потом ещё один. И ещё. Целая россыпь поцелуев, которые были полной противоположностью недавней ярости. Чимин закрыл глаза, позволяя этой нежности смыть последние следы напряжения. Он обнял Чонгука крепче, прижавшись лбом к его груди, слушая ровный, набирающий силу стук сердца. Это был самый любимый звук на свете. — Знаешь что? — тихо сказал Чонгук, его губы шевелились у виска Чимина. — М-м? — Я тоже устал. Просто… не знал, как сказать. Это простое признание растаяло последнюю льдинку где-то глубоко внутри. Чимин ничего не ответил, просто крепче сжал его в объятиях. Они так и пролежали бы неизвестно сколько, растворяясь в этом тихом единстве, если бы не… «Ви-и-ибр! Ви-и-ибр!» Два телефона, лежащие на полу среди разбросанной одежды, синхронно задрожали, нарушая идиллию. Чонгук недовольно застонал, зарылся лицом в спину Чимина. — Игнорируй… — Не могу, — буркнул Чимин, уже наполовину проснувшийся от этого настойчивого жужжания. — Моя рука у тебя в плену. Чонгук с неохотой разжал объятия, и Чимин, потягиваясь, сполз с кровати. Он нащупал свой телефон среди джинс и футболки. На экране горело уведомление из группового чата «Бантан» от Тэхёна. Чонгук, привстав на локте и протирая сонные глаза, уже открыл своё сообщение. Он фыркнул, но в уголках его губ заплясала улыбка. — Что? — спросил Чимин, поднимаясь обратно на кровать и невольно прилипая к Чонгуку боком, чтобы посмотреть на его экран. Там было видео. Короткое, на несколько секунд. Снято, судя по всему, ещё до того, как страсти накалились — они сидели в студии, споря о какой-то аранжировке. Чимин что-то горячо доказывал, размахивая руками, а Чонгук, насупившись, смотрел в пол. И тут Тэхён, сидевший сбоку, незаметно для них наложил поверх кадра смешные фильтры: Чимину — развевающуюся мантию супергероя и молнии из глаз, а Чонгуку — огромные надутые щёки хомяка и пар из ушей. Сверху летали стикеры с сердечками и надписью «Любовь-морковь». Под видео Тэхён написал: Яичко Мими: Нашёл в архивах. Прелюдия к сегодняшней симфонии. Выглядели эпично! P.S. Надеюсь, к финалу звучало гармоничнее?) Чимин фыркнул, потом рассмеялся, положив голову на плечо Чонгуку. — Щёки хомяка… Это жестоко. Но справедливо. Чонгук покраснел, но тоже улыбался, глядя на своё раздутое стикерами лицо. Он взял телефон Чимина, посмотрел на свой экран, а потом начал что-то быстро печатать большими пальцами. — Что ты пишешь? — заинтересовался Чимин, пытаясь заглянуть. Чонгук не дал, лишь хищно ухмыльнулся. Через секунду на телефон Чимина пришло новое сообщение в том же чате. От Чонгука. Это был старый скриншот — Тэхён, заснувший в студии с открытым ртом и в обнимку с гитарой. Подпись: Гукки: За каждый следующий мем про меня — по одной редкой фотке из архива. У меня их много. Выбирай, хён. Сразу же пришёл ответ от Тэхёна: «ЭТО ШАНТАЖ!!». И следом, через секунду: «…ладно, по рукам. Но видео всё равно смешное». Чимин закатился смехом, беззвучно трясясь плечами. Он выронил телефон и обернулся к Чонгуку, обнимая его за шею. — Господи, какие же мы все дураки, — прошептал он, притягивая его за крепкую шею и целуя. Смеясь прямо в губы. Поцелуй получился смешным и неловким — оба слишком широко улыбались. Но от этого не менее сладким. Чонгук ответил, обняв Чимина за тонкую талию и притянув его ближе, уже без намёка на агрессию, только с игривой нежностью. — А знаешь, что теперь? — прошептал Чонгук, отрываясь на миллиметр и потираясь своим носом с чужим. — Что? — Теперь мы можем это делать без дурацких ссор, — он снова поцеловал его, уже глубже, медленнее. — И без злости. Просто потому что хотим. Чимин ответил ему, запустив пальцы в его волосы. Это было «да». И «конечно». И «я тоже». Всё сразу. Они целовались ещё долго, лениво, с перерывами на смех и дурацкими комментариями о видео Тэхёна. Потом просто лежали, обнявшись, и Чимин думал, что это, наверное, и есть тот самый «выдох». Долгий, полный, очищающий. Когда всё ненужное уходит, и остаётся только вот это — тёплая кожа под ладонями, смешные сообщения в телефоне, довольное урчание где-то в груди и полная, абсолютная уверенность. Они были в своём маленьком, только что созданном мире, где даже старые споры, присланные в виде мема, казались теперь милыми и смешными. И торопиться им было некуда.