парковка

это происходит после школы, на парковке. билли ждёт макс, но её нет уже полчаса, и время течёт не так, как обычно, – оно застывает, превращается в густую, липкую смолу, в которой увязает каждая мысль. он зол. он зол на неё, на отца, на этот город, который душит своими прямыми улицами и одноэтажными домами, на всё, что имеет право существовать, пока он стоит здесь, в этом чаду бензина и раскалённого асфальта. харрингтон возникает из ниоткуда – словно материя сама вытолкнула его наружу, чтобы поставить точку. он встаёт напротив, и в его тени, падающей на потрескавшийся бетон, билли чудится чей-то злой умысел. — убери свою машину, — говорит стив. — ты блокируешь выезд. — пошёл нахуй. — билли. шатен произносит это имя так, будто они знакомы сто лет. будто это имя – просто слово, обычное, человеческое, а не кличка, которую отец выплёвывает с ненавистью, сжимая кулаки. в голосе харрингтона нет ни капли того презрения, к которому привык билли, – и это хуже всего. это звучит как зацепка, как верёвка, брошенная тонущему, и от этого хочется разорвать её в клочья. билли срывается. мир сжимается до кулаков, до хруста суставов, до солёного привкуса на губах. он бросается на стива, и они падают на асфальт, и это падение длится вечность – пока спина харрингтона не встречается с горячим, шершавым покрытием. он бьёт, и стив бьёт в ответ, и это не та драка, что была раньше, не тот дешёвый театр с показательными ударами. это нечто первобытное, слепое, где лица исчезают, превращаясь в смазанные пятна, а звуки – в сплошной пульсирующий шум. остаётся только боль – живая, горячая, текучая – и желание сделать больнее, умножить её, передать другому, как эстафетную палочку. они встают. падают. снова встают, шатаясь, будто земля под ними потеряла устойчивость. дыхание сбито, металлический привкус крови заполняет рот, но тело не слушается, продолжает двигаться само, по инерции, по древнему закону, который сильнее рассудка. билли хватает стива за волосы. пальцы вцепляются в каштановую густоту – в эти пряди с медным отливом, которые всегда казались слишком мягкими, слишком ухоженными для этого города, для этой драки, для всего. волосы скользят между пальцами, но он сжимает сильнее, почти вырывая с корнем, и чувствует, как под его хваткой напрягается чужая шея, как стив дёргается, пытаясь высвободиться, но хватка мёртвая, железная, от которой не уйти. он тащит. шаги тяжёлые, рваные – стив упирается, но билли сильнее, в нём сейчас столько ярости, что она заменяет мышцы, заменяет кости, заменяет всё, что оставалось человеческого. они пересекают парковку, и каждый шаг отдаётся в позвоночнике глухим, далёким стуком. мир сужается до туннеля: впереди – стена школы, фонтанчик у входа, сзади – сопротивление, которое нужно сломать. питьевой фонтанчик вырастает перед глазами медленно, как всё в кошмаре. он старый, кафельный, с облупившейся эмалью и ржавым подтёком у основания, похожий на алтарь, на который ведут тушу для жертвоприношения чему-то высшему. билли не думает об этом. мысли сгорают, едва успев родиться. остаётся только цель: чтобы этот звук прекратился. чтобы харрингтон замолчал. чтобы голос, который произнёс его имя без ненависти, навсегда затих. — сука, — рычит стив, цепляясь за его руку, пытаясь найти точку опоры. — сука, отпусти! билли не отпускает. он разгоняет чужую тяжесть – чувствует, как тело харрингтона подаётся вперёд по инерции, как напряжение достигает предела, как в этот самый миг где-то внутри щёлкает последний предохранитель, – и врезает головой о край фонтанчика. в этот момент мир распадается на составные. сначала – сопротивление. кафель встречает чужой лоб с тупой, неумолимой твёрдостью, и билли чувствует этот удар кончиками пальцев, держащих за волосы. вибрация идёт вверх по руке, до локтя, до плеча, до самого основания черепа, и где-то там, в глубине, отзывается эхом. потом – звук. мокрый. глухой. такой, какой бывает, когда мякоть фрукта ударяется о камень. но это не фрукт. и звук этот не должен существовать в мире, где есть дыхание, голоса, шум проезжающих машин. он вырывается из другого измерения — того, где всё непоправимо. звук длится дольше, чем должен, он растягивается, как резина, и никак не хочет заканчиваться. а потом – тишина. не та тишина, которая бывает после грозы, чистая и облегчённая. другая. ватная. она заполняет пространство мгновенно, заливает уши, рот, лёгкие, не даёт сделать вдох. билли слышит, как бьётся сердце – своё, где-то под рёбрами, – и этот звук кажется неестественно громким, почти неприличным. и в этой тишине – движение. тело стива теряет жёсткость. это происходит не сразу, не рывком, а медленно, как песок сквозь пальцы. ноги подкашиваются – сначала одна, потом другая, – и харрингтон начинает сползать вниз, увлекая за собой руку билли, которая всё ещё держит мёртвой хваткой каштановые волосы. он сползает по стене, оставляя на белом кафеле тёмное пятно, которое расползается в стороны, как корона, как крылья, как цветок, распускающийся в ускоренной съёмке. кровь. она появляется из ниоткуда и заполняет всё. она течёт из рассечённой головы, заливает лоб, глаза, щёки, губы, подбородок, капает на воротник куртки, на белую футболку, на асфальт под ногами. у неё густой, почти чёрный оттенок в вечернем свете, и она движется неторопливо, с какой-то жуткой грацией, находя новые пути по коже, по складкам одежды, по кафельной плитке, где уже собирается в маленькие лужицы. билли смотрит, как эта красная река заливает лицо харрингтона, и не может узнать его. это уже не тот стив, который полчаса назад стоял напротив с наглой улыбкой. это не тот стив, который бил его в ответ, не тот, который произнёс его имя тихо, почти нежно. это маска. гипсовая маска, по которой течёт что-то живое, горячее, чужое. пальцы разжимаются сами. волосы выскальзывают из кулака, оставляя на ладони ощущение тепла и влаги. руки опускаются вдоль тела, тяжёлые, как камни. он стоит и смотрит, как стив лежит у его ног, свернувшись на боку, как голова запрокинута под неестественным углом, как ресницы не вздрагивают. — стив? голос чужой, хриплый, будто не его. тишина. — стив! никто не отвечает. только кровь продолжает свой путь, медленно, упорно, заливая трещины в асфальте, добираясь до носков его ботинок. билли не помнит, что было потом. память выжигает всё, оставляя только обрывки: как он бежал к телефону в школе, и ноги казались чужими, ватными; как набирал 911, и пальцы, которые за секунду до этого сжимали чужую жизнь, не слушались, соскальзывали с кнопок; как голос дрожал, разрываясь на части, и он не мог остановить эту дрожь, не мог сделать его ровным, спокойным, нормальным. он помнит, как сказал адрес, как сказал, что человек упал, ударился головой, что он почти не дышит. он не сказал, что это он сделал. эти слова застряли где-то в горле, острые, как осколки стекла. он помнит, как приехала скорая, как красные огни разрезали вечерние сумерки, как они уложили стива на носилки, и голова харрингтона беспомощно запрокинулась, и билли показалось, что он слышит тот самый звук – мокрый, глухой – снова. билли помнит, как стоял на парковке один, и руки его были в крови. чужая кровь застывала на костяшках, забивалась под ногти, и он смотрел на неё, чувствуя, как мир вокруг рассыпается на куски, которые невозможно собрать. дома он смывает её под холодной водой. вода кажется ледяной, но он не чувствует холода. кровь сворачивается на пальцах, стекает в раковину розовыми ручьями, кружит в водовороте у слива, и он смотрит на этот танец, не в силах отвести взгляд. ему кажется, что вместе с водой уходит что-то ещё – что-то, что держало его на поверхности все эти годы. он смотрит на свои ладони, чистые, бледные, с набухшими венами, и не чувствует ничего. только глухую, давящую пустоту внутри, как в колодце, в который бросили камень, но так и не услышали всплеска. — где макс? — спрашивает мачеха из кухни, и её голос кажется далёким, едва различимым, как из-под воды. — не знаю. харгроув идёт в свою комнату, закрывает дверь и садится на пол. спина упирается в дерево, холодное, неживое. он смотрит на свои руки, которые помнят тяжесть чужого тела, помнят мягкость волос, помнят момент, когда всё оборвалось. они чистые. но под кожей, в каждой клетке, он всё ещё чувствует кровь. она не смывается. она въелась в него, стала частью него, и теперь будет сочиться из всех трещин, которыми покрыта его душа. стив в коме. билли узнаёт об этом от макс. она приходит в его комнату и садится на край кровати. её лицо – бледное, серьёзное, взрослое не по годам, с тенями под глазами, которые делают её похожей на старую фотографию, выцветшую на солнце. — дастин сказал, что стив в больнице, — говорит она. — он в критическом состоянии. врачи говорят, что он может не выйти. билли молчит. он смотрит в потолок, где медленно кружит вентилятор, разрезая неподвижный воздух на ломтики, и слушает, как стучит сердце. каждый удар отдаётся в висках, в пальцах, в том месте под рёбрами, где поселилась тяжесть. — это ты сделал, да? — иди отсюда, макс. — билли. — иди нахуй. голос срывается, и он ненавидит себя за это. он сжимает зубы так, что сводит челюсть, и смотрит, как девочка поднимается, как её тень скользит по стене, как дверь закрывается за ней, отрезая последний кусок света. и тогда, наконец, когда никто не видит, билли закрывает глаза и позволяет себе утонуть. в темноте под веками всплывает лицо харрингтона – не то, залитое кровью, а то, с парковки, за секунду до всего. стив смотрит на него и произносит его имя без привычной усмешки, без вызова, без той брезгливости, к которой билли научился прикладывать броню. просто имя. тихо. почти ласково. и сейчас, сидя на холодном полу, зажимая в себе эту правду, которая страшнее любой крови, билли понимает: он ждал не макс. он ждал, что кто-то – именно этот кто-то – назовёт его не кличкой, не проклятием, а просто – человеком. и когда это случилось, единственное, что он сумел сделать, – разбить этому человеку голову. потому что нежность для него всегда была только предвестием удара. потому что внутри, там, где должно быть сердце, отец выжег всё, кроме этого дикого, невыносимого, не умеющего называться иначе как злостью, желания – быть замеченным, быть названным, быть, быть… и теперь стив лежит в больнице, и, может быть, умирает, и билли впервые в жизни хочет не сломать кого-то, а просто прикоснуться. просто коснуться пальцами его лица, пока оно ещё тёплое. просто услышать, как шатен снова зовёт его, не целясь, не замахиваясь, – и это желание настолько остро, что режет изнутри, острее, чем тот край раковины. и он зажимает рот рукой, чтобы не закричать, потому что плакать его разучили, а кричать – это единственное, что осталось, но сейчас даже на крик нет сил. только стук сердца, который твердит имя, имя, имя, и он ненавидит себя за это так, как не ненавидел никогда. потому что любовь, которую он носил в себе все эти годы, была страшнее любого его удара.