Всему своё время

В дни накануне крупных торговых сделок Дилюку часто приходилось работать до поздней ночи: проверять закупочные сметы и при необходимости вносить в них корректировки, просчитывать финансовые риски и заранее предусматривать возможности их покрытия, составлять план распределения прогнозируемой прибыли и изыскивать иные способы её получения в случае, если сделка сорвётся. Эльзер помогал ему по мере сил и возможностей — в конце концов, он на протяжении многих лет успешно управлял винокурней и таверной самостоятельно, — но Дилюк не желал нагружать его сверх меры. Он и так был обязан этому человеку по гроб жизни за то, что семейное дело продолжало процветать, невзирая на затяжной тёмный период в истории рода Рагнвиндров. Кэйа к ночным бдениям Дилюка относился со снисходительной нежностью. Сам он в торговле и управлении винокурней не смыслил ровным счётом ничего — что было даже забавно, учитывая специфику его работы, — но делал всё, чтобы на столе в кабинете Дилюка регулярно появлялись сытные перекусы и крепкий кофе, а в камине напротив дивана до самого утра горел огонь. Что, впрочем, не мешало Кэйе ворчать из-за тёмных кругов под глазами Дилюка и при первой же подвернувшейся возможности утаскивать его досыпать последние часы до рассвета в постели — чтобы не затекали шея и спина. Дилюк не возражал: ему нравилось чувствовать заботу Кэйи на себе — он всё ещё привыкал заново к этому давно забытому ощущению, — и нравилось, как неловко смущался Кэйа, когда его ловили на том, что он и сам всем этим неприкрыто наслаждался. Поставка хрупкого, легко повреждаемого сырья из далёких сумерских земель уже сама по себе была делом рискованным, но Дилюк не имел привычки пасовать перед трудностями. Плодово-ягодные вина — менее благородные, но более терпкие и насыщенные на вкус, — в последнее время пользовались небывалым спросом, и было бы невероятной глупостью упустить возможность внести больше разнообразия в уже налаженное производство только из страха потерпеть серьёзные убытки при транспортировке. Виноделов из Сумеру Дилюк обхаживал долго и обстоятельно: переписка с ними растянулась почти на год, на подарки — и ненавязчивое предложение ознакомиться с качеством продукции винокурни «Рассвет» — ушло несколько десятков бутылок вина редких сортов. И когда Ламбад, наконец, выказал готовность к сотрудничеству, Дилюк незамедлительно уцепился за этот шанс и отложил в сторону — передал Эльзеру — все прочие дела, сосредоточившись на подготовке к одной из самых важных и крупных сделок последних лет. Он дневал и ночевал в кабинете на протяжении целой недели, с головой зарывшись в сметы, расчёты и многочисленные письма — к Ламбаду и ряду других людей, чьи связи могли поспособствовать налаживанию безопасного транспортного пути через горы Сумеру и Ли Юэ, — и сорвался в путь в то же утро, как закончил с оформлением последних бумаг. Даже с Кэйей попрощаться не вышло — тот вплотную приблизился к завершению одного из порученных ему дел и вот уже несколько дней кряду пропадал на встречах со своими загадочными информаторами. Самым изнурительным испытанием для Дилюка стали вовсе не сложные переговоры, растянувшиеся на несколько дней с перерывами, а дорога туда и обратно. Перенесённый на карты скалистый рельеф между долиной Тяньцу и склоном Гандха на деле ни капли не отражал ужасно неудобную в реальности извилистость и узость горных троп, по которым в будущем предстояло перемещаться обозам с фруктами харра и красноплодником. Деревья в той местности почти не росли, и днём сверху нещадно припекало солнце, а ночевать приходилось на беззащитно открытом пространстве, из-за чего Дилюк почти не спал — так, забывался тревожным сном и вздрагивал от любых хорошо различимых среди камней шорохов. Даже длительные переходы через горы Ли Юэ в своё время не вызывали у него такого острого дискомфорта. Двухнедельная поездка измотала Дилюка так сильно, что по возвращении на винокурню он едва нашёл в себе силы убедиться, что дома за время его отсутствия никаких неприятностей не произошло, добрёл до спальни, рухнул на заправленную постель и забылся крепким сном почти сразу как коснулся головой подушки. Только и успел, что устало огорчиться тому, что Кэйа не вышел встречать его по прибытии — опять бегал по своим очень важным орденским делам. Спалось в безопасности родных стен великолепно, и Дилюк, беззастенчиво отдавшись этому благостному ощущению комфорта, позволил себе отдыхать столько, сколько требовалось его организму. В какой-то момент Дилюк почувствовал на себе мягкие осторожные прикосновения — может, то Кэйа помогал ему избавиться от пыльных дорожных одежд, а может, то Аделинда аккуратно, но ловко вытягивала из-под него одеяло, чтобы укрыть сверху. Дилюк перевернулся на другой бок, подгрёб подушку под щёку и под тихий гул смутно знакомых голосов провалился обратно в сон. В другой раз он проснулся от того, что постель рядом ним слегка прогнулась под дополнительным весом. Дилюк сонно вздохнул, поёжился — в комнате заметно посвежело — и придвинулся ближе к тёплому, почти горячему Кэйе, тут же обвившему его руками.  Когда Дилюк, наконец, проснулся окончательно и осознал себя в пространстве как нечто большее, нежели усталое, отключённое от реальности тело, в спальне помимо него никого не было. За приоткрытым окном пели птицы, где-то в отдалении переговаривались между собой работники винокурни, в пристройке за домом глухо шумели работающие измельчители. Часы на комоде показывали позднее утро — завтрак Дилюк уже проспал, а обед обычно накрывали на пару часов позже. Дилюк потёр ладонями опухшее со сна лицо и сел. Из одежды на нём остались только бельё и рубашка с расстёгнутыми манжетами — возможно, Кэйа пытался снять и её, но столкнулся с трудностями в процессе, и получилось как получилось. Во рту стоял неприятный кисловатый привкус, тело ощущалось липким от пота и грязным от въевшейся под кожу дорожной пыли, распущенные волосы ужасно спутались и тоже нуждались в мытье. Этим Дилюк и занялся — кое-как стащил своё вялое тело с постели и как был, босой и полураздетый, направился в смежную со спальней ванную комнату. На одной из полок уже ждала заранее подготовленная сменная одежда, в наполненной на две трети ванне тихим озером застыла остывшая вода. Дилюк мысленно поблагодарил Аделинду за предусмотрительность, лениво поводил в воде источающей огненный жар рукой и, раздевшись, с удовлетворённым вздохом залез в подогретую ванну. Вылез Дилюк оттуда не раньше, чем почувствовал себя по-настоящему посвежевшим и бодрым. Волосы пришлось промывать дважды, а кожу на плечах и груди Дилюк и вовсе растёр мочалкой до красноты — настолько грязным он себя ощущал после долгих дней в пути. Для столь позднего утра в самом доме было странно тихо. Дилюк заглянул к себе в кабинет, на ходу застёгивая манжеты чистой заправленной в брюки рубашки, убедился, что всю привезённую им из Сумеру документацию бережно сложили в отдельную стопку на рабочем столе, и спустился в гостиную. Беспорядок на диване указывал на то, что Кэйа был здесь совсем недавно. Декоративные подушки он сумбурной кучей сгрёб в один угол, в котором и ютился всё утро, недочитанную книгу бросил раскрытыми страницами вниз, хоть и знал, как не любил Дилюк подобное обращение с книгами из отцовской библиотеки, а наполовину опустошённую чашку с остывающим чаем оставил на краю низкого стола. Куда бы ни ушёл Кэйа, он явно спешил, — обычно он отличался удивительной для его характера аккуратностью. Дилюк уже собирался окликнуть кого-нибудь из прислуги, как из погреба вышла Аделинда с плетёной корзиной в руках. В корзине лежало три бутылки вина, и даже с расстояния в десяток шагов Дилюк без труда узнал в них один из любимых сортов Кэйи. — Господин Дилюк! — обрадовано воскликнула Аделинда. Торопливо заперев погреб, она донесла корзину до обеденного стола, отряхнула свой белоснежный фартук и скромно поклонилась Дилюку в знак приветствия. Сколько бы Дилюк ни пытался отвадить Аделинду от этой дурной привычки, она упрямо настаивала на соблюдении между ними хотя бы минимальной субординации как между хозяином и слугой. Однако стоило ей соблюсти необходимые приличия, и к радости в её голосе примешались строгие ворчливые нотки. — Ох и напугали же вы нас с господином Кэйей, — пожурила она Дилюка. — Проспали почти двое суток без перерыва. Господин Кэйа всё причитал, что этак вы до смерти заработаетесь. — Господин Кэйа склонен излишне драматизировать, — усмехнулся Дилюк. — Я в полном порядке и буду чувствовать себя ещё лучше, если ты подашь на обед что-нибудь вкусное и в меру сытное. Аделинда не выглядела убеждённой — на лбу её залегла хмурая складка, губы поджались в тонкую линию, и всем своим видом она источала готовность спорить о целесообразности таких физических переработок до последнего. В этом они с Кэйей со временем стали удивительно схожи, как и в том, что никому из них Дилюк не умел должным образом противостоять. Но вот Аделинда как будто бы слегка смягчилась, коснулась пальцем своего подбородка, задумалась ненадолго и с улыбкой предложила: — Полагаю, тушёное мясо в яблоках придётся как нельзя кстати. И крепкий горячий чай из ягод закатника. Но если у вас будут иные пожелания… Дилюка такая резкая перемена в её настроении насторожила, но он не любил юлить и оправдываться — особенно перед близкими людьми, которых не хотелось лишний раз расстраивать, — и с готовностью уцепился за шанс избежать нежелательного разговора. Из дополнительных пожеланий Дилюк мог озвучить разве что «двойную порцию» и «побольше», но Аделинда и без того всегда готовила с запасом и приносила добавку по первому же требованию. — Звучит просто прекрасно, — согласился Дилюк. — А где Кэйа? Он ко мне не присоединится? — Господин Кэйа отлучился по срочному делу, — ответила Аделинда, — и велел не ждать его раньше трёх пополудни. Просил передать, если вы вдруг проснётесь до его возвращения, чтобы вы не беспокоились и отдыхали, пока… — Она вдруг смущённо опустила взгляд, и Дилюк заподозрил неладное. Как оказалось, не зря. — Пока у вас есть такая возможность. — Спасибо, Аделинда, — неловко поблагодарил он. — Я буду у себя в кабинете. Не могла бы ты подать обед туда? — Как пожелаете, — кивнула Аделинда, после чего вновь поклонилась, лёгким движением подхватила со стола тяжёлую корзину с вином и скрылась на кухне. Когда дверь за её спиной закрылась, Дилюк устало сжал переносицу — иногда он искренне не понимал, что творилось у Кэйи в голове и как следовало реагировать на его двусмысленные выходки. Перед Аделиндой было немного стыдно, но она, видят боги, за годы работы на винокурне и не такого наслушалась, особенно в те далёкие дни, когда они с Кэйей ещё были подростками. Если бы Аделинда посчитала, что Кэйа позволяет себе лишнее, она непременно сказала бы ему об этом сама, не заботясь о своём номинальном статусе прислуги. Уже в кабинете, устроившись на диване со стопкой документов в руках, Дилюк запоздало догадался, отчего Аделинда столь быстро отступила в своём желании отругать его за небрежное отношение к своему здоровью. Кэйа вернётся в три часа пополудни и отлично справится с этой задачей вместо неё.

* * *

Документы наскучили Дилюку очень быстро — он и так корпел над ними почти две недели без остановки, и даже здоровый двухдневный сон не пробудил в нём желание вновь с головой окунуться в работу. Поданный Аделиндой обед помог ненадолго отвлечься, чай из ягод закатника — взбодрил, однако настроил отнюдь не на рабочий лад. Дилюк посмаковал на языке последний глоток тёплой кисловатой жидкости, отставил опустевшую чашку в сторону и с тяжёлым вздохом откинулся на спинку дивана. В распахнутое настежь окно задувал тёплый, разогретый летним солнцем ветер и с тихим шелестом кропотливо перебирал стопки бумаг на столе Дилюка да дёргал за край прихваченной лентой тонкой шторы из прозрачного тюля. Голоса во дворе на время стихли — все работники разошлись на обеденный перерыв и должны были вернуться к своим обязанностям после четырёх часов дня, когда полуденная жара пойдёт на убыль. Дилюку перерыв не требовался, но и работать решительно не хотелось. Хотелось увидеть Кэйю: за чередой загруженных дней Дилюк почти позабыл, каково это — днями напролёт купаться в его нетерпеливом и жадном внимании. Хотелось поделиться с Кэйей своими успехами — договор Ламбад подписал, и первые поставки из Сумеру ожидались уже в следующем месяце, — и погреться в лучах его неподдельного восхищения. Хотелось обнимать Кэйю, согревать его прохладные руки, пропускать между пальцами его удивительно мягкие волосы, целовать его сухие обветренные губы и дышать ужасным, приторно сладким ароматом его любимого одеколона. Хотелось Кэйю. Всего и прямо сейчас. Но до его возвращения оставалось чуть больше часа и то, при условии, что ничто не задержит его в пути. Дилюк посмотрел на отложенные в сторону документы, скривился и решительно подтянул к себе не проверенную до конца смету расходов на третий квартал. Эльзер постарался на славу — от Дилюка требовалось лишь пробежаться взглядом по каждой графе и убедиться, что всё на месте и в должном количестве. Но цифры отчего-то казались чем-то странным и чужеродным, и в типовом, составляемом по четыре раза на год документе Дилюк не мог разобрать ровным счётом ничего. В конце концов, Дилюк сдался и, оставив смету в покое, сел разбирать накопившуюся за время его отсутствия корреспонденцию. Писем скопилось много: пришли копии предварительных накладных от других поставщиков с просьбой подтвердить все указанные позиции для своевременной отгрузки товара, откликнулись несколько информаторов из Ли Юэ — по старым, отчасти уже не актуальным запросам. Дилюк рассортировал письма на несколько стопок поменьше — в зависимости от срочности ответа, — и со вздохом развернул первую накладную. Если смета ещё могла подождать, то подтверждение поставок — нет. Перебои в производстве всегда влекли за собой определённые убытки, и, пусть для Дилюка они и не стали бы критичными, необходимость в спешке латать внезапно образовавшиеся в бюджете дыры угнетала сама по себе. А Дилюк терпеть не мог, когда что-то шло не по плану. Погрузившись в изучение длинных перечней номенклатуры, Дилюк очень быстро потерял счёт времени. Требовалось не просто прочитать всё от первой до последней строчки, но и сравнить с накладными за предыдущие периоды и той самой злополучной расходной сметой, на которую прежде Дилюку не хватило терпения. Когда послышались приближающиеся к двери знакомые тяжёлые шаги, Дилюк окинул разложенные вокруг бумаги обречённым взглядом — он и треть не успел просмотреть и уже предчувствовал очередные ночные бдения — и принялся собирать их в кучу, не глядя. Всё лучше, чем если Кэйа сам ненароком сметёт их в сторону. — Нет, ну вы посмотрите на него! — громко возмутился Кэйа с порога, всплеснув руками. — Не успел с постели встать и уже опять весь в работе! — Я тоже рад тебя видеть, — фыркнул Дилюк, поднимаясь с дивана. Пока он бегло наводил порядок на рабочем столе, чтобы позже без труда отыскать, что и куда положил, Кэйа щёлкнул дверным замком и расслабленно завалился на нагретое Дилюком место, раскинув руки поверх широкой спинки дивана. Дилюк украдкой взглянул на него — Кэйа хмурился и нервно постукивал пальцами по бархатной обивке дивана — и с усталым смирением приготовился слушать дальше. — Клянусь Барбатосом, — заворчал Кэйа всё тем же возмущённым тоном, — однажды я запру твой кабинет на десять замков и выброшу все ключи в болото. Или проще сразу сжечь все твои бумаги, которые тебе даже сейчас важнее меня? — Он бы так, конечно же, не поступил, и Дилюк лишь тихо хмыкнул в ответ. — Нет, я всё понимаю! — продолжил Кэйа. — Работа есть работа. Но ты уехал, не попрощавшись, и написал мне лишь дважды, да и то оба раза ещё в первую неделю! И что я должен был думать? Пришлось поднимать свои связи в Сумеру, и теперь я ещё и должен остался. А я жуть как не люблю висеть в должниках, Дилюк. — Он хмуро уставился на наблюдавшего за ним с улыбкой Дилюка. — Ты вообще меня слушаешь? И чего ты весёлый такой? Я тут тебя ругаю, между прочим. — Думаю о том, как сильно по тебе скучал, — честно ответил Дилюк. С бумагами было покончено, и больше ничто не мешало ему уделить Кэйе всё своё внимание. Дилюк обошёл стол, прислонился к нему бёдрами и небрежно упёрся ладонями в край. — Даже по твоему ворчанию. Мне жаль, что пришлось уехать, не дождавшись твоего возвращения. И что я мало писал. Даже для орла расстояние оказалось слишком большим, и после второго письма я решил не мучить его долгими перелётами. Теперь вот думаю, что стоило послать третье и предупредить в нём, но тогда все мои мысли были заняты работой. Кэйа изумлённо приоткрыл рот, но так и не нашёлся с ответом. Дилюк же внезапно почувствовал себя совершенно ужасно. Сколько они уже были вместе? Чуть больше трёх лет, если брать в расчёт тот странный затяжной период взаимных попыток понять, чего же они на самом деле ждали от своих с трудом налаженных взаимоотношений. В памяти Дилюка ещё были свежи те дни, когда они с Кэйей только и делали, что изо дня в день причиняли друг другу словесную боль, а после пытались залатать нанесённые и полученные раны неуклюжими проявлениями заботы. Это происходило снова и снова, пока не стало совсем невыносимо. Пока Кэйа однажды не сказал, что с него довольно, он больше так не может, и если Дилюк не может тоже, то, возможно, им и в самом деле стоит просто… отпустить друг друга. Пойти каждый своей дорогой, пока они не доломали даже то маленькое и хрупкое, что умудрились кое-как построить на пепле горьких воспоминаний. Дилюк тогда представил, каково это — потерять Кэйю вновь и опять по своей же вине, — и внутри будто щёлкнуло что-то, повернулось на сто восемьдесят градусов. Он сказал тогда: «Нет». Сказал, что уже сдался однажды, даже не попытавшись поговорить, услышать, понять, и не совершит одну и ту же ошибку дважды. И пока Кэйа недоверчиво щурился, будто искал в его словах подвох, Дилюк просто подошёл и поцеловал его — неуверенно и осторожно, как когда-то давно, в тени виноградника, когда им обоим было по шестнадцать, и они ещё не знали, что любить кого-то всем сердцем бывает настолько тяжело и больно. Они дали другу ещё один, последний шанс. Кэйа в тот вечер долго плакал и бормотал, что так нечестно, он на такое не подписывался, и что Дилюк очень, очень жестокий. А Дилюк крепко обнимал его за подрагивающие плечи и не знал, что делать, — то ли смеяться над тем, как нелепо звучал Кэйа с его обвинениями сквозь всхлипы и шмыганье носом, то ли тоже плакать. Он знал, что дальше будет только труднее, но впервые с тех пор, как когда-то покинул дом и оставил позади всё, что, как ему казалось тогда, более не имело для него значения, чувствовал, что поступил правильно. Что за Кэйю бороться стоило, даже в укор своей гордости. Им обоим было трудно. Кэйа будто ежечасно балансировал на тонкой грани между тем, чего хотел в глубине души, и тем, что считал дозволенным. Делал шаг навстречу — и тут же боязливо отступал на два. Говорил — и часто замолкал на полуслове, кидая на Дилюка настороженные взгляды. Прикасался к нему — и нет-нет, да замирал, словно в ожидании удара в наказание за вольность. Дилюк старался помочь Кэйе переступить через все его страхи, но он и в юношестве был плох в выражении своих чувств, а уж после, проведя четыре года в одиноких странствиях, и вовсе разучился говорить о них как о чём-то важном и значимом. Слишком долго Дилюк был лишь орудием мести — холодным и безразличным ко всему, потому что так надёжнее и безопаснее. Открываться Кэйе, учиться доверять ему, как самому себе, для Дилюка было всё равно, что сдирать с себя кожу заживо. Но Дилюк переступал через себя снова и снова — как и Кэйа, — и это привело их обоих сюда, в сегодняшний день. День, в котором Кэйа всё ещё не понимал, насколько он на самом деле важен для Дилюка. — Кэйа, — тихо позвал Дилюк и разомкнул руки для объятий. — Иди ко мне, пожалуйста. Ты можешь поругаться со мной позже, я выслушаю всё, что ты захочешь мне сказать. Но сейчас я очень хочу тебя обнять. Кэйа смягчился в лице — разгладилась морщинка между бровями, губы тронула слабая, почти робкая улыбка, в глазах мелькнул знакомый игривый огонёк. Слегка наклонив голову набок и смерив Дилюка долгим задумчивым взглядом, Кэйа неспешно поднялся, подошёл к нему и… буквально упал в его раскрытые объятия — привалился к нему всем весом, уткнувшись носом куда-то за ухо, да так и застыл с расслабленно висящими вдоль бёдер руками. — Обнимай, — велел он суровым, чуть насмешливым тоном, мимолётно пощекотав своим дыханием шею Дилюка. — Но если ты думаешь, что сможешь задобрить меня и избежать моего гнева, смею заверить, что ты глубоко ошибаешься. Мной не так-то легко… — Так это в тебе сейчас гнев говорит? — хмыкнул Дилюк, смыкая руки за обтянутой тугим корсетом спиной Кэйи. Мех на его накидке мешался — щекотал лицо и лез в рот и нос, — но Дилюк, так и быть, мог стерпеть некоторые неудобства ради возможности вспомнить, каково это, вновь держать Кэйю в своих руках.  Кэйа шумно вздохнул, пошевелился и обнял Дилюка за талию, да так крепко, что, будь тот хрупкой девицей, мог бы и пары рёбер ненароком лишиться. Он ничего не сказал — ни отшутился в ответ, ни возмутился. Только коснулся губами того места на шее Дилюка, где под кожей чуть чаще обычного бился пульс, и затих. Но для Дилюка и этот нежный, короткий жест прозвучал яснее любых красивых и громких слов, на которые Кэйа бывал горазд даже в самом трезвом своём состоянии. «Я тоже очень сильно скучал, — говорил Кэйа. — Я тоже очень хотел тебя обнять. Я тоже очень ждал нашей встречи». Он нечасто признавался в подобном вслух — возможно, даже реже, чем Дилюк. Не потому, что не умел и не знал, как, а потому, что однажды сказал не то и не в подходящее время и с тех пор боялся своих собственных слов как огня, следы от которого до сих пор носил на своём теле. И каждый раз, когда Кэйа всё же набирался смелости — пусть даже так, не словами, а жестами и прикосновениями, — Дилюк чувствовал себя самым счастливым человеком во всём Мондштадте. Даже если потом Кэйа царапал зубами следы своих же поцелуев — чтобы Дилюк не расслаблялся слишком сильно — и вновь начинал ворчать, будто и не было между ними этого краткого мига нежности. «Всему своё время», — думал Дилюк, прижимаясь щекой к виску Кэйи и лениво поглаживая пальцами длинную тонкую прядь его волос, мягкой волной струившуюся по белоснежному меху накидки. Он не сомневался, что Кэйа, тихо и удовлетворённо сопевший ему на ухо, был полностью с ним согласен.