разве в этом нет хоть капли хорошего?

макс колышет какие-то безусловные пошлости и мерзости где-то у мочки уха норриса, пока левая рука вжимает его в постель. блядство. белые простыни норовят вот-вот сложиться пополам или свернуться в узел. ландо, на деле, и мебель, и все эти косметические дополнения в чужой квартире совершенно не жаль. они занимаются сексом в апартаментах верстаппена далеко не первый, не второй и не третий раз, и всё это становится до боли знакомым. выученные паттерны, одинаковые разговоры и монотонные толчки внутрь. ещё чуть-чуть, и точно достанет оттуда прямо до горла. у ландо до изнеможения и ужаса болят рёбра, когда макс — совершенно не замечая этого, [кажется] — снова наваливается сверху всем корпусом и входит ещё глубже. норрис успевает поцарапать проглоченным хрипом глотку и совсем ненадолго, буквально на мгновение, застонать. это всё давно стало привычкой, превратилось в эдакое показательное порно. с одной стороны, их некому судить. с другой — наверное, так всё же нельзя. нельзя — в соседней комнате этой ёбнуто огромной квартиры плачет ребёнок. ландо всё больше кажется, что у макса случилось что-то гораздо серьёзнее и страшнее рождения лили. хотя бы потому, что нельзя не слышать, как стирается эмаль на его клыках каждый раз, когда после очередного детского всхлипа он стискивает зубы и буквально хрипит норрису в уши. хотя бы потому, что верстаппен за последние месяцы перестал быть на себя похож. ландо думает об этом, пока ему в рот пихают край наволочки, и совершенно не сопротивляется. келли идиотски-ласково воркует с кем-то по телефону, и это тоже, блять, слышно. в этом доме слышно всё, и нельзя позволять себе слишком многое. ландо изо всех сил старается сдерживаться, грызёт ткань, пускает на неё же слюни, но макс — его руки, его ужасно крепкие плечи и абсолютно невозможная, жестокая по своей сути улыбка — делает всё на свете, чтобы спровоцировать его на нечеловеческий крик. это становится особенно остро понятно в тот момент, когда рука верстаппена, не стесняясь, смыкается на его горле и нащупывает определённую, самую чувствительную и опасную этим же точку. нащупывает, сжимает, надавливает. ландо закатывает глаза и по-блядски прикусывает губы, чтобы не сорваться. – издавай, блять, хоть какие-то звуки, чтоб я понимал, что ты до сих пор жив. лили за стенкой в очередной раз заходится в рыданиях, и максу срывает крышу. – прости меня, – хрипит ландо практически жалко и жалобно, когда верстаппен, вновь и вновь вколачиваясь в обмякшее тело перед ним, со всей силы давит норрису на глотку. он успевает только зажмуриться и проглотить несколько слезинок. нет, так нельзя. даже у него хрипит сердце от жалости к этому несчастному ребёнку. даже ему, человеку совершенно чужому, хочется её успокоить. – макс, она плачет. – завали ебало, пока я не придушил тебя окончательно. макс срывается и продолжает втрахивать норриса в постель. так нельзя-нельзя-нельзя. так не должно быть, но ландо даже сейчас — когда особенно тонко чувствует, как крошечная струя чего-то противного ползёт между ног, когда макс совершенно не жалеет его абсолютно жалкое нутро — старается игнорировать происходящее и прощает. ландо прощает; ему ли не знать, как верстаппен изголодался по «нормальному» сексу и прикосновениям за душу; ему ли не знать, насколько макс долго терпел. келли продолжает противно щебетать по телефону, и её голос — всё такой же противный, почти на грани — спасает норриса от потери сознания. – сука, когда ты наконец кончишь уже, – слышится где-то вдали, на останках сознания, прямо у ушной раковины. ландо жмурится и пытается заставить себя остановить это. – давай, блять, ты же слышишь. они точно переходят границы дозволенного, и делают это далеко не впервые. ландо до одури знаком с таким максом, ландо боится и проклинает его, но почему-то каждый раз сюда возвращается. он изо всех сил заставляет себя подумать о чём-то хорошем, кусает губы — или ткань, хуй его знает уже, в самом-то деле — но никак не может кончить. макс бьёт по коже, попадая не на ягодицы, а прямо выше, в область поясницы, и ландо заходится настоящим визгом. руки у верстаппена не железные, но явно в чём-то к ним приближенные. руки у верстаппена не… – кончай сейчас же, – хрипит он в загривок норриса и сам сливает внутрь. ландо хочется выблевать внутренности. – давай, давай. ты же можешь. постарайся для меня хоть раз в жизни. норрис позорно-грязно кончает на простыню и жмурится до слёз в уголках глаз. лили снова рыдает, уже визжит практически в этой блядской колыбельке. максу снова хочется разъебать что-нибудь, лишь бы не слышать этих противных стонов и полного игнорирования со стороны келли. он со всей силы сжимает одну руку на горле норриса, а вторую опускает ниже и давит на член, буквально выдавливая остатки спермы. ландо всхлипывает, но принимает — в глубине души кажется, что это, всё-таки, нормально и правильно. так и должно быть, разве не очевидно? ландо ведь соглашается; соглашается, принимает, молится практически на святой образ макса в своей голове. ландо ведь никто сюда не затаскивает. он сам каждый раз, снова и снова, приезжает и скребётся в дверь, как давно выброшенная собачонка. ландо сам смотрит келли в глаза с вызовом и попыткой в соперничество, ландо сам, не без доли вины, игнорирует лили. он занимает далеко не последнее место в этом театре абсурда и святотатства, если угодно. и он, уж точно, заранее каждый раз со всем соглашается, всё понимает и принимает. как любовь — всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит. за исключением, разве что, в том, что любовью здесь уже как три года не пахнет. макс лежит на нём, продолжая держать руку у сонной артерии, и только ухмыляется, когда слышит со стороны норриса сдавленный, протяжный стон. ландо в состоянии концентрироваться только на обилии жидкостей между ног и на том, что ему, на самом-то деле, совершенно точно нехорошо и противно. – собирайся, – говорит верстаппен на выдохе через пару мгновений, и всё-таки позволяет освободиться. норрис кое-как заставляет себя сдвинуться с места. – мы с келли через час едем на ужин. – меня сейчас стошнит, – говорит ландо в пустоту в ответ и слабо сжимает ладонь в кулак, пытаясь словно ощупать границу, вмиг выросшую между ними. макс смеётся и трёт переносицу. – можно я останусь? минут на десять. мне херово, макс. – прекращай. ты меня всё чаще разочаровываешь. ландо кажется, что его пытаются уничтожить. он совершает над собой последнее — рекордное, может быть, в этой ситуации — усилие и всё-таки встаёт, отчётливо чувствуя желание примагнититься к полу. макс не проявляет ни сочувствия, ни эмпатии, и норрис старается не расплакаться. у него по бёдрам сочится кровь, а ещё ужасно кружится голова и не хватает сил на вдох. ему точно нужно хотя бы немного, но заземлиться. – если ты грохнешься сейчас, я больше не приглашу ведь. ландо кивает и запечатывает-запечатлевает это желание умереть на линии сердца. сжав зубы особенно сильно, он дрожащими, уставшими руками собирает с пола одежду и быстро натягивает бельё. плевать, что простыни уже давно грязные — не ему ведь это отстирывать. наверное, во всём этом есть что-то хорошее. – вы закончили? – слышится голос келли в дверях, и норрис себя проклинает. – макс, мы опоздаем. – побыстрее, окей? ландо сглатывает и кивает. он оказывается в такси буквально за считанные минуты, хотя может дойти и сам. пешком здесь не больше десяти минут, быстрым шагом — может, пять-восемь. ландо смотрит на отвратительно вылизанный монако за тонированными стёклами, слизывает с губ остатки пота и спермы, и глотает всё без единой ухмылки или жалобного всхлипа. он же сам хотел, в конце концов. макс ни разу не принуждал его. макс, может быть, применил бы силу, если бы действительно этого хотел.

***

она так сильно орала тогда макс, это пиздец мне нельзя о таком думать

ты совсем ебанулся, да?

сначала эти ваши встречи посреди гп

потом блять это

ландо, пожалуйста, перестань

ты не хочешь быть с ним.

не решай за меня мне просто девочку жалко так же нельзя она лежит там одна и рыдает, пока он ну либо ебёт меня, либо просто уходит у неё нет нормальной семьи уже сейчас и дальше только хуже

ты, блять, больной

ландо, он изнасиловал тебя

ты вообще в порядке? кровь?

сука

я хочу подать на него в суд уже

не еби мне мозги и не смей. мне понравилось ландо откидывает телефон на коврик в ванной и тяжело вздыхает. противный зуд аккурат между бёдер заставляет только мечтать залезть на стену или исцарапать себе всё тело, лишь бы хоть как-то минимизировать это отвратительное ощущение. он позволяет себе расплакаться, когда замечает под собой лужицу крови. алая, липкая, с небольшими сгустками — она выглядит настолько непривычно изящно на фоне идеально белой ванны, что подобное зрелище хочется либо стереть из памяти, либо эстетизировать. – сука, – срывается с губ, когда ландо всё-таки позволяет себе коснуться очередной раны и граничащих с ней воспалений. ему стыдно, ему ужасно мерзко с самого себя. мерзко с того, как много и долго он жалуется на макса, когда, на деле, виноват во всём сам. в руках оказывается уже вторая пачка сухих салфеток — рулоны туалетки попросту слишком далеко — и норрис стыдливо вытирает кровь, пока её не становится достаточно мало, чтобы перестать драматизировать. он прекрасно знает, что такими их отношения быть не должны. во всяком случае, подобное точно не входило в планы — ландо изначально надеялся исключительно на хорошее. они научились слышать друг друга, даже начали взаимно проявлять нежность, пока не настало противное октябрьское утро, в которое макс, внезапно озверев, вытрахал из него всю душу. они никогда не говорили о причинах, как и о последствиях. ландо стирал тогда кровь с плеч и бёдер, тоже сидя в ванной, но в другой стране — и долго-долго думал потом, что такого [при всём уважении к максу и его чувствам] он всё-таки не заслужил. он узнал, — сильно позже — что причина была в беременности келли. и что макс, таким образом, видимо, пытается сделать что угодно, чтобы её не убить. конечно, келли никогда не славилась чем-то хорошим в их с верстаппеном кругах. ландо привык после встреч и ужинов в лучших ресторанах выслушивать бесконечные жалобы на её глупость и инфантилизм, привык закрывать глаза и кивать на каждое слово, чтобы не продолжать диалог. с недавних пор привык и отдуваться за неё же. во всяком случае, назвать это можно было только так, потому что пике, при всей ненависти макса к её персоне, никогда не сталкивалась с его гневом так часто и остро. ландо проводит очередной салфеткой по ягодицам и чувствует рвотный позыв. снова кровь. на этот раз, кажется, ещё больше. он заранее загадывает, что верстаппен сегодня напишет вечером о том, что ему понравился их секс. что ему нужно ещё [ему всегда нужно больше], что ландо отлично справился и сделал «всё, что от него требовалось». ландо загадывает и пытается представить этот момент так далеко от себя, чтобы макс на расстоянии нескольких километров мог услышать. услышать и хотя бы на две недели забыть его номер. у норриса совершенно нет поводов оправдывать его гнев и буквально происходящее насилие. ему нет смысла продолжать водиться с максом, стелиться под каждый взгляд, прикосновение и слово. ландо всегда может отказать, и верстаппен не посмеет что-либо противопоставить. проблема только в том, что ему действительно нравится это. нравится в какой-то из вселенных, где боль, получаемая от макса, приравнивается к священной. нравится наблюдать за тем, как корёжится от ненависти келли, нравится видеть, что он — лучший из мира сего — вместо собственной дочери выбирает душить-бить-придавливать это жалкое тельце под собой, уродовать его до невозможности и отвращения. ландо нравится быть игрушкой для битья, потому что макс даже издевается над ним исключительно точно. ранит всегда в то место, которое сильнее будет болеть. он проводит остаток дня за просмотром дурацких видео и поеданием мерзкой дешёвой еды, пока макс, судя по сторис, отдыхает вместе с любимой женой в дорогом ресторане. ей, конечно, не нужно знать, что буквально на прошлой неделе ландо там же, но в туалете, ползал на коленях, пока верстаппен снова и снова оттягивал кудри и бил по лицу, заставляя давиться членом. ей не стоит знать, что макс тогда назвал его хорошим и даже поцеловал на прощанье. телефон жалостливо-нехотя вибрирует, оповещая о новых сообщениях. ландо смеётся — нетрудно догадаться, кому он понадобился в столь поздний час.

как твои дела?

сегодня закат странный

много розового, ага я видел. прикольно всё ок

на следующей неделе в пятницу

часов в шесть можешь подходить

я встречу

надолго?

ну, часа на три максимум

потом дела

келли там опять что-то нужно

я понял ты в порядке?

хочется её придушить

её и всех них

всё нормально, но могло быть и лучше

тебя это волнует?

иногда лан, я понял в шесть буду отвезёшь меня в четверг в рест?

окей

счёт на мне

ландо даже улыбается. ни слова о произошедшем. блядский этический кодекс, который всегда чётко срабатывает. макс знает, что нарушение этой границы-стены почти греховно, и потому грызёт себе глотку, лишь бы не сказать лишнего. норрис этим пользуется — если в подобном вообще возможно сыскать выгоду — и старается получать удовольствие. в конце концов, они ведь пойдут в ресторан. разве в этом нет хоть капли хорошего?